Клуб "Голубая лагуна"

      Антон Разгульный был в кол-центре персоной известной. Он прохаживался по рядам, обучая неофитов операторского дела премудростям и тонкостям работы, и намётанным глазом замечал круглые коленки, хрупкие шейки и изящные локоны многочисленных девушек, решивших начать свою карьеру или просто подработать на ниве телемаркетинга.       Завидев новую цель, Антон начинал двигаться в её сторону, левое плечо его при этом вздёргивалось чуть вверх, как будто бы помогая хозяину лавировать в нужном направлении. Затем неутомимый ловелас выбирал себе место в непосредственной близости от намеченной жертвы, и обучение начиналось. И зачастую можно было наблюдать, как левой мужественной рукой, покашливая и похрюкивая носом от предвкушения, Антон обнимает одну прекрасную принцессу, в это же самое время поглаживая правой загребущей конечностью обнажённую коленку сидящей рядом одалиски.       Как хищная акула кружил он возле своих жертв, то есть по рядам операторских ячеек, и жертвы всё попадались и попадались, привлечённые масляным блеском тёмных, как гибельные заповедные омуты, Антоновых глаз.       — Неужели такой видный молодой человек один и без охраны? — решил сразу зайти с козырей Дёма, похлопав Антона по плечу.       Тот обернулся и оценивающе пробежался глазами по костлявой фигурке представшей перед ним девахи. Тёлка была стрёмная, но зато сама шла в руки. «Видать, не из балованных», — прикинул про себя Антон и решил не упускать подвернувшийся ему шанс.       — А меня от ваших глаз сразу бросило в экстаз, — не остался в долгу и он.       — Да ты поэт, котик, — визгливо захихикал Дёма, переступил ногами, тут же оступился и, пытаясь удержать равновесие, навалился на Антона грудью.       Антон жест оценил и, попутно облапав Дёму за скромную задницу, галантно подал ему локоток.       — И как же зовут мою чаровницу? — продолжил он разговор, хотя знал, что вряд ли наутро вспомнит эту в общем-то ненужную ему информацию.       — Дё… Женя, — едва не спалился Дёма, вовремя вспомнив имя, которое легко могло сойти и за мужское, и за женское.       — Пиво будешь, Женя? — предложил Антон, считавший алкоголь своим лучшим другом и товарищем, особенно в таких вопросах, как охмурение девушек.       — Буду, — потупил взор Дёма, ковыляя за Антоном к бару.       Пить ему уже не хотелось абсолютно, но надо было поддерживать легенду.       — И как же зовут молодого человека с таким сексуальным голосом? — хлебнув пива, продолжил он светскую беседу.       Голос Антона можно было назвать каким угодно, только не сексуальным. Создавалось впечатление, что во время пубертатного периода голос его сильно задумался: остаться ему изумлённо-высоким или переквалифицироваться в брутально-мужественный? Так ничего и не придумав, голос застрял где-то посередине, оставшись сипловато-натужным, как будто Антон нализался на спор сосулек, застудил навсегда связки и так и не смог их вылечить.       — Антон, — сообщил Антон и хрюкнул носом. Он постоянно, насколько помнилось Дёме, хрюкал и хлюпал носом, словно вместе со связками застудил навсегда ещё и нос и отрастил себе сталактитоподобные аденоиды. — Может, продолжим знакомство у меня?       Это был успех! Это был триумф! С трудом сдержав рвущееся наружу ликование, Дёма опять захихикал, прикидывая, поломаться ему ещё для приличия или сразу соглашаться, а потом всё же решил, что второго шанса так легко выиграть спор может и не представиться, и молча кивнул головой. Думавший, очевидно, примерно так же Антон тут же слез с табурета, протянул Дёме руку и немедленно потянул его за собой в сторону выхода.

***

      У выхода высокая строгая старуха в униформе и больших, сидящих на переносице чуть кривовато очках, громыхая тележкой, подтирала с пола какое-то подозрительное пятно.       — Извините, — пискнул тонким голоском Дёма, стараясь не выходить из роли, и стал осторожно протискиваться к выходу мимо неё.       — Ходят тут всякие, пить не умеют, а туда же, — ворчала грозная старуха, шоркая тряпкой. — В армию всех надо, в стройбат! Там из вас людей-то сделают!       — А что вы на нас-то ругаетесь, это же не мы! — возмутился такой несправедливостью Антон.       Старуха остановилась и упёрлась руками в бока, грозно сверкая на строптивца линзами очков. Спасаясь от неминуемой вслед за этим бури негодования, Дёма вцепился Антону в руку и поскорее потащил его к выходу.       — Не обращай внимания, Антоша, это она в силу возраста, — успокаивающе пискнул он.       — Летите, голуби, летите! — донеслось им вслед прощальное напутствие старухи, когда они уже вывалились из грохочущего клуба в спасительную темноту ночи.       Судя по всему, Антон был из тех, кто времени зря терять не собирается. За то недолгое время, что они ждали такси из четырёх запоминающихся букв, он обхватил Дёму за тощенькое тельце, привлекая его к себе поближе, зарылся носом в шею, обдав парами выпитого алкоголя, и начал покусывать мочку ближайшего уха. Дёме стало неловко и как-то стрёмно. Непривычно. Да ещё поддувал снизу, забираясь под подол выданного мадемуазель Домире короткого платья, свежий ночной ветерок. Дёма попробовал сопротивляться и отпихнуть назойливого Антона, но тут подъехало вызванное такси.       Уже садясь в машину, Дёма успел заметить, как промелькнул мимо него мчащийся на спортивном велосипеде с наушниками в ушах, в обтягивающей спортивной футболке с принтом анимешной красотки во всю спину Тимофей — один из его непосредственных руководителей в кол-центре, — снимающий единственным приемлемым для себя способом стресс после полученных в ходе выполнения непосредственных обязанностей звездюлей.       Бурный натиск Антона продолжился уже в салоне. Он скользил руками по голым Дёминым коленкам, пытаясь забраться под предательски короткую юбку. Этого Дёма допустить никак не мог: обман тут же обнаружился бы, а ему нужно было сыграть свою роль до конца.       — Не так быстро, противный, — шлёпнул он по Антоновой руке ладошкой.       Водила хмыкнул и закашлялся, но — привычный ко всему — промолчал.       — А чего ждать? — резонно просипел в ответ Антон, продолжив натиск.       Он шумно дышал Дёме в шею и, переместив всё же руку, попытался облапать несуществующие, но сотворённые умелыми руками мадемуазель Домире из подручных материалов в виде бюстгальтера с пуш-апом и силиконовых вкладок прелести. А Дёму вдруг разморило: видимо, выпитые на спор коктейли всё же дали о себе знать, и он размяк, расслабился, растёкся по заднему сидению, закрыл в изнеможении глаза, позволяя воодушевлённому его податливостью Антону увлечённо мять силикон в тщетных попытках отыскать мифические соски и терзать его шею.       И вдруг, среди накатившей на него дрёмы, привиделось ему милое смуглое лицо с блестящими на нём чёрными агатами глазами. Привиделся чуть вздёрнутый маленький носик и смоляные локоны. Его жемчужина смотрела на него, не пряча боль и сопереживание в искреннем взгляде и говорила своим мелодичным голоском:       — Тукта, матурым, ашыкма! Тукта! *       Сладкой болью пронзило сердце, и он потянулся к ней всей душой, потянулся, прошептал в ответ:       — Жемчужина души моей!       — Даже так? — вырвал его из глубин подсознания изумлённый мужской голос, раздавшийся практически у него над ухом.       Дёма опомнился, такси остановилось, и пришлось вываливаться из него в душный сумрак ночи, оглядываясь по сторонам и туго соображая, куда же занесла его нелёгкая. Антон потянул его за руку, и он побрёл на заплетающихся ногах, уже плохо понимая, куда и зачем его ведут. Так, спотыкаясь о каждую ступеньку в полутёмном подъезде, он взобрался вслед за Антоном на какой-то — он даже не запомнил какой — этаж, прошёл по заставленному разным хламом узкому коридору и наконец оказался в обшарпанной комнате, из обстановки в которой имелась, кажется, всего лишь одна, но зато широченная кровать.       Почти сразу же бурный натиск Антона повлёк-закрутил его за собой, опрокинул на этого квадратного кроватного монстра. Дёма и опомнился только тогда, когда юбчонка задрана была уже по самое нехочу и болталась где-то в районе пояса, а между бёдер вклинивался, активно раздвигая его коленки неослабевающим бурным натиском, Антон.       — Подожди, подожди, — забормотал ошарашенный Дёма, пихая Антона в грудь.       — Вот только не говори теперь, что передумала, — обиженно надул губы тот, однако остановился.       — Тут такое дело, — сообщил, испытывая чудовищную неловкость от всей этой дурацкой ситуации, а ещё больше от самого себя, что опять повёлся и позволил втянуть себя в идиотский спор, Дёма, — я не девушка, вот.       И он стащил наконец с головы жаркий, мешающий и лезущий в глаза нелепый парик. Антон откинул голову, дёрнул плечом, посмотрел оценивающе, а потом вдруг провёл ласково костяшками пальцев по его щеке и просипел:       — А какая разница?       И Дёма подумал: «А почему бы и нет?» Руки Антона казались такими сильными, а голос привлекательно-сиплым. Тёмные глаза мерцали в тусклом свете светящего с улицы фонаря. И, повинуясь минутному порыву, Дёма придвинулся, обвил руками жилистое, непривычно твёрдое тело, прошёлся губами по шее. Услышал в ответ приглушённый стон. А потом его губы нашли чужие мягкие губы.       Антон рвано дышал, подрагивал от нетерпения. Остатки одежды полетели на пол, и два горячих обнажённых тела прижались друг к другу и замерли.       — Ты точно не против? — прошептал сипло Антон, поглаживая Дёму по щеке шершавыми пальцами.       Тот вцепился напряжённо в широкие плечи, но раздумывал всего секунду.       — Нет, — мотнул он головой и зажмурился.       И почти сразу же почувствовал возле губ обжигающее дыхание, а через мгновение его язык сплёлся с языком Антона в страстном танце, а руки притянули податливое тело поближе к себе.

***

      Утро встретило Дёму ласковым солнечным лучом, пробившимся сквозь оставленную в задёрнутых шторах щель. Рядом на разворошенной кровати похрапывал, лёжа на животе, Антон. Его голые ягодицы приветливо белели на тёмном полотне одеяла.       Голова трещала и раскалывалась. Дёма застонал и пошарил рукой слева от себя: под руку попалось что-то мохнатое и жаркое, напоминающее шкурку животного. «Кошка?» — пришла ему в голову шальная догадка. Он подцепил пальцами и поднял к глазам длинный рыжий парик. И весь вчерашний вечер, и вся ночь моментально промелькнули у него перед мысленным взором. Он застонал снова, но теперь от осознания того, что же он наделал, и уронил руку с париком на измазанный чем-то липким живот. В промежности у него саднилось и чувствовалось.