Клуб "Голубая лагуна"

«Хотите читайте, хотите нет. Это записи К.Р. и его личный дневник».

      Мелькали разноцветные огни. В клубах дыма на маленькой круглой сцене бойко отплясывали два стройных танцора. На них ловко сидели кожаные брюки в обтяжку, каким-то чудом натянутые на длинные ноги, чёрные галстуки змеились по обнажённым торсам и были заправлены прямо в брюки, а на головах, украшенных буйными чёрными кудрями, красовались лихо сдвинутые набекрень полицейские фуражки.       Толпа возле сцены слаженно дёргалась вместе с танцорами, одобрительно улюлюкая и вздымая вверх руки со стаканами, в которых плескались разнообразные напитки. Барменов в клубе было несколько, и все они трудились не покладая рук, впрочем, как и официанты.       Худому пареньку, в одиночестве сидящему возле стойки бара на высоком табурете, было тоскливо и неуютно.       — «Приходи на мою новую работу…», — ворчал он себе под нос, крутя в руках приземистый стакан с голубоватой жидкостью, — «…здесь весело, скучать не придётся…» Пидоры одни кругом!       И он залпом опрокинул в себя содержимое стакана. Тут же, как чёрт из табакерки, перед ним возник бармен.       — Чё, как? — спросил он, глядя на паренька круглыми, небесного цвета глазами.       Тот в ответ сморщился и покрутил головой, правая половина которой была осветлённой, а левая осталась прежней, тёмно-русой, что придавало ему сходство не то с барсуком, не то с пробником Круэллы Де Виль.       — Это ты ещё не дошёл до нужной кондиции, — с видом знатока сообщил ему бармен, — а что ты, кстати, пьёшь, Дёмыч?       — Да вот, какое-то фирменное пойло «Голубая лагуна», — объяснил паренёк, оказавшийся Дёмой.       — Щас всё будет, — пообещал голубоглазый бармен. — Сейчас я тебе собственное фирменное пойло организую — «Фонтаны Парижа» называется.       Дёма хохотнул, отчего его всегда немного печальные, благодаря опущенным вниз уголкам глаза чуть повеселели.       — Только не говори, что один из ингредиентов — вода из фонтана.       — А может, и так, — многозначительно подмигнул бармен, усиленно тряся шейкером, отчего казалось, что белые облака на голубой футболке, в которую он был одет, быстро-быстро побежали по небосклону.       — Ну ты, Влад, как всегда, — зашёлся в смехе Дёма.       В это время на сцене появилась необычная фигура, встреченная одобрительными криками и аплодисментами публики. На фигуре возвышался пышный рыжий парик, увеличивающий её голову в несколько раз, розовый буклированный костюм состоял из прошитого блестящими нитками и украшенного крупными жемчужными пуговицами жакетика, расстёгнутого так, чтобы максимально продемонстрировать всем внушительное декольте, и коротенькой юбочки, подол которой заканчивался там же, где начинались белые лакированные ботфорты на платформе и ужасающей высоты каблуке.       — И весь вечер сегодня с вами я, мадемуазель Домире! — оглушительно пропищало существо в микрофон. — Мальчики, вы рады?       Толпа загоготала и завопила в ответ.       — Я рада тоже! — сообщила мадемуазель. — И мы начинаем!       Раздались первые аккорды бессмертной «I Will Survive!», и мадемуазель задёргалась в танце, явно копируя движения знаменитой Тины Тёрнер, и когда она развернулась в другую сторону зала, отклячив по направлению к Дёме туго обтянутый тканью юбчонки зад, Дёма увидел, что по неизвестным причинам шлица на этой самой юбчонке зашита каким-то хлипким крестиком.       Тем временем Влад подтолкнул к нему по барной стойке высокий бокал с мутноватой на вид жидкостью, вновь глумливо подмигнул и пообещал:       — Пей и увидишь, что жизнь заиграет новыми красками.       Засомневавшись, но всё же придвинув к себе бокал, Дёма сделал глоток, закашлялся, задохнулся, разноцветные огни поплыли у него перед глазами, а затем словно какой-то неведомый пузырь напряжения лопнул у него в груди, и ему стало легко и весело, и он уже с удовольствием притоптывал в такт всем поставленным диджеем развесёлым мелодиям.

***

      На крошечную сцену подпустили ещё больше дыма. Он заклубился, косыми языками сползая в зал и застревая между столиками. В колонках взревел оглушающий бит, публика взревела тоже, и на сцене вновь показалась стройная фигура мадемуазель Домире. Она приплясывала, шагая в такт музыке, и посылала в зал воздушные поцелуи. Её усыпанное блёстками, длинное обтягивающее платье сверкало, как зеркальный шар, а пышный, на этот раз белокурый, парик был посыпан искрящейся пудрой. В одной руке блистающая мадемуазель держала усыпанный стразами микрофон, а во второй — цепь, пристёгнутую к ошейнику двигающегося вслед за ней по сцене молодого человека.       — Соскучились, сладкие мои? — пропела в микрофон Домире и, звякнув цепью, подтащила юношу поближе.       Публика засвистела и заулюлюкала.       — А у меня для вас сюрприз! — продолжала меж тем мадемуазель. — Самый распрекрасный сюрприз. Хотите знать какой?       Раздались крики «да!», «хотим!», «не томи, крошка!».       — И-и-и-и представляю вашему вниманию: единственный и неповторимый, прекрасный и сексуальный, и сексуально-прекрасный, и прекрасно-сексуальный… Бигфут!       Дёрнув за цепь, мадемуазель Домире вытащила вперёд остававшегося прежде в её тени юношу. Дёма всмотрелся внимательнее, и соломинка, через которую он потягивал очередной предложенный Владом коктейль, выпала у него изо рта. Зрители возле сцены подпрыгивали и подпевали, а на ней извивался в откровенном танце под нетленную мелодию «Sweet Dreams» непосредственный его одноклассник, с которым они вместе просиживали штаны в родном Чемоданове все одиннадцать лет. И он был хорош! Он был чертовски хорош на сцене, стоило это признать.       Бугрящиеся мышцы не отяжеляли ладную фигуру, а делали её мужественно-привлекательной. Широкие обнажённые плечи мерцали от нанесённого на них масла, маслом блестел и прекрасно вылепленный торс, перетянутый ремнями портупеи. Узкие бёдра, обтянутые лаковыми стрингами, вихлялись под зажигательный ритм, тёмные глаза призывно блестели на смуглом лице.       Когда Бигфут эротично качнул бёдрами, женская часть зрителей завизжала, впрочем, завизжали и некоторые нарочито модно одетые парнишки, и на сцену полетели купюры, а особо прыткие дамочки дотягивались до сцены и засовывали смятые бумажки за резинку стрингов и за края высоких берцев, зашнурованных красными шнурками.       Но вот танец окончился, дамочки завизжали, а Бигфут, похлопав по протянутым в его сторону ладоням и расцеловавшись с парой-тройкой особо симпатичных зрительниц, удалился со сцены.       — Это что сейчас такое было? — ошарашенно спросил Дёма у вновь появившегося возле него Влада.       — Бигфут зажигает, он здесь звезда, — фыркнул тот. — А ты не знал что ли?       Дёма покачал головой. И тут из боковой служебной двери показался Бигфут собственной персоной, успевший накинуть на голый лоснящийся торс чёрный шёлковый халат. Он направился прямиком в бар и уселся на табурет рядом с Дёмой. На его щеках, шее и даже в вырезе неплотно запахнутого халата виднелись не до конца стёртые, размазанные следы губной помады.       — Ну вы, блин, даёте, — пробормотал шокированный донельзя Дёма.       — А ты что, ханжа? — наклонился к нему Бигфут и почесал небольшую брутальную бородку, которую недавно стал отпускать.       Нет, ханжой Дёма точно не был. Не для того он покинул родное Чемоданово и отправился на поиски работы и приключений на свою тощую задницу, чтобы в одночасье прослыть здесь ханжой.

***

      Родное Чемоданово больше не прельщало Дёму ни окружающими его густыми лесами, опушки которых начинались во дворах крайних домов, ни солнечными, полными душистых трав и ярких цветов, полянами. Там по утрам трубили зарю заполошные разноцветные петухи, а по ночам случайных припозднившихся прохожих облаивали разномастные сонные собаки. Там по вечерам узкие глухие улочки освещались порой одним-единственным, чудом уцелевшим фонарём, а летний ранний рассвет поднимал с блестящих от росы трав густые молочные туманы.       И в самом деле, что могло быть хорошего в заштатном посёлке городского типа с единственной центральной улицей, по которой вечерами нарезала круги золотая чемодановская молодёжь, разъезжая на жигулях последних моделей, купленных на скопленные от продажи грибов и ягод денег? Школа была одна, все друг друга знали, и слухи распространялись среди жителей посёлка со скоростью света. Надо было соответствовать, надо было слыть своим, чтобы не стать изгоем. И Дёма соответствовал, как мог: тусил по вечерам у гаражей, курил сиги и стрелял их у встреченных знакомых пацанов, и одалживал сам, когда удавалось разжиться пачкой-другой на выделенные предками карманные деньги, к месту и не к месту вворачивал в свою речь нехитрый мат, иначе рисковал оказаться непонятым одноклассниками.       А то, что вечерами, в режиме строгой секретности, когда ни одна живая душа не видит и не сможет никому рассказать, Дёма зачитывался «Записками институтки» и рыдал, когда проникновенным голосом с экрана Никита Оленев — его любимый почти главный герой фильма «Гардемарины, вперёд!» — выводил полную неподдельной тоски и печали песню «Не рождайся байстрюком», — этого не знал никто. Почти никто. Ибо только одна отдушина у Дёмы и была — его маленькая соседка и одноклассница, его перламутровая жемчужинка, которая сияла во мраке Дёминой жизни, своим весельем, жизнерадостностью и творческими порывами разгоняя мрак и отчаянье чемодановской жизни.       Были ещё, правда, друзья. Ну, как друзья — родная чемодановская братва — Влад и Бигфут. Это они подбивали друг друга на всевозможные приключения, то на спор перекрашивая волосы, то выпивая пять банок энергетиков за раз, то договариваясь, что непременно после окончания школы уедут из опостылевшего Чемоданова в столичный город, огни которого так и манили шебутную троицу радужными перспективами, массой привлекательных возможностей и нечеловеческих прибылей. Золотой денежный дождь, однако, не осыпал никого из них, как только они пересекли границу большого города. Пришлось идти работать. Так Влад оказался в баре, Бигфут, как выяснилось, там же, но на сцене, а Дёма, следуя за светом своей жемчужины, устроился на работу в кол-центр.

***

      — Вы тут посидите пока, а мне работу надо работать, — сообщил Влад и растворился в глубинах клубного помещения.       Второй этаж клуба представлял из себя балкон, тянущийся по всему периметру помещения. Там были поставлены столики для желающих относительного уединения. Чаще всего их занимали пришедшие повеселиться уже сложившиеся парочки, но иногда это были и одиночки, не желающие смешиваться с шумной толпой.       Влад поднялся на балкон, держа в руках поднос с коктейлями: иногда, особенно в часы аншлага, он помогал официантам обносить vip-гостей, причём делал это с удовольствием, получая неплохие чаевые в четыреста, семьсот, а то и в полторы тысячи деревянных. За одним из лучших столиков, стоящем на месте, с которого прекрасно просматривались и сцена, и весь зал, сидел Тима, супервайзер проекта, непосредственный Дёмин начальник. Супервайзерство уже наложило на его прекрасный лик суровый отпечаток: взгляд синих льдистых глаз стал непроницаемым и суровым, походка, видимо, под тяжестью давящего на плечи груза ответственности, потяжелела, а черты лица заострились от нелёгких супервайзерских буден. Но такими же сексуальными остались по-прежнему сидящие на носу чёрные прямоугольные очки, так же затекала от ответственной работы многострадальная шея, такими же мягкими прядями лежали на голове стриженные теперь коротко волосы.       Однако, кое-что всё же изменилось в его жизни — в ней всё же нашла себе самое скромное место любовь. Бибигуль, томная восточная красавица — вот кто помогал теперь Тиме скрашивать нелёгкие супервайзерские будни и согревал холостяцкую кровать. Но всё-таки в глубине души, в самом потаённом уголке Тиминого сердца затаилась тягучая тоска, которая медленно, но верно выжигала дыру, внося дисбаланс в уже налаженную, катящуюся по накатанным рельсам жизнь.       Бибигуль отлучилась попудрить носик, и Тима одиноко сидел, потягивая фирменный коктейль «Голубая лагуна», услужливо предложенный ему Владом. Взгляд его бесцельно блуждал по залу и сцене и вдруг, зацепившись за что-то знакомое, застыл. Прямо напротив него, на балконе противоположной стороны сидел Стас — его коллега по проекту и кореш. Они были даже похожи друг на друга, оба предпочитающие интеллект грубой физической силе, оба засиживающиеся за компьютером, достигая невероятно высоких уровней в прохождении наисложнейших, изощрённейших игр. Стас даже очки носил так же, как и Тима, и был светло-рыжеватой масти, только более высоким и пошире в плечах. А с недавних пор, как не мог не отметить каждый, кто его только видел, он как-то раздался и чертовски похорошел. Да и голос… Тима не отдавал себе отчёта, но сейчас вмиг осознал, что не раз и не два заслушивался мягким тенором Стаса, когда тот отчитывался на совместных созвонах с начальством. Эх, ему бы не в кол-центр, ему бы в какую другую службу по телефону, с таким-то голосом!       Так же одиноко, побалтывая в высоком стакане трубочкой, Стас сидел сейчас напротив, задумчиво глядя в никуда. Вдруг он как будто бы почувствовал на себе Тимин взгляд, вздрогнул и поднял глаза. Серая холодная сталь встретилась с голубым льдистым пламенем, утренний серый туман с сияющей над горными вершинами ослепительной синевой. И Тима разглядел наконец в устремлённом на него взгляде такую же тоску, такую же затаённую в самых тёмных глубинах подсознания боль, такое же одинокое мятущееся сердце.       — О! Коктейли принесли, — раздался у него над ухом голос вернувшейся Бибигуль.       Краткий миг развеялся и пропал. Тима отвёл глаза, но затылком продолжал чувствовать прожигающий его насквозь и выжигающий чёрную дыру в сердце тяжёлый взгляд одиноких тоскующих серых глаз.