Полюби меня снова

Огромные стёкла впускали в аудиторию тусклый свет дождливого дня. Крупные капли стекали по деревянным рамам и падали на землю. Где-то над крышей гремел гром, старое кирпичное здание поливало, как из ведра. В кабинетах было сыро, прохладно, но не так, чтобы холодно, пахло старой бумагой, дымом от свечей и чем-то неуловимым, что непременно присутствует в учебных заведениях. Тишина и размеренное дыхание студентов над листами бумаги наполняли аудиторию. Лишь изредка доносился кашель преподавателя, громко лил дождь. Окна заслонила дождевая навеса, ближайшие корпуса академии превратились в тёмные пятна. Пахло плесенью и мокрым кирпичом. Не хватало здорового сна, тёплого свитера и крепкого кофе. Общежитие рядом было отменным, что грех было жаловаться, а не спалось, потому что половину ночи все пялились в окно на красивое здание университета, а потом, ведомые невероятным ранее для школы порывом, шли учиться. И так сидели до утра. Было начало осени, и некоторые, не те, которым не хватало здорового сна, уже хотели сбежать домой, не в силах заметить атмосферу, которая царила в университете. В остальном придраться было не к чему. Бюджетникам особенно. Те смотрели по сторонам и едва ли не плакали от счастья. Дима ёжился во время перемены под крышей заднего выхода школы с накинутой курткой на плечах. Он носил тёплые свитера, удобные кроссовки, чёрные пиджаки и красивые очки. Он обожал пинтерест и засиживался там по вечерам, втыкая в красивые картинки, а потом переводил взгляд на окно в комнате. Различий было мало — сам жил в Европе. Рядом с университетом был антикварный магазин, а у Димы была неплохая стипендия: фальшивые рубины слепили глаза, и Дима поддавался искушению ценой пары-тройки евро. Он носил узкую форму на практике, но знал, что форма ему шла. Какая-то Лора щебетала за спиной Димы и не могла наглядеться, как будто тот был щеночком. Цветочком в саду бабушки. Диме было приятно: в России ему так никто не говорил. Не хватало только какой-нибудь нашивки «МВД» или потёртых погон, или даже бейджика с красиво выведенным: «Дмитрий Дубин». Пальцы в спешке нажимали на зажигалку и подносили огонь к сигарете. Руки грелись хреново, но жаловаться не было времени: пять минут на перекур, потом политология. Преподаватель-червяк, потому что какой-то кривой и сморщенный, но говорил по делу, и Дима его слушал. Домашку, правда, делал редко, но слушал всегда. Остальные в группе не приходили вовсе. Преподаватель-червяк всё-таки. На чёрный галстук сыпался пепел. Дима зорко смотрел по сторонам и втягивался, впуская сладкий дым в лёгкие. Попасться и слететь с бюджета не хотелось, но Мальборо здесь было вкуснее, чем в России, и Дима стал курить чаще. Дима жмурился от тёплого дыма и улыбался, когда кто-то к нему приходил. Курить вдвоём было интереснее. Особенно, когда этот «кто-то» помогал с домашкой. Дима сдавал языковые экзамены для поступления, но трудности всё равно возникали. Димку называли мальчиком-ромашкой, солнышком и давали списать. Уже подвиг сделал — поступил, и на том спасибо. Дима выбил грант на обучение, уехал в Гамбург и зажил. Смотрел по вечерам сериалы, носился в книжные, закупался в секондах дешёвым шмотьём, нашёл друга, который умел покупать хорошие сигареты. Дима учился в полицейской академии и бегал под дождём, потому что забывал зонт. Или просто не хотел его брать — дожди были его слабостью. Дима мало пил, красиво курил, так, что можно было сразу в пинтерест выкладывать, зарабатывал баллы на лекциях и держался прямо, когда в коридоре по нему скользили взгляды. Он учился в Гамбургском университете, и он был русским. Естественно, на него будут смотреть все, кому было не лень. Дима мельком наблюдал за всеми сам, попадался на камеру Джейн и корчил весёлые рожицы. Они сошлись сразу: она из Гамбурга родом, но звал он её всё равно, как-то нескладно, Юлей, училась на другом факультете и делила с ним комнату. Яркие волосы ему в ней нравились. Юля вся бросалась в глаза, потому что умела держать себя, привлекать внимание и учиться так, как не мог бы даже тот, кто намеренно рвал жопу: у Юли это было в крови, она носила кучу серёжек в ухе, конверсы и алые кольца. Они говорили по-немецки, вместе гуляли по городу, отмечали друг друга в Инстаграме под историями, помогали на тестах и просто дружили той дружбой, которая завязывается у людей, связанных чем-то более, чем учёбой и любовью к сигаретам. Когда за Джейн бегал какой-то парень, Дима смеялся и шутил, что она его скоро бросит и будет той, кто первым разобьёт сердце Димы в Германии. Юля корчилась, ведь тот парень был совсем не в её вкусе, смеялась и тянулась к единственному другу в университете. Ни с кем, как с Димой, она так близко не сошлась. И Гамбург Диме нравился. По вечерам они сидели в библиотеке, читали Брэдбери, точнее, читал Дима, потому что обожал его ещё лет с четырнадцати, а Юля читать не любила и писала что-то сама. Библиотека плохо освещалась и была в сумерках, так что приходилось щурить глаза или не засиживаться там долго, а брать книги с собой. Женщина по просьбе студентов зажигала свечи и осторожно накрывала их стеклянными колбами, чтобы не пострадали стенды. Диму мандраж хватал от такого вида, и казалось, что он однажды помрёт. Точно умрёт от такой красоты прямо где-нибудь в универе. Они с Джейн набирали кучу книг и тащили их в рюкзаках прямо до комнаты. Юлька ругалась по-русски. Ей это шло. Она смешно глотала буквы, поэтому вместо того, чтобы разделять её рассерженное настроение, а Джейн ругалась только в таких случаях, Дима хохотал и хватался за живот. Иногда Дима лежал, смотрел в окно на тёмные аллеи улиц, стены университета и свечу, которая должна была вот-вот потухнуть, и удивлялся, как в двадцать первом веке можно так жить. Юля спала тихо, раскинувшись на кровати. Она вообще спала открыто, не боясь, что кто-то поймает её в расслабленной бесстыжей позе: Диме она доверяла. Она тихо сопела, в ногах у неё лежал блокнот, и Дима иногда, тихо-тихо, чтобы девушка не заметила, выхватывал его из тёплого плена и зачитывался её заметками. Ему казалось, что Юля должна написать что-то своё. Книгу, например. Он бы её купил. Даже на последние центы стипендии, потому что Юля писала отлично. Они оба слушали какую-то классику из плейлиста Джейн, когда шли по мокрому асфальту, смотрели на старые здания города, и были уверены, что жизнь удалась. Дима не хотел возвращаться, потому что в Петербурге такого не будет, но видел в этом свой долг, и поэтому Джейн, чуя настроения друга, улыбалась и тянула Диму в антикварную лавку покупать минералы, ароматические свечи или сотую в их комнате дырявую карту звёздного неба. И он забывал о России ещё на месяц. Они, бывало, стояли здесь втроём. Дима курил, Юля что-то писала на коленке в блокноте, наслаждаясь дождём и вдохновением, которое дарила ей эта погода, и Игорь Константинович курил, то запуская дым в небо, то посматривая на часы, то поглядывая на Диму. Дима сразу понял, что что-то здесь не так: слишком чистый немецкий, слишком русский взгляд. Преподаватель статно возвышался на каждой лекции, клетчатый пиджак висел, по обыкновению, на спинке стула, и рубашка была выглажена так, словно этим каждое утро занималась любящая жена. Жены не было, а манеры были, но вовсе не русские. Игорь Константинович жил уже здесь порядка десяти лет, позабыл Россию, но язык помнил, как будто уехал только вчера, изредка на нем разговаривал по телефону и думал, Дима готов был поклясться, тоже на русском. Русский мент, только в пиджаке и с чистым немецким. Дима знал, что Джейн писала по вечерам фанфики про него и добрую половину их женской группы. И ведь ей за это платили, дуры. Игорь Гром, который вёл введение в специальность у первокурсников, закуривал около главного входа в университет, приходил каждый раз в новых запонках и шлифовал свои ботинки так, что при взгляде на них с верхних рядов можно было ослепнуть. Игорь Константинович был не намного старше, не всегда понимал немецкие шутки, но сам шутил так, что все покатывались со смеху, пах корицей и табаком, и носил с собой блокноты со своими стихами. На русском, кстати. — Немецкий так не передаёт, как русский, — спокойно говорил Гром и бегал взглядом по аккуратно выведенным строкам стихотворений. Он помнил Пушкина, даже любил его читать, быть может, перед сном, о чём часто шутила Юля, но был человеком, который, имея к литературе отношение, не был похож на поэта. Дима читал бесконечные строфы и гадал, как в Игоре Константиновиче осталась русская душа — там не было ни одной строчки о загранице. Дима обожал рисовать Грома в профиль, когда он стоял, наклонившись, с сигаретой, в пиджаке и без, когда тот сидел за столом и исподлобья глядел на учеников, когда с превосходством объяснял тему или чертил что-то на доске. Дима вообще молча удивлялся, как здесь мог оказаться русский. Как этот русский мог быть настолько идеальным, словно и не рождался в России, а Германия родилась уже с ним. Они, бывало, курили под дождём вдвоём, когда у Юли была пара или контрольная. Мёрзли под холодными потоками ветра, грели ладони и затягивались сильнее. Дима поправлял воротник и опускал рукава свитера до самых ладоней, Игорь Константинович расстегивал пуговицы пиджака и вдыхал вместе с дымом осенний запах листьев и земли. Они курили молча. У них была общая договорённость не выдавать друг друга, и они пользовались ей, как русской солидарностью. Должна же быть какая-то польза. Когда Дима затягивался и смотрел на Игоря, он чувствовал, что с бюджета не слетит. Этот не сдаст его, хороший потому что. Дима звал Грома на кофе в кафе, в библиотеку, чтобы почитать, в музей, чтобы развеяться, и Игорь соглашался. Они разговаривали на немецком, и в нём чувствовалась сталь, какая вырабатывается годами. Если в разговоре мелькали русские слова, так, если вдруг не удаётся подобрать что-то подходящее по-немецки или кого-то из них переполняют эмоции, Игорь оттаивал, улыбался, вспоминая своё прошлое, и оседал на стуле, теряя осанку. Игорь Константинович становился родным, как преподаватель физкультуры, и травил шутки, над которым смеялись только те, кому нужна была пятёрка. Дима смеялся всегда, хоть и учился отлично. — Дим, у тебя автомат по введению, но я тебя помучать хочу. Сессию бушь сдавать? — Игорь проглотил слог и блеснул глазами. Он говорил по-русски, потому что по-немецки с Димой вдруг говорить стало неловко. В последнее время, когда каждые выходные они стали ходить в музеи. — Я не планировал… Думал, только политологию придётся… — С червяком этим? Дима густо покраснел и услышал смех. — Джейн ругалась с утра, я услышал. Он ей незачёт поставил, старый пень. А она способная, только дура немного, а? — И не дура вовсе, — Дима посмотрел на Игоря. — Почему вы так думаете? — Ходит к нему на уроки, вот что, — хмыкнул Игорь и заметил, как Дима расслабился. — Я тебя про Кодекс спрошу, это… — Шестой билет, я знаю, Игорь Константинович. Спасибо, что вы так… Доверяете. — Да, шестой… Всем бы так учиться, Дим. Автомат тебе поставлю, хорошо? Не приходи. — Тогда в кафе? — В кафе, — согласился Игорь и притянул Диму к себе. — Чтоб червяку все сдал, понял? Ты умница. — Обещаю. Диме в Германии казалось всё другим. Тут были католические соборы, такие красные и красивые, и в них тянули песни на службах, все дома были из кирпича и очень красивыми, здесь было всякой другой мелочи, которой не найдёшь в России — Европа, то-сё. Дима иногда сетовал тихо, что пошёл не на архитектора — хотел же, дурень, да и в Германию тоже мог бы поступить — тут и дома для натуры, и песни поют, и красивые девочки дружить предлагают. Тут любить было можно, как нельзя в Петербурге. Дима любил тихо, незаметно, потому что знал, что Игорь тоже из Питера, и пусть уехал он из Петербурга, Петербург мог не уехать из него. Они молча понимали своё положение, и им нечего было объяснять друг другу: Дима приглашал его в кафе, а Игорь соглашался. Этим всё было сказано. Игорь писал ему записки, в которых оставлял строки стихов, и просил мнение Димы. — Нет времени пересказывать, прочитай и скажешь. Дима кивал и выбегал из аудитории. Потом они выходили курить и обсуждали каждое слово в строфе. — Вместо «прошедшего» лучше «былое», — Дима аккуратно исправлял Игоря и поглядывал на него осторожно, стараясь заметить перемену в лице. Тот всё так же тепло кусал конец ручки и следовал чужим диминым советам. — Последние лучи заката… — Игорь задумчиво вчитывался в строки и хмурил брови. Он выглядел мило, и Дима сопел и грустил, что не может сейчас зарисовать это выражение лица, когда Игорь Константинович расслаблен. — Пафоса много, а? Сжатая рожь тут ещё… Не слишком? Дима думал долго, потому что советы обещался давать только дельные. — А мне очень понравилось, если честно. Вы всё так просто описали, что даже красиво, очень. Оставьте, я дам Джейн почитать, ей точно понравится — она Россию любит. Игорь странно смотрел на Диму и убрал занесённую над словами ручку. Потом Игорь как-то позвал Диму в театр. Так, на Гёте, Игорь знал, что Диме понравится, потому что тот точно его читал. Они пошли вдвоём, без Джейн-Юли, потому что та поняла все без слов и ушла писать реферат. Они оделись красиво, Игорь вновь поменял запонки, которых Дима не видел до этого. Они смотрелись хорошо, даже слишком для роли ученика и учителя. На Игоря в театре кидали заинтересованные взгляды, к ним подходили пару знакомых, даже один русский крепко жал ему руку и просил позвонить, как будет время. Игорь держался прямо, в кармане у него теплилась пачка сигарет, а под боком — Дима. Они пошли вместе, сразу, обмениваясь долгими взглядами. Дима задумчиво смотрел на короткую щетину, глядел на пиджак, сосредоточенное выражение красивого лица, и понимал, что попал так, как ему не снилось. Попал. И это в полицейской-то академии. Дима поглядывал на Игоря в темноте — на подлокотнике лежала его рука, Дима с лёгкостью мог накрыть её своей, маленькой, но не смел. Он переводил взгляд на сцену и вникал в действие, не замечая взаимного взгляда то на его лицо, то на ладонь. В антракте Игорь увёл его на лестницу, крепко поцеловал, а потом улыбнулся и сказал что-то дурное по-русски. Совсем-совсем дурное, что не позволил бы отчеканить себе по-немецки. — Гёте меня расшевелил. Ты мне нравишься, Дима. Два пятна разгорелись на его щеках, и Дима мазнул по скуле Грома. Он горел, не думал, что их кто-то заметит, улыбался и чувствовал необыкновенный огонь в сердце. Ему хотелось плакать от счастья, потому что это была Германия, и всем бы было всё равно, с кем ты целуешься на лестнице. Они бы ещё порадовались, мол, ну наконец! — Игорь Константинович, пойдёмте в зал. — Ты что думаешь, Дима? Могу я?… — Да… Да… — Дима улыбался и смотрел на Игоря решительно, смело и был счастлив сильнее, чем если бы скупил весь антиквариат в Германии. — Димочка… Игорь улыбнулся и протянул локоть, за который схватился Дима. Они вернулись и дослушали Гёте, потому что досмотреть было невозможно — они глядели друг на друга всё оставшееся действие и не могли оторваться: теперь они смотрели не на «Димку» и на «Игоря Константиновича» — они смотрели на любовь. Джейн удивлённо икнула, взвизгнула и полетела обнимать сначала Диму, потом Игоря. — Wie schön! Ich bin so froh! So froh! — пищала Юля под смех парней и лезла то к одному, ластясь, то к другому, пытаясь через касания выразить распиравшие её чувства. Джейн так и не начала реферат. * — Ich liebe dich, — прошептал Дима в грудь мужчины, когда они сидели на ступенях университета в конце первого учебного года. Им предстояло ещё три года вместе, а потом они останутся здесь, навсегда, с Юлей и сигаретами. Игорь поглядел, в глазах заблестели искры, и он ещё сильнее прижал Диму к себе. — Я тоже люблю тебя, Димка.