Полюби меня снова

Дождевая вода моросила по крыше, скатываясь по гладкой черепице, и шлёпалась о землю. Чернозём в округе блестел, в нём копошились жуки и вылезали из затопленных норок наружу. Пахло свежестью, древесной корой и сосновыми шишками. Низкий домик спрятался среди высоких деревьев: порос мхом, чуть скосился набок, но имел вид опрятный — было заметно, что за ним кто-то присматривал. Вокруг были свалены деревья, в страшных позах замершие на земле, перед крыльцом аккуратной стопкой возвышались дрова, прикрытые самодельным навесом. Где-то в глуши высился, словно пятно, колодец: до дома, даже сквозь пелену дождя, доходил звук капающей на его дно воды. Где-то наверху кричала птица; дождь усилился и пошёл с такой силой, будто хотел затопить лес. Из накренившейся самодельной трубы пошёл дым; птица, испугавшись, улетела. В окошке горел свет — ночь в лесу наступала раньше обычного. Через мутное стекло можно было различить свечу, венички трав, силуэт белой печи и чью-то тень. В луже зашлась кваканьем лягушка. Было прохладно, противно от сгустков грязи на земле и темно под навесом густых сосен, так сыро, что деревянные брёвна дома уже не успевали впитывать влагу. Молодой человек, сгорбившись, сидел за столом и аккуратными движениями отделял стебельки адониса от цветов и откладывал их в сторону. Стол, как и парень, насквозь пропах смесью растений и держал в комнате терпкий запах сока и пыльцы. Чайный гриб тихо булькал в закрученной банке, по всему внутреннему стеклу растянув свою зелёную паутину. Мозолистые от работы пальцы ловко справлялись с кропотливым занятием. Не радовала только погода: листья следовало засушить, но дождь шёл не первый день и не хотел прекращаться. Подхватив полено, парень кинул его в печь и вернулся к своему занятию. Дождь не утихал, казалось, стало ещё темнее, и вода громче скатывалась с крыши. На стол поставили деревянную плошку с морошкой; парень, не глядя, хватал оттуда ягоду и сладко жевал. Прохудившаяся рубаха практически не грела, и вскоре пришлось укутаться в полушубок. Был конец лета, но в этой местности всё имело свойство наступать, когда не следует, меняться, когда никто этого не просит, и портить все планы. Дима здесь родился, вырос, по-своему аккуратно обустроил дом, молился перед сном о матери и изредка по его щеке скатывалась солёная слеза — рано остался один. Строил всё под себя, гостей не ждал и одиночество справлял спокойно. О соседях своих был наслышан так, что ночью пару лишних засовов всё-таки использовал. Был тише воды, ниже травы, вот никто про него и не знал. Парень поёжился и вскинул голову. Над ним висели хвостики растений и трав. Рука взметнулась вверх и выдернула из одного веничка красную ягоду. Ловким броском она попала в печь. Огонь тут же вспыхнул и полоснул по стенам синим пламенем. В комнате разлилось жгучее и приятное тепло. Ухмылка дрогнула на тонких губах. С адонисом было покончено. Дима спрессовал листья и аккуратно положил в печь. Огонь тут же лизнул деревянную доску, но парень брызнул на стенки печи душистое масло, и жар тут же схлынул, оставшись небольшим огоньком между дров. Возвращаясь к столу, краем глаза в окне Дима заметил чью-то тень. Ухом не повёл и продолжил занятие — дел было по горло: надо было замочить рябину, приготовить кисель на неделю вперёд, сготовить ужин и убраться перед сном. Но внутри у парня всколыхнулось чувство тревоги, он поднял на окно взгляд и уставился в темноту. Интуиция редко когда его подводила: мама научила прислушиваться к себе, чтобы легче жилось. Вот и сейчас Дима как чувствовал чьё-то внимание. Не к себе, к дому в целом. Где-то за дождевой завесой и каплями, смутившими обзор за стеклом, прямо стояла тень. Дима моргнул, но отвернулся и повёл плечами: принесла же какого-то волка нелёгкая. Здесь они были частыми гостями. Рука метнулась к морошке, как на весь домик раздался оглушительный стук в дверь. Она заходила ходуном, как от урагана. После первых ударов Дима услышал нечеловеческий вой и звук падения. Светлые брови сошлись на переносице, Дима медленно поднялся, схватил ржавую кочергу у печи и пошёл к двери. Ведомый плохим предчувствием, он сжал в руке своё оружие и перебирал все случаи защиты от хищников или незваных гостей. Но сердце билось размеренно: Дима чувствовал, что живым точно после встречи останется. Улыбка при чужом вое промелькнула на его лице всего на миг: трава-то, матушка, выручала. Последний вдох перед тем, как распахнуть дверь. Она издала протяжный скрип, и парень выглянул в темноту. На земле кто-то корёжился в болезненных судорогах и смачно матерился. — Мать твою курицу!… Как же больно… — мужчина схватил ногу и пытался сжать обожжённые мышцы. На коже были видны алые следы ожогов: человек был босой, и вся боль пришлась на оголённую кожу. В ногах, перед самой дверью, был притоптан ровный травяной настил. Мужчина поднял мокрые от слёз глаза и сощурился. Застыл, перестал ругаться и нахмурил брови. Только шипение издавал, не в силах унять боль. — Ты чего тут кричишь? — Дима наклонился к нему чуть ближе и начал изучать путника. На душе отлегло: этот и не за ним пришёл, и не волком был. — А нечего крапиву вместо коврика стелить, понял?! — мужчина зажмурил от боли глаза и приподнялся на локтях. Редкие слёзы катились по заросшим щекам — не брился мужчина, на вид, пару-тройку дней. — Не крапиву, а крапиву-траву. Шипишь, как железо калёное, а нечего. Это от гостей незваных трава. Мужчина скривил красивое лицо. — Рад я, всё одно: крапива, хрепива, — насквозь мокрая одежда и исполосованная ранами кожа говорила о том, что это был заблудший. Ранки от хлеставших лицо веток покрылись спёкшейся кровью. — Пустишь? Заблудился я. Дима вскинул брови. «Дурак дураком» — промелькнула мысль. Но мысль о том, чтобы оставить его одного в таком состоянии, даже не посетила его голову. После ночи вряд ли жив будет, а раз пришёл, то пущай остается. — Вставай, коли можешь, и проходи. Всё равно зараз* собирался ужин говорить, а таким ты далеко не уйдёшь. * зараз — сейчас Дима помог мужчине подняться и провёл его в дом. Тот весил много, Дима на себе ощутил его вес и жар от тела. — Тебя как? — прохрипел он. — Димкой кличут. — Ты что, с мезозоя? Кто сейчас так разговаривает? — Как разговариваю, так моё дело, — Дима отвернулся, достал с полочки василистник и окунул в плошку с водой. — Сейчас растолчу, мазь будет. За ночь пройдёт, если чесать не будешь. Тепло от печи остудило пыл путника, лихорадка чуть спала. Мужчина плюхнулся на лавку, перевёл дух и вновь схватился за ногу, осматривая кожу. — Игорь я, — в ответ сказал мужчина и с удивлением стал изучать домик. Ноги жгло неимоверно, последние силы при тепле, запахе еды и найденном пристанище покидали тело. Прежде чем белая пелена покрыла глаза, он сумел услышать плеск воды в плошке и голос: — Знакомы будем, Игорь. Эй!… * В окне щебетали птицы, первые лучи зари прокрадывались в комнатку, рисовали на печи узоры и скрывались за появившимися тучами. Дрова в печи давно потухли, дождь снаружи перестал. Пахло травой и почему-то ромашками. Игорь потянулся и чуть не свалился с лавки. Вчерашняя встреча явилась в памяти ярким пятном, тут же заставив руку метнуться к ноге: не болело. Кожа была, как прежде, светлая, без ожогов. Игорь облегчённо выдохнул и посмотрел на печь: пёстрое одеяло лежало комом, храня тепло чужого тела и недавнего сна. Хозяина не было. — Встал? Как ноги? — раздался голос. В дом вошёл вымытый и бодрый Дима. Игорь оглядел его и улыбнулся. — Прошло, как не бывало. Ты что, волшебник? Дима хихикнул и закинул полотенце на печь. — Вот, что трава-мать делает. Какой волшебник, травник я. Травы собираю, ягоды, готовлю отвары и мази. От любых болезней. То-то гутарят*, что травник нигде не пропадёт, — Дима улыбнулся и подошёл к столу. На нём было приготовлено две тарелки. * гутарят — говорят — Моя череда вопросы задавать. Ты кто? Откуда взялся? Игорь зажмурился, прогоняя остатки сна, и с удовольствием глянул на стол — долгое время не ел. Порванная кожанка валялась в ногах, когда ночью он скинул её в бреду. Ранки ещё остались на теле: Дима к ним не приступал, но с вниманием разглядывал. Мужчина понял, что тот думает, как лучше стоит лечить. — Игорь, Игорь Гром Константинович. Из Петербурга. Бросил всё и уехал, да не заладилось, — мужчина хохотнул и глянул на парня. Тот с интересом слушал его, подпирая рукой подбородок. — Работал — надоело, жуть! Решил уехать, первое попавшееся место выбрал, вот ваше, как раз. Ну, думаю, поживу недельку, отдохну, а там решу — оставаться или вернуться лучше. Да в общем искал, искал, тут ещё интернет не ловит, ну к чёрту!… — Игорь чуть было не хлопнул по скамье. — Заблудился в лесу, а деревни как не бывало, хожу, даже обувь снял: и так промокла. Ну, думаю, отлично съездил, можно и помирать. Вдруг дом увидел твой да как побежал. — Повезло тебе, что меня нашёл. Иначе бы… — конец предложения Дима проглотил, встрепенулся, и подскочил к печи. — Яйца жареные будешь? — Будешь, — ответил Гром, не смущённый тем, что его перебили. — Где у вас тут, это… Санузел? — В кустах. И лучше за домом, — Дима широко улыбнулся на удивлённое лицо мужчины и пожал плечами. — Не богаты, да живем как-то. — Понял, — прохрипел Игорь и двинул из дома. * От яичницы шёл пар, пахла она особенно, по-домашнему. Посыпал её Дима какой-то травой, но Игорь не спрашивал: меньше знаешь — крепче спишь. — Вкусно!… — прошамкал он и сверкнул глазами на парня. — Это ты с голоду, — ответил Дима, но гордо улыбнулся. — Чайный гриб пей, тебе восстановиться полностью надо. — Вот это… — Игорь сморщился и указал на склянку. — Фу, одним словом! — Не видом, да пользой берет, — ответил Дима и запил еду киселём. — Обработать раны надо. — Я сам, — ответил Гром. — Нечего нянчиться, ты уже и так многое сделал. — Пускай, — Дима ни капли не смутился. — Ты куда путь держишь? Игорь на миг задумался, посерел хуже тучи, как будто напомнил Дима о том, о чём Игорь не хотел думать. — Никуда. Пойду деревню дальше искать, где жить. Я уехал только поэтому. Надоело. Дима побледнел и чуть не выронил вилку. — Нет деревни. Обманули тебя. Ничего нет, один здесь я. — Как это? — Игорь нахмурился и даже от от еды отодвинулся. — Вокруг носа тебя обвели, вот что. Деревни нет и точка! — Дима испуганно смотрел на Игоря. Знал он здесь деревню одну. Сердце заколотилось при мысли, как Игорю повезло. Мужчина задумчиво поглядел на Диму. Знакомы они были двенадцать часов. Игорь открыл галерею в телефоне, сверкнул глазами на Диму, и вместо того, чтобы нажать на последнюю фотографию, смахнул влево и показал другое местоположение. О том, куда он ехал, он предпочёл промолчать. — Ну, вот. С экрана на него смотрела карта и отмеченная флажком деревня. Дима её знал, и от сердца отлегло. Не та. Но была очень далеко отсюда. — Эта есть... Но до неё идти, как до Китая. Не дойдёшь в таком состоянии… Уезжай домой, как оправишься. — Да не поеду я! — крикнул басом Гром и засверкал глазами. Дима вздрогнул. — Не отступлюсь. Раз решил, то всё тут. Дима замолк, переваривая услышанное. — Раз баран упёрся… Тебе зачем туда? Никто сюда не звал? Не приглашал? Никаких поездок, отдыха, восстановления? Монастырь тебе не нужен? — Нет, какой монастырь! — Игорь твёрдо ответил, отходя от гнева. — Я в деревню ехал, надо мне! Какой отдых, говоришь? — Не знаю, — Дима уклончиво мотнул головой. — Да слухи водятся. Он встал из-за стола и пошёл к окну, достал несколько цветов таволги и положил в ступку. Игорь понял, что тот не хочет продолжать диалог, и замолчал. — Помажешь, как доешь. Дима кивнул на ступку и направился к двери. Голос Грома заставил его остановиться: — Ты вроде добрый малый, — Игорь встал из-за стола и взволнованно поглядел на парня. — Давай я у тебя останусь? Верю я тебе, ты парень хороший, раз деревни нет, то куда мне? Уйду, как поправлюсь. — Ты на чём сюда приехал? — Поезд. — Бог с тобой, — Дима нахмурился. Станцию здесь, как иголку в стоге сена, пришлось бы искать. Игорь, уловив чужое нерасположение, засуетился и заголосил: — Да я много умею… Дрова колоть, печь топить, дом чинить! Я не навсегда, помилуй, пока оклемаюсь и дорогу найду. — Упал же на голову!… Дима замолк, посмотрел на Игоря, на окно, потом вновь на него и вздохнул. — Коли пойдёшь, так ещё больше заблудишься. Эх, бог с тобой! Травы собирать научишься, вот и польза будет. Доедай, раны обработай и пошли. Нам перец водяной нужен и чабрец. К обеду управимся. Игорь широко улыбнулся, схватил руку Димы и крепко пожал. — Спасибо тебе, Дмитрий! Сам не заметишь, как привыкнешь. А я что — я не помешаю. Дима улыбнулся, поймав чужой взгляд, но вдруг побледнел вновь и отошёл. — Хочешь остаться, одно запомни: воду не пей. Ни за что, никогда, слышишь? Хочешь пить — наливай и мне приноси. Потом только можно, если жив остаться хочешь. — Почему? — По кочану. — Дима осмотрел Игоря и пошёл к двери. — Поди сапоги надень и полушубок мой. После дождя всегда холодно. * Шли по чаще в тишине, словно воды в рот набрали. На коже у Игоря остались бледные рубцы, но, по словам Димы, если мазать будет ещё неделю, пройдёт, как не бывало. Ветки хлестали лицо, под ногами, ещё не высохшая, хлюпала вода вперемешку с грязью. Редкие лучи солнца падали на подстилку из мха, птицы кричали где-то сверху. В лужицах пыхтели лягушки, прыгали в траву и затихали. Игорь краем глаза следил за светлыми дугами чужих бровей, тонкими губами, по-юношески тонкой шеей, розовой кожей на щеках от утренней прохлады. Игорь понял, что Дима не намного младше него: их разделяло не больше десяти лет разницы, и к парню, который добродушно впустил к себе в дом и позаботился о нём в минуты гадкой боли и разочарования, он стал испытывать отеческую нежность. Дима шёл впереди и смотрел по сторонам, выискивая чабрец. За спиной у него была плетёная сумка, где уже стучали по стенкам пару грибов, горстки морошки и земляники. Игорь кутался в полушубок и старался не отставать: Дима был здесь, как дома, когда для Грома всё представляло одну картину запустения и зелени. Дима шёл, не в силах начать диалог, потому что Игорь казался ему ещё совсем незнакомым и не родным. Чувство опасности с ним уже рассеялось, но неловкость продолжала присутствовать: Дима слишком давно ни с кем не общался, и чужое внимание напрягало, смущало, но радовало: он наконец был не один. Укор Игоря в сторону манеры его речи задел, и Дима это запомнил, с ещё большим трудом теперь подбирая слова. Он заметил, что Игорь довольно прямолинеен, и ему не составит труда сказать то, что его не устраивает. Диме казалось, что из-за такой черты Игорю приходится тяжело. Приходилось. Быть может, сбежал он именно поэтому. Дима проходился ладонью по коре практически каждого дерева и отодвигал густые ветки, чтобы лучше разглядеть землю. Он Игорю нравился: простой, ладный парень, толковый и способный. Капли воды, падавшие с кроны деревьев, он, по наказу Димы, стряхивал или вытирал о свои дырявые джинсы. Новых у Димы, к сожалению, не нашлось. — Вот тысячелистник, — Дима указал пальцем на растение. — От ран помогает, а отвар может сосуды расширить, от бессонницы помочь. Игорь кивнул, и они двинулись дальше. Полушубок сдавливал тело, но Игорь не жаловался, только потягивался с желанием его немного растянуть. — Мечешься, как уж на сковородке. Укусил кто? Игорь мотнул головой и поравнялся с Димой. — Полушубок мал. — Я подошью, — голубые глаза устремились на Игоря и насмешливо заискрились. — Терпи пока. И смотри — порвёшь!… Игорь засмеялся и заметил, как широко улыбается сам Дима. Напряжение между ними пропало. Повисла уютная тишина; Игорь прислушивался к звукам в лесу: к шелесту травы под ногами, к скрипу засохших стволов, к каплям воды и потоку ручья позади. — Чабрец, он обычно на открытых пространствах любит жить, но в хвойном лесу тоже встречается. Можно распознать по лиловым цветам, растёт кустиками. Дима отлично знал путь, Игорь ему доверился и шёл следом. Постепенно стал ощущаться голод: хоть яичница была сытной и вкусной, Игорь привык есть куда больше. — Сыроежки, гляди, — Дима подошёл к дереву. — Болото рядом, значит. Верно идём. — Он посмотрел на Игоря и ласково улыбнулся. — Хочешь есть, вижу. Лови! Парень достал из кармана ножик и подкинул мужчине. — Резать надо под корень, но оставлять в земле часть, чтобы новый вырос. — Знаю, — отозвался Гром. — С отцом в детстве по грибы ходили, он меня учил. — Ты сбежал, а отец? — Умер он. Давно ещё. — Прости, если обидел. Язык вперёд головы бежит. — Да ничего, — Игорь подхватил гриб и откусил кусочек. — Сам как живёшь? Из капусты вылез? Дима улыбнулся и покачал головой. — Отца не видал, а мама умерла, мне одиннадцать было. Никакие травы не помогли, хотя, знаешь, — Дима задумался и сглотнул, — старался бы я лучше, может быть и нашёл. Игорь доел гриб и подошёл ближе к Диме. Они шли бок о бок, и в тишине можно было уловить чужое сбивчивое дыхание. Дима нервничал от того, что решил рассказать. Некому было раньше. — Не вини себя. Ты ни в чём не виноват же, помог, чем смог. Судьба, значит, так решила. Думаешь, мама твоя хотела, чтобы ты грустил? Ну, Дим! Не кисни, тебе улыбка больше идёт! — Игорь криво улыбнулся и слегка ткнул парня в бок. Поддержка из него была, как из цыгана поп. — Ты глянь! Чабрец? Прав я? — Прав, — ответил Дима и приготовил сумку. — Срезай цветы. Повезло-то как. Давно я его здесь не видел, а тут и до болота рукой подать. — Видишь, как я быстро учусь, — пробурчал Гром, пытаясь аккуратно выполнить поручение. Дима забыл об их разговоре и подошёл ближе, чтобы помочь. — Ты просто способный. Хватит нам, не бери лишнего. Игорь поднялся на ноги, отряхнул с колен кору и пошёл за Димой к болоту. — А у вас в болоте никто не водится? — Никто! Но я не проверял. Игорь улыбнулся, открывая ряд ровных зубов. — Я в детстве в водяных верил. Мультик смотрел, а там такой водяной крутой песню про лягушек пел… — Нет у нас водяных да и не было никогда… — А баба Яга? Избушка? Помело? — Это ты сейчас мелешь, как помело, — шуточно ответил Дима и засмеялся. — Нет у нас таких. В природу верить надо, а не в нечистую силу. — А зачем тогда крапиву под дверь кладёшь? А, реалист? Дима покраснел и отвернулся от Игоря, завидя торжествующую улыбку. — От таких гостей, как ты! — честный ответ заставил Игоря расхохотаться. Новая жизнь ему нравилась. * Сдружились они быстро. Игорь по хозяйству помогал, в травах стал разбираться, но помощи и совета у Димы всё равно просил. Такая жизнь ему нравилась: встаёшь рано, везде свежо, прохладно, как в погребе, дышится легче, а спишь, наоборот, как убитый. Смотришь — с утра на печи золотые пряди в свете солнца блестят, заметно мерное дыхание спящего человека: Игорь выучился вставать раньше Димы и готовить чай. Каждый раз разный, чтобы Диму удивлять, а потом просить угадать, что он в этот раз добавил, и Дима, легко улыбаясь тонкими губами, иногда пожимал плечами и говорил, что не может догадаться. Скромная улыбка Игоря в тот момент озаряла комнату лучше любой свечи. Игорь запомнил, как стоит себя вести, что стоит говорить или не говорить: своё положение в доме он ещё не уловил и боялся любой возможности лишиться жилья. Но с каждым днём казалось сильнее, что Дима его прогнать не сможет. Казалось, что если и прогонит, то Игорь сам не уйдёт. Не сможет. Так и прошли недели последних дней июля. Игорь, сидящий за столом и перебирающий ягоды, покосился Диму — тот раскладывал мокрое бельё в окне на верёвочки. Он смешно тянулся, пытаясь достать до высоких нитей, и морщил нос. В рубахе на голое тело и расшитых шароварах — Игорь не мог оторваться — он был похож на героев руки Васнецова. Хоть сейчас садись и рисуй. Игорь в Москву ездил как-то, ходил в Третьяковскую галерею и смотрел на картины без внимания: искусство привлекало его не в той степени, чтобы смотреть на каждый мазок. Однако сюжеты славянских сказов он запомнил. А Дима словно с них и сошёл: осторожно вылез из рамы, не оставляя сомнений, что он герой какой-то сказки. — Дим? — М? — парень закинул игореву рубаху и наклонился за следующей в корзине одеждой. — Ты меня выгонять не хочешь? Три недели прошло. — А что, надо? Игорь хмыкнул и покачал головой. Казалось иногда, что Дима совсем маленький. Тот продолжал своё занятие, но с бóльшим интересом стрелял глазами в сторону дома. — Нет, мне нравится у тебя. Просто хочется знать. Понравился? — Игорь проглотил последнее слово и отвернулся. Кожа побагровела, но Игорь и ухом не повёл, с прежним увлечением схватившись за ягоды. Дима застыл и так и не закинул свои штаны. Постоял молча, обдумывая. Розовые пятна покрыли светлую кожу. Шелест крыльев пролетевшего дятла вывел его из задумчивости, и он тепло улыбнулся. — Аура у тебя хорошая, Игорь. Вот и не прогоняю. На этом и решили. * В начале сентября они уже ютились на печке вместе. Дима долго упирался сам перед собой, пытался услышать, что чувствует при мысли подпустить Игоря ближе. Сердце подсказывало, что рано или поздно это произойдёт: Игорь никуда не денется, а Дима уже привязался. Осенью, когда ветер залетал через щели в полу и Игорь ёжился на лавке, Дима не выдержал и предложил. Они были знакомы уже два месяца, и у Димы было достаточно времени привыкнуть к теплу чужого тела, помимо тепла печи. Игорь пах чуждо. Словно его вырвали откуда-то далеко и запихнули сюда, куда он не вписывался, как инородный предмет в организм. Игорь пах городом, ментолом и одеколоном. Вся его одежда давно выстиралась в руках Димы, а Игорь в воде, которую готовил Дима, мылся практически каждый день, но фантомный запах у Димы в памяти застрял ещё со дня знакомства. Дима помнил его, хранил, как последнюю нить Грома и его прошлой жизни, если вдруг тот решит вернуться. Дима подолгу лежал, смотрел то на него, спящего совсем рядом, то в окно, где бушевал дождь, и думал, что вряд ли вернуться у него получится. Они спали в обнимку, не обговаривая свою близость. О том, что они близки, никто, кроме них, и не знал. Никто не заглядывал к Диме, не навещал с гостинцами, никто не проходил мимо дома и не мог заметить что-то, что хотели ото всех скрыть. Больше гостей в их доме не было. Дима знал, что они одни. Игорь принял заботу, ласку и прижимался к телу сильнее, когда не встречал сопротивления. Под одеялом, когда Дима уже спал, Игорь мог наткнуться на горячее бедро, талию, впалый живот, и краснел, тихо ругался и чувствовал жар, но только совсем не от печки. Дима в сантиметрах от него был доступен и открыт, не скрывая себя, спал, зная, что Игорь его не тронет. Он мог по-хозяйски закинуть ногу на Игоря, сопеть ему куда-то в грудь или обнимать со спины. Если его обнимал Гром, Дима ворочался и спал всегда крепче. Игорь был молод, горяч, ему было всего тридцать лет, и он знал, что рано или поздно, находясь с Димой здесь, он почувствует к нему симпатию. Он знал о расположении Димы, ощущал его взгляды, ласкающие тело, ловил себя на том, что чужое тепло ему приятно. Иногда Игорь позволял своей руке покоиться на чужом бедре или зарыться в светлые волосы. В Петербурге его никто не ждал. Игорь знал об этом, чувствовал одиночество, но, покинув город, мог себя в этом только убеждать: он знал, что его ждали. Пустая квартира, смятая груша на полу, грязь, пыль и доска с фотографиями, записями, его личным расследованием, которое пришлось приостановить. Игорь со страхом и детской тревогой вспоминал Юлю, которая, должно быть, по вечерам скромно выпивала, смотрела их общие фотографии и играла ногтями по обивке дивана. Снимала видео, кричала о том, что ее лучший друг пропал, просила помочь в поисках или сообщить полезную информацию. Изредка плакала, не по-девичьи ругалась, начинала снимать видео по-новой. Безрезультатно. Игорь чувствовал вину, что не сказал, не предупредил, не предложил поехать с ним. Юля ведь знала всё с самого начала. Знала то, с чего это всё началось, и не подумала, что Игорь решит что-то предпринять. Игорь вспоминал Фёдора Ивановича, его кресло в отделе, широкие ладони, седину на висках. Он чувствовал его беспокойство, осознавал, что мужчина не понимает, куда мог деться Игорь. Он знал, что по вечерам, не находя в себе сил держаться дальше, он рассказывал всё тёте Лене, и позволял слезам беззвучно литься из глаз. Быть может, их обоих хватило месяца на четыре. На пятый они поняли, что ждать Грома бесполезно, и забыли. Юля продолжала снимать, осознавая свою беспомощность, Фёдор Иванович продолжал работать, увеличивал раскрываемость дел, чтобы забыть то единственное дело о пропаже мальчика, жизнь которого он поклялся охранять. Игорь с Димой всё так же готовили вместе, ютясь на крохотной кухне, продолжали ходить в лес и работать за столом, уже в четыре руки. Игорь пропах травами, вырос от физической работы в плечах. На его руках появились мозоли, а в глазах — радостный блеск — быть может, он уже не был так несчастлив. На пятый месяц уже сам забыл обо всех. Отрезал ту нить, которая соединяла его с Петербургом. Дима аккуратно брил его лезвием, найденным на окраине леса, когда замечал, что щетина стала слишком густой. Короткие волосы стали пушиться, но при первом комплименте в сторону кудрей Игорь попросил их убрать. Срезать, уничтожить, испепелить, но только не оставлять. Крохотное зеркальце, которое висело на стене около двери, Дима перевернул, и долго уворачивался от этой просьбы: Игорь такой ему нравился. На пол, вместе со слезами Димы, падали воздушные пряди: Игорь остался непреклонным. Он совсем не изменился за эти месяца. Только если чуть потеплел, взялся за ум и перестал так много материться. Их близость Диму радовала: он никогда не был так близок с кем-то, и мысль, что этим человеком стал именно Игорь, заставляла улыбаться и краснеть. По ночам он мог тихо плакать в подушку, освобождая тело от счастливых слёз, потому что не мог поверить, что ему так повезло. И повезло Игорю, что он не попал туда. К тем четверым. Они лежали по ночам вместе, обвивая друг друга конечностями, их запахи осторожно, в тайне от них, смешивались, и теперь можно было сказать, что они оба пахнут ромашками, малиновым киселём и мёдом. Об их близости никто не говорил: Диме не хотелось обременять Игоря чем-то. Он был свободен, мог уйти. Дима бы грустил меньше. Они много разговаривали, обсуждали что-то совсем неинтересное, но в разговоре оно обретало новую форму и завлекало их на пару часов. Они любили слушать, Игорь — прислушиваться, хотя относился к Диме, как старший, снисходительно. Дима мог валяться на печи — вечерняя слабость, которую он позволял себе после сложного дня; он слушал, как по-настоящему осенний ветер обдувал дом, как Игорь, тихо, словно фоном, рассказывал ему какие-то истории из жизни. Дима любил сказки. Игорь лежал спиной к стене, окутывая Диму теплом, и мог положить голову на его макушку, и Дима смотрел в окно, на то, как капли стекают по стеклу, как где-то в темноте вдруг лес осветится вспышкой молнии, как пролетит перепуганная громом птица. Дима слушал рассказы Игоря о далёких странах, о выдуманных людях и местах, где никому из них не суждено побывать. — В Китае, говорят, дракона слышали. Ну, как он ревёт. Вой был на все горы, да такой, что все там попадали. И знаешь, что это оказалось? Птичка! Она там кричала себе в ущелье, а звук поднимался, разрастался и дошёл до того, что на рёв стал похож, ты представляешь? А ещё, я по телевизору видел, как в Ростове-на-Дону есть подземные переходы... Ну, это такие тоннели, чтобы безопасно дорогу переходить. Так вот, переходы стали порталами в другие миры. В один такой одна тётка зашла, а вышла в другой вселенной. Говорит, вижу я, все дома старые какие-то, на улице — ни души, хоть перекати-поле пускай. Сама чувствует, что что-то не то, так она как рванёт обратно! Повезло, говорит, успела. А то бы навсегда там осталась. Дима с удивлением слушал о телевизорах, телефонах, о передачах, где рассказывают о таких чудесах. Казалось после такого, что везде странности происходят, а не только у него в лесу. Игорь не любил говорить о жизни в Петербурге. Любимой книгой его был почему-то «451 градус по Фаренгейту». Игорь по просьбе Димы пересказывал сюжет романа, улыбался, когда упоминал Гая Монтэга. Диме казалось, что он проводит параллель между ним и собой. О себе Игорь практически не рассказывал, но о Диме, о жизни, о растениях слушал взахлёб. Неподдельный интерес выражался в горящих глазах, в напряжённой позе, которая была открыта для чего-то нового, в спокойной улыбке. Игорь казался чуждым, но Дима знал, что он уже не сбежит. Больше Игорь про деревню не спрашивал. Изредка парень замечал, как Игорь смотрит куда-то, как будто хочет увидеть то, ради чего сюда приехал, но после отмирал и отворачивался с улыбкой и шутками, как будто ничего не было. Дима замечал, что бывали ночи, когда Игорь беспокойно спал. Обнимал Диму крепче, но не до боли и отметин на коже, шептал что-то и замирал, возвращаясь к спокойному сну. Диме казалось, что он просто не полностью привык. Дима вообще перестал быть уверен в том, что подсказывало ему сердце. Он был влюблён в Игоря и боялся, что сердце подскажет ему что-то не то. * В дождливые дни они запирались дома и сидели, пока дождь не перестанет идти. Игорь хмурился. Дима пугался каждый раз, но настойчиво просил Игоря оставаться рядом с ним. В это время они чувствовали напряжение, но Дима уходил в работу, а Игорь выходил на крыльцо, прикрытое крышей, и подолгу смотрел на оранжевые облака. В них ничего страшного он видел, хотя знал, что Дима боится именно этого. — Дома не сидится, а в гости не зовут, — отшучивался Игорь, чтобы не показывать раздражение. Дима молчал. Одно правило, которое должен был соблюдать Игорь, казалось слишком пустяковым. Дима не просил слишком многого, и раздражался сам, едва замечал чужое недовольство. — Я прошу тебя только переждать дождь! Ты ведь знаешь, — Дима задыхался от страха за Игоря и негодования на его поведение, — я прошу немного! Будь добр выполнять то, что тебе говорят! Ничего с тобой не станется, если ты меня послушаешь. — Что в нём такого страшного?! Сам молчишь, а меня просишь слушаться?! Интересно придумал!… Никто у нас в Питере не прячется… — Но ты не в Петербурге, Игорь! Пойми ты это наконец, — Дима кривил красивое лицо и уходил в дом. Игор хмурил брови, но Диму слушал. Стоял на крыльце, пока они оба остынут, и уходил в дом. — Прости меня, — Дима стоял к нему спиной, что-то мешал в котелочке. Игорь всегда подходил со спины, обвивал руками талию и утыкался губами в шею. — Прости меня, Дим, — шептал он и прижимался лбом к шее. Когда Дима взволнованно разворачивался и пытался уверить, что вовсе не обижается, Игорь прижимался губами ко лбу, потом спускался к щеке, к уголку губ, мягким губам. Умело целовал, влажно, руками гладил бока. Игорь мирился тихо, отстранялся, и через пару минут они вновь заводили разговор о чём-то удалённом. Он был влюблён в Диму, в его бледные руки, в золотые пряди волос, в пыльцу цветков на носу, в голубые глаза, в белозубую улыбку и его заботу. Иногда Игорю казалось, что он стал слишком сентиментальным. Но только иногда. Дима был чувствительным всегда, но его порывы затмевала неопытность и стеснение. Иногда, бывало, на Диму находила нежность, он обхватывал лицо Игоря руками и целовал всюду, куда мог попасть. Шептал слова любви, прижимался и тёрся о тело Игоря, приговаривая, что никуда его не отпустит. Уходить Игорь уже совсем не хотел. * Единственное, что в Диме не любил Игорь — его кисели. Они были сладкими, невозможно ягодными и от них всегда хотелось пить. Игорь морщился, полагая, что скоро станет диабетиком, пил кисель и удивлялся, откуда Дима берёт столько сахара. Дима кисели обожал. Пил, допивал за Игорем, готовил без устали, ходил за ягодами раз в неделю. На губах у него всегда оставалась бледная пенка: Дима пил неосторожно. Игорь смахивал пальцем её с губ, ловя маслянистый взгляд голубых глаз. В последнее время он прикасался к ним губами, собирая ягодный вкус языком. Он чувствовал, что между ними что-то происходит. Они молчали, словно так и было надо, никто не хотел говорить другому, чтó это было за чувство. Игорь молчал, пил приторный кисель, целовал уже родные губы и спал по ночам рядом с Димой. * Малиновый кисель, димин любимый, сдавил горло сахаром. Дима вышел на улицу, чтобы собрать дрова. Холодный ветер лютовал на улице и срывал с деревьев охапки листвы. Игорь ошалело поглядел по сторонам в доме. Плошка была пуста, воды нигде не было. Фигура метнулась к двери, и через мгновение, мучимый жаждой, Гром стоял на крыльце. Дождь шёл стеной, Дима мок, но собирал дрова в одну кучу. Секунда на размышления, секунда на то, чтобы в голове от жажды не осталось ни одной мысли. Игорь вытянул ладони, с восхищением наблюдая, как туда капает кристально чистая вода. Она скатывалась в небольшую лужицу между ладонями, блестела, просвечивала смуглую кожу мужчины. Ничего, кроме гадкого вкуса сиропа не осталось, и Игорь выпил воду, очарованно выдохнув: жажда сразу же отступила. Он улыбнулся, посмотрел вдаль, с удивлением заметив в душе, что Дима зря переживал по поводу грязной воды в лесу, ведь она, в противовес его словам, была чистая. Злобы Игорь не держал — на Диму не мог. Хотелось крикнуть Диме и развеять его сомнения, но Игорь почему-то не решился. Он повернулся, посмотрел на Диму, который его не заметил, и повернулся к двери. Прямо перед ним стоял и улыбался он. Точно такой же. Игорь замер, руки с водой сами вяло упали по швам, глаза расширились и застекленели. Прямо перед ним стоял он сам. — Живой!… — Игорь потянулся, чтобы дотронуться до двойника, но свалился без чувств на мокрое крыльцо. Вскрик Димы он услышал уже в темноте. * Пару дней Игорь метался по подушке, с непривычки перенося отраву через организм. Дима со слезами его успокаивал, не злился, вытирал полотенцем пот, но вместо родного лица Игорь видел собственное, со страхом и чутким вниманием следящее за его реакцией. Даже голос, чуть повыше собственного, но вовсе не димин, пробирался в черепную коробку и ныл, ныл, заставляя тянуться к ушами в попытке его остановить. Голос был внутри, а снаружи — его двойник, весёлый, знакомый до ужаса. Иногда случалось, что Дима и он сидели обособленно, как два отдельных человека. Дима смотрел со страхом и нежностью, как наблюдает человек за муками любимого, а рядом глядели насмешливо, радостно, как после долгой разлуки. Игорь потел, еле разлеплял веки и забывался беспокойный сном. — Господи, спаси и сохрани… — сквозь сон Игорь слышал, как молился Дима. Он сидел прямо перед лавкой, склонял голову и шептал вперемешку со всхлипами молитвы. Игорь представлял, как соленые слёзы падают на пол. Дима под тихие стоны Игоря готовил мази, которые должны были помочь. Через два дня Игорь почувствовал себя лучше. От воды шарахался, как от огня, но об этом случае с Димой не говорил. Тихо извинился, и сразу улёгся на лавку. Всю неделю после он спал там и слышал тихие всхлипы на печке. Через неделю Игорь объяснился с Димой. Случай с болезнью усилил это желание, и Игорь, движимый целью стать для Димы близким, признался в чувствах. Помимо этого, Игорь хотел переключить внимание с болезни на что-то новое, чтобы Дима забыл и не спрашивал, что происходило с Игорем после дождевой воды. — Я тебя люблю, — так просто, легко Игорь сумел в этом признаться. Легче было от того, что Игорь сам понимал, что Дима всё знает. Дима вспыхнул, как мак, поглядел настойчиво, проверяя, врёт или нет, но после махнул головой, прогоняя плохое, и слабо улыбнулся. — Я тоже люблю тебя, Игорь. После признания всё стало идти легче, случай забылся, и Игорь, занятый Димой, о двойнике и догадках больше не думал. * Остаток осени и всю зиму справляли вместе. Ещё крепче держались друг за друга, ощущая тесную связь. В первых днях февраля Дима отдался Игорю полностью, без остатка. * Дима первый, светясь от счастья, побежал в лес, когда снег начал таять, открывая под своей кромкой цветы и замёрзшие травы. Этот день он ждал все три месяца, потому что раньше под слоем снега, который, бывало, доходил до пояса, искать что-то было бесполезно. Всю зиму они тратили запасы, которые успели приготовить за долгий период тёплых и приветливых дней. Были первые дни марта. Лес оживал после морозов, между деревьев сновали первые птицы. Дима с улыбкой отряхнул от снега сухой куст малины и заметил первые зелёные ростки. Под сухим кустом прятались цветы. — Подснежники! Но их лучше не трогать, пущай подрастут… — Дим, тут Иван-чай прошлогодний! — кликал Игорь любимого в стороне, нагнувшись к разрытому снегу. — Рви! У нас закончился почти. Надо ещё шишки собрать. — Что? — Шишки собрать надо, говорю. Поднимешь меня? — А с земли что? — Игорь! На дереве лучше, а на земле… Ты знаешь, сколько они лежали? Нам всего-то, думаю, штук пять надо. Варенье сделаю. Игорь улыбался, собирал Иван-чай и складывал в холщовую сумку Димы. Чай дома пили вместе, сидели друг против друга и прятали улыбки в кружках. Игорь жадно смотрел на румяного Диму, который после леса глядел счастливыми глазами на дом, печь, в которой потрескивали дрова, на Игоря. Он находил Диму красивым в такие моменты особенно, словно сама природа оставляла на нём свой след, давала благословение. — Вкусный чай? — А разве может быть невкусным? — Так хорошо сейчас, надо выйти перед закатом, нарвать подснежников всё-таки. Авось попадётся ещё кой-чего, отвар сделаю. Холодно пока, а из шалфея у нас закончился почти, скоро пить нечего будет. Игорь кивал, прижимал ладони к глиняной кружке и поглядывал на Диму, всего в ярких, ещё не греющих лучах солнца. — Пойдём, хорошо, — медленно отвечал Игорь. — Может цветы какие поищем? — Зачем тебе? — Венок хочу тебе сделать. Дима улыбнулся и кивнул. — Поищем, Горя, — он называл так Игоря редко, только в случаях сильной радости и любви. — Тогда решили, — Игорь потянулся и сделал глоток. — Мёд не добавил? — На сосновый у тебя аллергия, а другого не нашёл. — Лучше смотри, я на днях малиновый видел в погребе. Не стал доставать, пусть лежит. — Твоя правда, забыл, — Дима повёл плечами. — Вечером добавлю, как пить будем. Пастилу возьмёшь? — Скоро диабетиком буду, — хохотнул Игорь, но не отказался и взял жёлтую пастилу, тоже медовую, в руки. — Ешь, тебе полезно, — Дима любил облокачиваться на стол, подпирая руками голову, и смотреть на Игоря. Он быстро ушёл от строгости к ласковому тону. — Какой ты красивый, Горя. Смотрю, и глаз не нарадуется. Кушай, тебе чай долить? — Как бабёнка говоришь, — шуточно ответил Игорь и улыбнулся. — Да я уже доел, пойду дрова колоть. Он встал, расправил плечи и наклонился к Диме, оставляя приторно-сладкий поцелуй на его губах. Целовал всё так же умело, так, что Дима за него цеплялся и громко дышал, а потом, весь красный, поругивал за такое поведение. — Холодно там, погрейся ещё. Да посиди!… Игорь вздохнул и сел обратно. — Хочу спросить у тебя, — Дима исподлобья посмотрел на Игоря взволнованными глазами, — ты по Петербургу не скучаешь? — Что за вопросы? — Игорь заглянул Дима в глаза. — Нет, с чего бы? Здесь теперь всё, что мне нужно. Зачем то вспоминать? — Тут скучно так… Одни травы да корешки. — Нравится мне это, Дим. Привык, люблю. Это там я скучал… — Я просто думал… — Дима стал говорить тише и покраснел. — Ты так всё бросил… Чувствую я, что не один там был, тоскуют по тебе… Игорь удивлённо глядел на Диму, не имея желания его перебивать. Казалось, Диму уже давно мучали такие мысли. — … Ты бы… Мы бы могли поехать, навестить там кого-то. Хоть скажешь, что жив-здоров. Игорь отвёл взгляд, помолчал. Брови сошлись на переносице, но Гром был спокоен. — На чём поедем? — Как?… Пешком. — Дима, ты не дури. Дойдём по лесу-то? Сто раз умрём и шею свернём. Ты оставляй эту затею, не поедем. Игорь мотнул головой, хотя за проявленное участие был Диме благодарен. Не думал, что тот решит когда-нибудь такое предложить. — Можем пешком, а там и поезд найдём… — Дима! Брось! Кто хозяйство оставит? Я тут спину гнул, и всё? Как соскучился — бежать сразу? Дима замолк и смотрел на Игоря с тенью беспокойства, но внутреннего удовлетворения. Он слукавил: уезжать не хотел — боялся, но предложил, чтобы Игорь смог чувствовать себя легче. После отказа между ними появилось чувство недосказанности, но возвращаться Дима к этому разговору не стал. Молчание прервал Игорь: — Давно хотел сказать тебе, Дим, всякое между нами было, ты мне родной и любимый. Прости, если не часто говорю. — Да полно! Полно!… Ты чего? — Дима покраснел и положил руку на ладонь Игоря. — Я же знаю, знаю всё. А зачем слова, если без слов понятно, что любишь, и я люблю. — Не об этом, Дим, хочу я сказать. — А об чем? — Как вчера было, что я сюда попал, да? — Игорь мечтательно посмотрел в окно. — Как вчера, помню, ты с кочергой на меня набросился, а я вопил, ну, думал, умру прямо а пороге. Я же… — Игорь запнулся, — … я сюда ехал. Намеренно. Не к тебе только, а в деревню поблизости. Дима непонимающе наклонил голову. — Не ту деревню я назвал, когда ты спросил меня первый раз. Боялся, не доверился поначалу, казалось мне, что надо всё аккуратно делать. Решил у тебя остаться, пока не выясню всё, да только казаться стало… Дело — дрянь. Вот я и бросил… Но это же вообще ничего не меняет, я же остался, рад, счастлив… Только хочу без обмана с тобой, вот!… Чай медленно остывал. — Куда ты ехал? — Я в Топи хотел попасть, — глухо сказал Игорь и выжидающе посмотрел на Диму. Дима уже знал ответ, но хотел убедиться. Услышать это слово, а не называть самому. Он секунд пять смотрел на Игоря, молчал, потом широко улыбнулся и сжал руку на ладони Грома. — Да ну, чего пыхтишь! Думаешь, я обижусь? Знал я, чувствовал, что не зря ты приехал. — Как это? — Игорь нахмурился. Дима замолк на пару мгновений и вскинул брови. — Мне показалось, но не сразу, неделю спустя, как ты у меня остался, что ты должен тут быть. Словно, знаешь, не случайно ты именно сюда приехал. Я тебя и не выгнал, оставил потому, что понял: сбежать отсюда не получится у тебя. Да ты понравился мне к тому же, ведь лучше у меня, чем там… — Дима вздрогнул и посмотрел на Игоря. — Только казалось мне, раньше должен был появиться… — Димка!… — Игорь перебил его и задумался. — Быть такого не может! Что значит — «не случайно»? Захотел — приехал, расхотел — уехал. Не дури, что за мистика! И не нужно было мне ничего, я человека искать ехал. — А как же тогда? Тоже не верю! Никогда меня сердце не обманывало. Чувствовал я, что ты… — Дима вскинул брови. — … Брат у меня, Максим зовут, пропал здесь. Ровно девять месяцев назад пропал, в Топях, — Игорь говорил глухо. Глаза Димы расширялись, он медленно оседал на стуле и бледнел. — Говорил, поедет, журналистское расследование, то-сё, поездка, отдых, а потом как в воду канул. Ни вести от брата больше не было, после звонка накануне. — Какой брат?… — Какой-какой? Близнецы мы с Максом были… — Игорь почесал затылок, тень легла на его красивое лицо. — Дим, может, я, как ты, чувствовал неладное, вот и поехал?… Дима закрыл ладонью рот, чтобы не закричать, вскочил из-за стола и вылетел из дома. — Дима!… Ты чего?! Куда ты понёсся? Игорь вскочил за ним, выбежал на крыльцо, сердце часто забилось, но вокруг дома уже стояла тишина. * Игорь бродил долго, выискивая Диму в лесу, утопал в грязи и слышал хруст сухих веток под ногами. На душе было паршиво. Дима его напугал, и Игорь был взволнован, озирался по сторонам и слышал, как громко стучит сердце. Ему быстрее хотелось найти Диму, чтобы расспросить, узнать, что его так напугало. Игорь понял, что он чего-то не знал, что вся эта история с поездкой, только не его вовсе, таит в себе много загадок. Не зная, что могло так оттолкнуть Диму, Игорь шёл и смотрел на ветки сосен под ногами. Поначалу казалось, что Макс уехал отдыхать: хвастался перед Игорем, с улыбкой до ушей — Игорь чувствовал — рассказывал о потерянной работе и новой перспективе, потому что смог совместить отдых с личным расследованием. — Ты гляди, не лопни, Максютка! Не в Европу едешь, чтоб так от радости блестеть, — Игорь звал так брата редко, потому что Максиму эта форма имени совсем не нравилась. Из-за внезапной удачи, затмившей разум, Макс не заметил чужой шутки. — Хочешь — с нами езжай. Хоть бабу найдёшь, и не будешь в своей конуре на фотки преступников дрочить. — Дурак ты, Макс!… Работа у меня, это ты, бездельник, хоть к чёрту на рога езжай, а у меня отдел и раскрываемость. Ещё и в Москву… Езжай спокойно. — Моё дело предложить, — по ту сторону телефона возникла тишина. — На две недели туда. Как там Грибоедов? «С тёткой, в глушь, в Саратов»? — Не боишься с кем попало ехать? — С кем попало, а мне мало, — звонкий голос Кольцова доносился из динамиков, Игорь убавил звук. — Всё одно. Это ты боись, у тебя черти в отделе одни сидят. Сбегут ещё… — Типун тебе на язык! — беззлобно ответил Игорь и услышал в трубке смех. Смеялся Макс всегда звонко, заразно, что хотелось всегда смеяться вслед. — Не сомневаешься? Предчувствие у меня… Хреновое. — Не волнуйся, маманя! Каждый шаг буду присылать! И в кого ты такой, а? Отцовская порода, и то, тот не такой надоедливый был. — Не поедешь может? На кой черт тебе Титов сдался? — А я как будто ради Титова только еду. Тёлки, тачки, как там этот писал… Духовный речардж, во! — Ты пиши мне, Макс, — Игорь смотрел перед собой и опустил взгляд в пол. Радостное настроение брата он всё-таки не разделял. — Ну, давай! Звони, если передумаешь. Нам только мента не хватало. — Титов сразу ливанёт, как узнаёт, — Игорь хохотнул. — Пока, здоров будь. В трубке послышались спешные гудки. Больше Макс не звонил. Игорь шел, стряхнув наваждение, и припоминал события детства, когда они с братом, совсем маленькие, дрались друг с другом или смеялись с шуток отца, когда у них не было мыслей о будущем, когда они были не разлей вода и точь-в-точь похожи, что мама, бывало, их путала. Когда один приходил на экзамены другого за плитку шоколада, когда они оба ездили на рыбалку и соревновались за количество пойманной рыбы. Когда у Игоря были кудрявые волосы, а у Макса — фамилия Гром. — Дурень ты, настоящий лошпед, — Игорь глядел на графу в паспорте и хмурился, не понимая, чем Максу не угодили отец, Москва и работа в полиции. — Сам такой, это тебе фамилия подходит, а я с ней как шут гороховый ходил. — Ну да! Ты ведь вылитый Кольцов! И откуда только взял… Макс смеялся, и Игорь, движимый какой-то неведомой тоской, криво улыбался. Теперь у них не было ничего общего. Даже фамилии. Макс переехал, часто звонил, изредка мелькал в телерепортажах и ещё реже приезжал в Петербург. Он был всё таким же любимым братом, близким другом, который делился всем, что происходило с ним за время их разлуки, а Игорь с улыбкой молчал и внимательно слушал. Как будто и не было всего — как будто Максютка, всё такой же нелепый, кудрявый и веснушчатый, весь в маму, сидел и трещал на одной кухне с Игорем, носил фамилию Гром и не уезжал в столицу. Когда Максим уехал — пропали кудри Грома. Ровно в девятнадцать лет. Пропали улыбка, желание заводить знакомства, вникать во взаимоотношения в семье. Игорь чувствовал, как с переездом Макса у него отняли что-то важное. Чувствовал ли это Макс — Игорь не знал. Вблизи упавшей сосны послышались частые тихие всхлипы. Игорь встрепенулся, мотнул головой и подошёл ближе, стараясь не сильно шуметь ботинками в траве. — Дима!… Ты чего, Дим? — Уйди!… — Дима закрывался руками и сопел уже тихо, весь красный и солёный от слёз. — Уйди, убирайся от меня! Игорь нахмурился, сел на траву близко к парню, чтобы слышать сбивчивое дыхание, обвил руками Диму и слышал рыдания, чувствовал, как содрогается димино тело. — Я чудовище… — шептал он и плакал уже громче, так, что, казалось, слышно было на весь лес. Игорь заглядывал в глаза, бегал взглядом по траве, сводил брови на переносице и пытался понять, что произошло. В душе всколыхнулось недоброе предчувствие. — Какое ты чудовище, Дим? Ты чего такое несёшь? — Бес попутал… — Дима метался в руках Игоря, корчась от слез. — Димка, не реви! Что ты? Обидел? Чего ты себя ругаешь, за что? — Как ты не понимаешь! — красные, налитые кровью глаза устремились на Игоря. Дима трясся от слёз и громко дышал. — Я же думал, что ты застрял здесь! Ты, а не брат! Если бы знал, я бы… — он завыл от подступивших к горлу слёз. — Я бы прогнал тебя отсюда! Проклято здесь всё, сколько ты времени потерял! Нелюди тут одни, они здесь всех убивают, господи… А ты тут жил со мной, а я, скотина, всё думал, как повезло-то… А это брат твой пропал, а не ты… — широко раскрытыми глазами Дима шарил по земле и рыдал. — Тебя уже в Петербурге мёртвым считают, а ты живой, ты хоть знаешь, сколько ты времени потерял? Ты же вернуться не сможешь! Игорь хмурился, на Диму не смотрел, обнимал крепко и слушал. В голове складывался пазл. — Пошли, Дим, — он медленно встал и обхватил Диму. — Пошли домой, не плачь, родной, все хорошо. — Не прощай меня, я тебе жизнь сломал, — шептал Дима и вытирал грязными руками слёзы. — Ты мне её спас сколько раз, а ты!… Люблю тебя я, Дим, и не обижаюсь. Пошли домой. Потрясение охватило и Игоря: он ссутулился, повёл Диму домой и ещё долгое время после сидел, смотрел в окно и чувствовал, как последняя надежда найти брата исчезает, как исчезало бледное солнце за горизонтом. * Ночью Игорь спать не пошёл. Дима лежал на печи один, уставившись в потолок, нервно передёргивал плечами и посматривал на Игоря. Тот сидел и дальше смотрел в окно. Рядом стоял остывший чай и кусочек пастилы. Тёплое одеяло и нагретая печь без присутствия Игоря совсем не грели. Луна глазом глядела на дом, ласкала холодными лучами крышу и крыльцо. Растаявший снег стекал ручьями с пригорка, талая вода отражала оранжевые тучи на небе. Их было видно даже на чёрном полотне ночи. Игорь мучился, испытывал тоску и раздувал ноздри от раздражения: не мог уловить то чувство родственной близости с Максом. Не мог понять, жив ли он, помнит ли брата, хочет ли вернуться в Москву. Игорь стеклянными глазами смотрел в окно и ещё никогда так сильно себя не ненавидел: приехал, забыл, передумал. А брат, быть может, ещё был жив, и где-то совсем рядом ждал, искал помощи. — Дим, ты спишь? — Игорь не повернулся, не пошевелился. — Не сплю… — выдохнул Дима и развернулся к Игорю. Он уже успокоился и корил себя за такое поведение. То, что скрыл от него Игорь, волновало его, но не из-за того, что Гром ему соврал, а потому, что он даже не догадывался о том, что Гром потерял здесь брата. — Мне надо знать, Дим... Я ведь… — Игорь замер, желваки нервически заиграли на лице. — Я же ради него сюда приехал… Его… — Он повернулся и поглядел на Диму, — … Макса ещё можно спасти? В глазах у Игоря было глухое отчаяние, маленькая надежда, и капельки слёз. Он смотрел так, что Диме отказать не было возможности, но ведь Игорь не знал, что Дима не играет здесь никакой роли, находится в том же положении, что и он. Дима застыл и отвёл взгляд, не в силах выдержать боль в позе, во взгляде мужчины. Вина с удвоенной силой врезалась в сердце, и Дима почувствовал страх. — Горя, сколько времени прошло… Девять месяцев — год почти. Я не знаю, правда... Сколько там их было? Сколько выжило? Я из леса-то пару раз выходил, а тут… — Дима! — прошептал одними губами Игорь, вскочил из-за стола, что чашка с чаем задрожала, и прижал ладонь ко рту. — Сколько времени я думал, что Макса убили, что он умер, здесь, а тут вон как… Может, и живой. Брат он мне или не брат? — Игорь трясся от сухих слёз и говорил так тихо, что Диме пришлось затаить дыхание. — Я пойду туда, да я за Макса там всех!… Кто бы там ни был! — Он свалился на стул и беззвучно заплакал. Впервые Дима видел его слёзы, заплакал, не вынося вида Игоря, сам. Он слез с печки, подошёл, горячий и растерянный, к Грому. Мелкие поцелуи сыпались на Игоря, он молча сидел и сопел, видимо, пытаясь сдержать комок новых, тяжелых слёз. — Игорь, родной мой, Горя, живого найдём, спасём. Надо только травы брать и лекарства. — Думаешь, их там держат, они ранены? — Вода, Игорь. Они такую каждый день пьют, ты представь, что с ними там творится. Помнишь сам, что было с тобой? — Я Макса видел. — Вот оно как… — Дима закусил внутреннюю сторону губы и побежал к погребу. — Надо порыться, поискать. Вода — она как наркотик, надо сильное что-то, чтобы от галлюцинаций избавить. — Когда пойдём? — Игорь вытер тыльной стороной ладони слёзы и дико поглядел на Диму. — Надо обдумать все, Горя. На следующей неделе туман. Тогда пойдём. И управимся к тому времени. Игорь кивнул. * Всё вокруг них скрипело, шепталось за спиной холодными порывами ветра. Где-то позади настежь было открыто окно, впуская в дом холод. Быть может, дом был пуст, и некому было мерзнуть. Забытое, заброшенное хозяйство глядело на Игоря и Диму с удивлением. Они шли медленно, контролируя каждый свой шаг. Дима здесь был впервые, боялся так, что ноги еле держали, а рюкзак с лекарствами казался полон кирпичей. В оглушающей тишине Игорь слышал глухой стук диминого сердца, и собственное в ответ сжималось от страха. Чтобы не пугать Диму, Игорь храбрился и держался ровно, хотя в душе у него было пусто и кошки драли глотку: смерти и жителей он не боялся, куда хуже он бы смог справиться с новостью, что уже никого здесь в живых нет. Рассказы Димы подействовали на его уверенность: пропажа десятков людей без вести, отравленная природой вода, некий «Хозяин»… Каждый шорох, будь то трава, капли росы или скрипучая дверь — всё пугало, заставляло Игоря с Димой оглядываться и тесниться друг к другу. Запустение неприветливо встречало чужаков, сотнями глаз провожало их, пока они не скрывались за поворотом. Главная улица деревни извивалась, как змея, поросла травой и уже не оставила на себе заметных следов шин. Они свернули к лесу, только уже чужому, стоявшему чёрной громадой. Игорь молчал, озирался по сторонам и вспоминал работу в отделе. Он не боялся: знал, что сумеет дать отпор и защитить Диму. Игорь с ужасом и отвращением представил картину запустения, грязи и брата, которого с тенью давней смерти на лице уже невозможно будет узнать. Игорь вздрогнул, осмотрелся: они подошли к границе деревни и леса. Здесь стояли такие же ветхие домики. — Туда, — прошептал Дима и крепче схватился за лямки рюкзака. — Почему? — Игорь впился глазами в закрытую дверь. Она была настолько тёмная, что можно было подумать, что ее нет вообще, а есть только чёрное пространство неосвещённой комнаты. — Не чувствуешь? Полынь и перец. Бальзам? — Одеколон, Лакостэ, его, — одними губами прошептал Игорь и быстрее пошёл к двери. Дима со страхом оббежал его и остановил. — Ты-то куда пойдёшь? Ты же такой же, как Максим! Они же поймут всё! Сразу вопросы пойдут, и как мы его заберём отсюда? Подожди здесь, я быстро. Можно было почувствовать, как капельки пота падают за воротник рубашки. — Нет уж! Не дури, Дим! Я кто, майор или барышня кисейная? Пошли!… — Игорь рванул к двери и потащил за собой Диму. Страх мешался с адреналином. — Ты готов? — Сам не знаю… — прошептал глухо Дима. Рука, вместо того, чтобы нажать на звонок, сделала несколько громких стуков по двери. Парни чуть отошли и прислушались к тишине. Через несколько мгновений в доме зашумели, Дима застыл и сделал судорожный вдох. Послышалось звяканье металлического звонка, которое раздавалось на всю округу эхом. Игорь сжал кулаки и втянул воздух, готовясь на пороге сразиться с первым врагом. Дверь открыла молоденькая девушка с серьёзным для своих лет лицом. Тонкие дуги бровей вскинулись, она жевала жвачку и явно не ждала гостей. Холодный весенний ветер обдувал голые ноги и живот, но девушка, кажется, не чувствовала холод, со всем вниманием смотрела на гостей. Глаза-миндалины сощурились на Диме. — День добрый, — она осмотрела Диму и улыбнулась. — Вы сюда зачем? Девушка перевела взгляд на Игоря, задержалась на его лице лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы улыбка осторожно, чтобы не спугнуть, пропала. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Только в глазах загорелся огонёк удивления и страха. — Есть нечего, третий день не евши, потерялись. Пустишь? — Проходи… те, — девушка открыла дверь и пропустила их внутрь, дикими глазами провожая Игоря. Медленно заслонила дверь и задержалась, задумчивым взглядом испепеляя стену. — Как тебя звать-то? — Арина, — ответила девушка и поправила белую майку. — А тебя? К нам редко гости приходят, не привыкшие. — Дима, — парень уселся за стол. Везде было прибрано, посередине комнаты стоял детский бассейн с пластиковыми шариками. Кругом была тишина, даже звуки с улицы не достигали открытого окна, были слышны только шорох одежды и движения девушки на кухне. В соседней комнате кто-то бессвязно разговаривал. — Это мать, если что, — Арина поставила кастрюлю на плиту и оглянулась на гостей. — Не бойтесь, она лежачая. Суп будете? Кроме него нет ничего. — Будем, — радостно ответил Дима, чтобы заполнить гнетущую тишину. Игорь сел рядом с Димой, стал наблюдать за Ариной. Ему она не понравилась. Он помнил тот дикий взгляд, который она подарила ему при встрече. Она двигалась просто, по-девичьи незамысловато. Он боялся говорить в её присутствии, но и без обращения к Диме догадался, что Арина всё поняла. От еды пошёл ароматный запах, Дима внимательно смотрел на кастрюлю и проводил взглядом Арину, когда она вышла из комнаты. — План такой, — Игорь нагнулся к Диме и включил уже забытый, наполовину не работающий режим «думай», — отвар мне, ты отвлекаешь Арину, когда «выпьешь» воды. Надо увести её, а я обойду комнаты. Что-то подсказывает мне, что на эту «Лолиту» Макс клюнуть мог… — Шепчетесь? — с улыбкой спросила Арина и кинула в суп щепотку зелени. — Хлеб резать? — Угу, — ответил Дима. Со спины она смотрелась молоденькой, совсем юной девушкой с округлыми плечами, развивающейся фигурой и детским лицом, но в глазах, когда она улыбалась, были видны лучики морщинок, взгляд был тусклым, осознанным, старым. Дима сразу понял, о ком его мама с отвращением говорила: «ведьма». Арина выглядела на шестнадцать лет, но в движениях, осанке, манере улыбаться было что-то страшное, что заставляло думать, что это всё — оболочка, обёртка. Обман. Они втроём сели за стол и начали есть. Игорь поглядывал на Диму, на Арину, ловил её взгляд и утыкался в тарелку. Они оба водили ложками по еде, не притрагивались: Дима сумел предупредить Игоря о том, чтобы он не ел ничего, что она успела приготовить. Арина ела медленно, наблюдала, бегала в соседнюю комнату, если крики становились громче. Когда она пропадала, Дима находил пару мгновений для обрывков фраз: — Я её подальше уведу, ты тут сам. Он протолкнул в ладонь Игоря колбочку с лекарством. Игорь с трепетом сжал её и сунул в карман. Арина вернулась. — Ты не ври мне, Дима. Говори, что держишь в себе. Чего пришёл? Пустить — пущу, и выгоню так же. — Не веришь? А мы тоже не верили, когда нашли кого живого, — Дима с вызовом посмотрел на девушку. — Чуть не померли в дороге, понимаешь? Есть-то в начале весны в лесу нечего, только корешки. А мы из Москвы, куда нам корешки? — Что-то не скажешь по вам такого, — глаза прошлись по парням, как сканер, и сверкнули в полутьме кухни. — Друг у тебя молчаливый. — Я только к месту говорю, — пробормотал Игорь, но по ухмылке Арины понял, что та всё услышала. — Воду налить? — Наливай. Арина встала и пошла к чайнику. Изящная рука схватила кружки и разлила холодную воду только в две. Сама не пила. — Дома кто есть? Не помешаем? — Дима вскинул брови и с участием поглядел на девушку. — Мы с матерью только. — Врёшь, — зарычал Игорь. — Врёшь, сучка! — Чего это ты, а? — Арина нахмурила брови и перегнулась через стол к Игорю. — Ты его успокой, а то ещё кинется. Что мне вам врать? — Дима… — Воду пей, сам от жажды умирал, — Арина злобно сверкнула глазами на Игоря и опять метнулась к плите. Дима аккуратно схватил стакан и вылил в кувшин на подоконнике. Игорь последовал его примеру. — Надоело мне в цирк играть, — Арина стояла спиной, но было заметно, что руками она упёрлась в старую столешницу, сгорбилась, смотрела в полоборота. — Что вы пришли? Чувствую я, что ты, — она посмотрела на Диму, — просто бы так не пришёл. — Максима Кольцова знаешь? — Нет. — Игорь… — Дима стукнул ногой по чужой ноге, но даже не посмотрел на Грома. Девушка криво улыбнулась. — Пришли спасать всё-таки? А он об тебе не шибко тосковал, — серые глаза сверкнули в сторону Грома. — Мы тут с ним отлично живём. Брат ты? Ха! Да он об тебе ни словом не обмолвился, нужен ты ему. — Жив он? — Жив… Только я его вам не отдам, — Арина звонко засмеялась. — Да и он отсюда не сбежит. Он уже прирос ко мне, понятно? Придут за вами, дураки, спасатели тоже. Этот тоже спасателем был! — Где он? — Кто он? — в проёме показался Максим. Три пары глаз устремились на крепкую фигуру мужчины. Он совсем не изменился: те же пшеничные кудри, лёгкая улыбка на губах, стройная фигура и даже красная куртка, в которой он, по наказу Игоря, сюда поехал. В его лице не было страха или отчаяния: он был спокоен и приветлив, но взгляд его замаслился, и только в нём, когда он посмотрел на брата, Игорь уловил страх, радость и чувство облегчения. Игорю словно в голову ударили слова: «Он меня нашёл». Не забыл, не похоронил, не зная о нём ничего. Игорь жадно смотрел на брата, тихо щипал себя за руку и забыл об Арине, о Топях, о «Хозяине»… Перед ним стоял его живой брат, здоровый и крепкий парень. Что ж, вот и сбылось то немногое, о чём бессонными ночами мечтал Игорь. Он сидел, смотрел очарованно на Максима, в нём всколыхнулась яркая надежда на спасение, возвращение в Петербург на работу, на долгую реабилитацию брата после его пропажи. Игорь сидел, не в силах вымолвить ни слова, не слышал частое дыхание Димы, не чувствовал на себе убийственный взгляд. — Господи… Максим! — Игорь? Ты? — Кольцов вскинул брови и широко улыбнулся, подходя ближе. Его движения были медленными, неохотными, словно тело не принадлежало ему, и только взгляд, которым было не под силу овладеть, блестел слезами и неимоверной радостью. — Я, Макс, я! — он схватил брата и прижал к себе, вдыхая аромат его одеколона, мужского пота, почти забытый запах родного человека. — Уезжай! Молю, уезжай! Живой ты, дурень! Поехали! — Игорь, ты чего? — Максим обнял брата в ответ и засмеялся. — Не поеду, дурак ты! Я тут уже сколько живу? Ты в гости? То-то думаю, Аришка раньше готовить пошла. Ну, ты насколько? Арина молча ела и поглядывала на мужчин. На губах играла улыбка, обнажая два ряда белоснежных острых зубов. Она не мешала, спокойно продолжала сидеть за столом, наблюдала за обезумевшим Громом. Она знала, что победит. На её стороне было всё. Дима поглядел на Игоря, после на стакан, схватил его и осел на стуле. — Плохо мне… — промямлил Дима и закашлял. — Ты чего сготовила, хозяюшка? Маму вижу… Мама! — Дима нахмурил брови, вскочил из-за стола и чуть не упал. Арина метнулась к нему. — Помоги! — Чем помочь-то? — Горло сушит, пошли к колодцу. Колодец есть? Умираю… — Есть. Сам иди. — Как я дойду? Свалюсь, помоги… — Будь ты проклят!… — прошипела Арина и подхватила Диму. Они медленно, но верно покинули дом. Когда дверь за ними закрылась, Игорь судорожно выдохнул и с новой силой обхватил плечи брата. Игорь затряс Максима и в лихорадке зашептал: — Беги, Макс! Пошли с нами! Ты же хотел сбежать, я знаю! Что ты? Пошли, мы отсюда уедем! Живой ты чудом, а эта ведьма тебя держит… В глазах Максима мелькнула сталь, на лицо легла тень злобы и раздражения: — Люблю её! — Максим оттолкнул Игоря и побагровел. — Ты чего приехал, свои порядки наводить? Мотай в Питер обратно, понял? Остаюсь я. Зря приехал. — Да как ты не понимаешь, Макс! Пошли! Господи… А я тебя уже похоронил… — Поторопился, — усмехнулся Макс глухо, рассержено. — Ты, брат, помнишь, что мне столько же лет, сколько тебе? Ты тут не курица-наседка за всеми бегать. Сам разберусь, понял? Уезжай, по-хорошему прошу. Игорь схватился за голову, стараясь сдержать порыв тупого гнева. — Послушай, Макс, тебя тут держат, понимаешь? Ты сам помнишь, как сюда попал? Я с тобой поспорить готов, что ты уехать хотел, только у тебя не получилось. Прав? Прав я? — Прав, и что с того? — Макс сощурил глаза. — Что с того? Я уже привык, нравится мне, понял? — Да что с тобой говорить!… — Игорь нервно усмехнулся и полез в рюкзак. Вытащил отвар и протянул Максиму. Рука дрожала, он считал каждую секунду и божился, чтобы Дима сумел задержать девушку подольше: — Пей. — Не буду, — весело ответил Кольцов, и удивлённо уставился на брата. — Пошёл ты. Отравить решил? — Пей, говорю! — Игорь затряс колбой и часто-часто задышал. — Братья мы? Выпей ради меня! — А ведь всегда я знал, что ты придурошный какой-то, — Максим недоверчиво посмотрел на жидкость и залпом выпил содержимое. — Только ради тебя. Верю потому что. Доволен? — ноги его тут же подкосились, Игорь схватил его и усадил на стул. Максим провел ладонью по лицу и прикрыл глаза. Что-то происходило, Игорь это понял. Травы боролись с заразой, уничтожая въевшийся в организм яд. Гром всмотрелся, увидел тот же взгляд: напуганный, присущий Максиму, но уже не маслянистый — твёрдый и трезвый. Макс сидел молча, как немой, смотрел в одну точку и громко дышал. Ладони обхватили виски. На лбу выступили капельки пота. После он посмотрел широко раскрытыми глазами на Игоря. — Брат… — Я, я! Ты что? Ты помнишь что-то? — А я думал, ты мне привиделся… — Максим схватился на виски вновь и прикрыл глаза. — Что здесь происходит вообще? Ты — это правда ты? Не галлюны? — Ну, спроси меня о чём-то, — Игорь взволнованно попросил Макса. — Кто… Как я кота своего назвал? Игорь озадаченно посмотрел на брата и нервически засмеялся. — Нет у тебя кота, Макс, не дури! — Правда… Ты… — Максим осмотрел брата и бросился ему на шею. — Я уж думал, что всё… Не найдут… Ты как? Как нашёл? Где Арина? — Нашёл, нашёл… Да погоди ты! Вопросы сейчас я задаю. Ты помнишь что-то? Поездку твою, что-то во время неё? — Помню… Что-то помню, а потом вода… Мы её пьём, а потом видится нам что-то… Это мне Сонька рассказала, когда додумалась… Проклятая она тут, твою мать… Где Арина? — Ушла, скоро вернётся. Бежать надо! Кто выжил? — Да никто, — прошептал Максим. — Эльку убили, Катя пропала, Денис… спас нас и помер, а Соня не знаю где, пропала, дура! — Пошли! Пошли! — Игорь схватил Макса и потянул к двери. — Куда! — он мотал головой и кривился. — Нет выхода!… Ты, Игорь, подумай: куда я поеду? Ты слышал, что я в прямом эфире сморозил?! Меня же за мёртвого считают! Куда мне переться, а? Пиздец дело, хоть этого главного убили, только вместо него теперь его сын! Да и я Аришку люблю... Сумасшедшая она, а делать нечего — не поеду. — Ты дурак?! Да ты из-за бабы? Пошли, пошли! — Да не пойду! Хоть тресни! — Тресну! — Игорь выдохнул и ударил Макса в скулу. Должно было сработать. Где-то на подкорке сознания он отметил, что силу не растерял, был в форме, как и год назад, на работе. В голове набатом били настенные часы. Макс завыл и схватился за ушибленное место. — Слушай сюда, — Игорь нагнулся к брату и впопыхах зашептал: — Ты, блять, собираешься и уходишь с нами, понял? Ты себя похоронил, а я не позволю, иди к чёрту!… Нашли тебя и спасибо скажи! Ну? Гром ты или не Гром или тряпка половая? Фамилию не позорь, сволочь! Пошли, говорю! Ты мне нужен, Макс? Я здесь семь месяцев жил, слышишь? Семь, сука! И каждый день о тебе думал. Пошли, мы едем. — Кто с тобой был? Верить можно? — Здешний. Наш. Он хороший. Пошли, говорю! Бежим! — Игорь… — Максим растерянно осмотрел брата и обхватил его лицо. — Спасибо… — Да пошли!… — Игорь выпутался из рук и отвернулся, чтобы Макс не увидел его слёз. Кинулся с братом к окну, настежь открыл и начал лезть. Деревянная рама царапала кожу и одежду, но Игорь не обращал на это внимания, спрыгнул на землю и позвал Максима: — Ну, давай! Максим спрыгнул и осмотрелся. — Твой где? — Хороший вопрос… Отвлекать пошёл. Вот они!… Они побежали к колодцу, где стояли Арина с Димой. Они по кругу обходили его, медленно и осторожно, глядя друг другу в глаза. Арина нападала, как хищник, спешила за Димой, чтобы схватить и скинуть в воду. Дима не моргал и пытался почувствовать, чего ждать от Арины. — Твою мамку я знала… Та ещё была… Травник чёртов! Вас найдут… Найдут… Дима с белым от страха лицом обходил колодец, чтобы не столкнуться с девушкой. Страшный оскал был на её лице, возвращая ей то дикое выражение лица, когда Арина только их встретила. Игорь рванул к Диме, схватил его за руку и успел подмигнуть девушке: — Забрал всех мужчин в деревне, но ты не переживай, авось деды не убегут. — Максим!… — Арина подалась вперёд и покраснела от злости. — Максим, вернись! Бросил?! Бросил, кобель! А сказки пел? Вернут тебя мне! Вернут!… Крики постепенно приглушались, становились тише и слышались реже. Парни убегали по главной улице в свою часть леса, пытаясь поскорее выйти из вида у девушки. В голове раздавался гадкий высокий голос, совсем Арине не присущий. Казалось, что кричала больная, хриплая женщина. Дима сильнее ухватился за руку Игоря и смотрел на бледного Максима. Он всё ещё приходил в сознание после лекарства, медленно теряя силы после бега и пережитого. — Теперь мне этот голос снится будет, — Макс оглянулся, но позади уже не было видно ничего, кроме сосен и лесной темноты. Кругом столбами стояли деревья, защищая мужчин от потенциальной погони. Возвращались они бегом, и только уже в знакомом участке леса перешли на шаг. * Дима собирал вещи и травы в сумочки и рюкзаки, с покорностью принимая новые обстоятельства их с Игорем жизни. Иногда, оглядываясь на дом, который предстояло оставить, он опускался на стул и тихо, чтобы никто не услышал, плакал: слишком много времени он здесь провёл, слишком много вложил, чтобы покидать родное место и ехать куда-то, что покрыто завесой тайны и неопределённостью. Дима собирал их с Игорем вещи и изредка смотрел с улыбкой в окно, где на крыльце стояли Максим с Игорем, о чём-то говорили и смотрели друг другу только глаза: наблюдали за каждым изменением в лице, жадно оглядывали каждую морщинку, перемену в настроении. Ловили слова друг друга и, хоть Дима и божился сам перед собой, что не будет подслушивать, клялись, что больше не бросят друг друга. Дима с Максом сошёлся: тот весело шутил, рассказывал много всего интересного — журналист всё-таки — обещал показать Москву и вообще был довольно открытым, до ужаса общительным парнем. Временами он забывал, что ему предстоит вернуться в Москву, начать восстанавливать свою жизнь медленно, но усердно, падая, но поднимаясь вновь. У Макса, кроме куртки и телефона, от которого уже давным-давно не было зарядки, из вещей ничего не было, поэтому он помогал Игорю и Диме, развлекал их разговорами и с неохотой отвечал на вопросы Грома. После серьёзного взгляда Димы вопросы сыпаться перестали, и Игорь решил оставить их на потом, когда все они будут в силах вернуться к этому разговору. Макс улыбался, светился от счастья, хотя, по словам Грома, был тише, чем раньше, видимо, постепенно отходя от случившегося, постоянно обнимал то брата, то Диму и уходил побыть в одиночестве. Дима знал, что вспоминал он друзей, не Арину. Он стоял на крыльце, смотрел вдаль, выкуривал по сигарете в день, кашлял и возвращался обратно. Чувствовал себя сломанным, но улыбался, и со страхом понимал, что из пяти ребят выжил только он. Где была Соня, он не знал, и пытался вытрясти эти мысли из головы: каждый раз её силуэт мерещился среди деревьев. Гром смотрел на них — Диму и Макса — холодно, грозно, ледяным взглядом прожигая в недавно любимом брате дыру. На сборы у них было два дня, но и за это время Максим успел расположить к себе Диму и начать по-старому раздражать Грома. Когда Дима с увлечением слушал Максима, Гром сжимал кулаки и завидовал. Ревновал. Когда Максим уходил к колодцу набирать им воды, Игорь вжимал Диму в стенку, шептал что-то на ухо и пытался заставить его забыть, что рассказывал пять минут назад брат. — Ты, Макс, гляди у меня, — прошептал с печи Гром, когда Макс лежал на лавке и начищал ботинки. — То, что моё, не отбирай. — А что твоё? — он весело поглядел на брата. — Дима. Мой, — Гром зыркнул глазами и повернулся к стенке, накрыв себя и Диму одеялом. Максим коротко засмеялся и тоже улёгся спать. На радостях, или это всё-таки было немного не то, по приезде в Москву он решил сделать одно дельце. Выдвигались они с утра, полные вещей, надежд и тоски. Дима — с тоской по дому, старой, привычной жизни, Игорь — с сомнениями по поводу новой жизни в Петербурге, Максим — со страхами возвращаться из мёртвых домой. Шли они пешком до станции, которая была далеко от Топей, от Архангельска, от оранжевых туч в небе. Макса поили отваром каждые два часа, к нему постепенно возвращалась память, он обретал способность здраво мыслить, со страхом и ужасом вспоминать своё состояние раньше. Он становился настоящим Максимом, который сумел бы сбежать. И у них получилось. С радостными криками они вышли на оживленную станцию спустя четыре дня ходьбы по лесу. Пролезли в поезд зайцем и доехали до Москвы, жадно следя за тем, как страшные леса и болотные чащи сменяются крупными станциями и городками. Когда пришло время прощаться, они стояли на перроне, Максим должен был выходить, а парни — ехать дальше. Москва шумела, звучала сотнями голосов, рёвом поезда и приятным голосом сотрудницы вокзала из колонок. Макс покраснел и с улыбкой сказал, что хочет поехать с ними. Вместе. В Петербург. Слёзы Игоря видели только борт-проводник на улице и ещё, может быть, сам Максим, улыбающийся в шею брата. * *Пять месяцев спустя* — Ребята, привет! Это Юля Пчёлкина, Пчела, акула петербургских расследований или просто Юля, надеюсь, вы меня не забыли? Я некоторое время не снимала видео… Ох, я даже волнуюсь! После дела Чумного Доктора Петербург затих, было сложно разыскать что-то новое, что могло зацепить своей кровожадностью или человеческим беспределом. Словно все притаились, затихли, стали ожидать своего звёздного часа в тени, но я не сидела без дела. За мой перерыв я искала новую информацию, которую вам расскажу, и, знаете, нашла много всего интересного!… Только подумайте: вы устали от работы, вам нужен отдых, перерыв, банальная перезагрузка. Вы ищите уединённое место на природе, где сможете побыть наедине сами с собой, подумать о жизни, на время забыть о проблемах, но всё превращается в кошмар: ваша компания редеет, у вас не получается сбежать, некому сообщить о происходящем. Подумайте, что может скрываться за безобидным отдыхом в глуши? Кто такой «Хозяин» и куда смотрела администрация металлургического завода под Архангельском? Что за волшебная вода может затуманивать разум людей, вызывая галлюцинации? Каких именно людей ждали в гости на самосуд? Об этом и не только в сегодняшнем выпуске «BEEтерских загадок». Прежде чем начать, хотелось бы рассказать ещё кое о чём, — девушка кинула взгляд в сторону, — у нас… точнее, у меня в команде случилось пополнение. Это неожиданность, я знаю, и я шла к этому долго, пока не поняла: с этим человеком у нас всё получится. Теперь вести свой блог я буду не одна, моим соведущим будет… — она широко улыбнулась и за руку в кадр притянула мужчину. — Максим… — … Гром! — парень улыбнулся и взял слово… Игорь досмотрел видео и поглядел на всех, кто сидел рядом. В его квартире стало чересчур чисто, людно и шумно: Дима обустроил их квартиру, почти как у себя: покрасил обои, вымыл полы, развесил травы и цветы по стенам и шкафам. В полках на кухне аккуратно было разложены приправы и листья взятых растений. Игорь, чтобы не смущать Диму, сам поставил в туалет дверь, красивую, белую, помыл витражное окно и купил кровать. Там, где висела груша, стояла ещё одна. На работу Игоря приняли радостно, со страхом и облегчением. Игорь растерянно пожимал плечами на чужое удивление и уклончиво отвечал, что пришлось ехать к бабушке и разбираться с наследством. Один Фёдор Иванович знал, что произошло на самом деле, плакал и обнимал «Игорёшу», потом обнимал Макса и плакал сильнее. Он первым открыл дело «Топей» и направил информацию Юле. Дима медленно обустраивался в квартире, рассаживал в горшки цветы и травы, тащил Игоря в парки и наслаждался Петербургом как мог. Он оставался дома и дожидался Игоря, бегал в ларёк с шаурмой, делился с приветливым продавцом приправами, а потом бежал обратно и готовил ужин: теперь на троих и, бывало, на четверых ребят. Почти родной запах природы стоял в квартире, в окно уже не залетал ледяной ветер — окна были хорошие — было больше места для сна и занятий. Дима стал рисовать, помогая с портретами преступников Игорю. Чувствуя себя полезным, он постепенно переставал скучать по прежней, уже прошлой жизни. Максим остался у них жить. Пространство заполнили шутки, ругань братьев, смех Димы, беготня, как в детстве, просмотр фильмов и хруст чипсов по вечерам. Макс не мешал: уходил всегда раньше, возвращался поздно, зависая у Фёдора Ивановича, в отделе или в клубах. Он помогал Игорю с делами, работал над статьями каждый раз у разных редакций и обживался на новом месте: в углу на стенах были развешены плакаты, Дима приклеил ему пару лечебных трав, чтобы лучше спалось, везде были кипы нужных бумаг, а ещё фотография их троих в рамке — на память. Петербург Максиму нравился. Потом понравилась Юля. — Ну, как тебе? — нетерпеливо спросил Макс и поглядел на брата. В графе паспорта — он всё-таки смотался в Москву и решил одно дельце — красовалась новая-старая фамилия: Гром. — Молодцы вы, что сказать! Юлька, спасибо! — Ой, ты что. Мне давно нужна была помощь… — она улыбнулась и чмокнула Максима в макушку. Его кудри, как и парня в целом, она обожала. — Какие планы? — Мы с Максом собирались поехать в Москву, собирать информацию о Топях дальше, вы с нами? Видео разлетелось в момент, все требуют продолжения. — Конечно! — с живостью ответил Игорь и посмотрел на Диму. Тот смотрел и с любовью глядел на него, кивнул. — Какие планы? — протянул весело Макс и вскочил с дивана, утягивая с собой Юлю, целуя в тонкую шею. — Жить, дорогие, жить! Все, даже не отвечая, одним радостным взглядом, одним видом согласились с Максимом и улыбнулись. Да, теперь стоило просто жить.