Полюби меня снова

— Я пошёл, Дим, тебе же к третьей? — в прихожей голос доносился тихо, но парень все слова слышал и не отрывался от работы за устройством. Он считал это своим священным долгом: проснулся - работаешь - спать. И так по-новой в течение всего учебного года, чтобы в его конце тебя объявили лопухом и неудачником. — Ага! Ты иди, Игорёш, встретимся там. В прихожей ещё неуверенно потоптались, пошуршали, и Игорь, высокий и нескладный, вывалился в большую комнату, мельком прошёлся взглядом по аппарату, подошёл и сжал плечи Димы, целуя того в висок. — Не отвлекайся, не отвлекайся… — с улыбкой ответил Гром и вылетел из квартиры. Его лицо было похоже на помидор в их холодильнике, и Дима готов был поклясться, что Игорь метнул по сторонам глазами (как будто здесь кто-то был), чтобы убедиться, что они только вдвоём и их никто не обзовёт обидным словом. Дима отвёл взгляд от аппарата, потёр кожу, которую кольнула щетина, и посмотрел в пустую прихожую. В ней ещё стоял запах чужого одеколона, фантомом напоминая о наличии соседа. Они с Игорем делили комнату уже два года, только из старых товарищей по школе каким-то образом перекочевали в близких друзей в техникуме. В следующем году им надо было выселяться, поэтому создание машины, над которой работал Дима, следовало ускорить. А Игорь, в общем и целом, даже не торопил, не мешал, только помогал, но и интереса к штуковине не проявлял: мало ли, кто ещё машины времени строил — ни у кого ещё не вышло. Возможно, где-то в глубине души он даже думал, что товарищ занимается ерундой, но Гром с этим не лез, потому что знал, что даже под страхом смерти Дима разработку не оставит. В свете утреннего солнца прихожая утопала в оранжевом свете и освещала чужие ботинки, пальто и ключи, которые Игорь… — … Забыл! Придётся ждать… Что ж, это, пожалуй, и к лучшему, — Дима был не прочь ещё раз повидать Игоря и хлопнуть его по плечу, быть может, сказать, что он очень красив, когда у него остаётся короткая щетина, — он всё ещё чуть ли не заикался, когда речь шла о больших проявлениях нежности. Устройство зашипело, яркие кнопки замигали, и Дима, махая рукой, чтобы развеять дым, вжал рычаг на панели управления. Где-то взвизгнуло, затарахтело и вдруг взорвалось, обрушивая на Диму волну искр. Кошка взмыла на люстру, пронзительно мяукнув. * Парень сидел на полу, гладил встревоженное шумом животное и щупал шишку на лбу. Она была размером с вторую голову, если бы так можно было сравнить. Голова ныла, отзываясь болью во всём теле, и даже кошка осуждающе глянула на парня: «Если бы не ты, дуралей, я бы не стала лезть на потолок от страха, а ты ходил бы без второй головы» — говорили её зелёные глаза. Машина времени не сильно повредилась — это всё, что сейчас беспокоило парня. Он, не обращая внимания на грозные девичьи крики за дверью, подскочил к аппарату и стал исправлять поломку. Юля всё орала, но уже осипшим голосом о несчастных соседях и обоях, которые сама, будучи старостой, клеила в комнате. Было тяжело понять, жалеет она Диму или обои сильнее. Внезапно весь шум стих, в дверном замке послышался металлический шум ключей, и через несколько мгновений дверь со скрипом открылась. Но Юля пропала: голос не гремел за стеной, кулачки не били в дверь. С приходом гостя девушка пропала, испуганная, кажется, его будущей реакцией на её несносное поведение. — Дима! Дима, ты дома? — знакомый голос ударил по ушам, и парень озабоченно пошёл ему навстречу. — Господи, твой аппарат тебя когда-нибудь погубит! Нельзя же так, Дим, открыл бы окно, у тебя задохнёшься. В комнату ворвался Игорь: такой же высокий и нескладный, но чем-то воодушевленный, словно ему простили все долги и выплатили стипендию на год вперёд, не обращая внимания на успеваемость. Он чуть не наступил на кошку, но совсем этого не заметил: это было неудивительно, так как Леди любила больше Диму и чувствовала, что этот — противный и недостойный хозяина болван, а Игорь в приметы не верил, но знал, что чёрная бестия обязательно накличет на их квартирку беду. — Мой аппарат меня прославит! И тебя, Игорёш, тоже. Вот увидишь, Фёдор Иванович выпишет нам стипендию, может, и путёвку в санаторий, ты же видел, что Цветков поехал в Сочи? А ведь у него всего лишь приёмник! Игорь стоял у аппарата и раздумывал над чем-то: ему было нелегко говорить, заметил Дима, когда тот нахмурил брови, но намеренно решил придать своему виду лёгкость. У Игоря всегда был тёплый чай вечером, внимательный собеседник и, если повезёт, хороший секс. Настолько хороший, что Игорь, закатывая глаза в сладкой неге, забывал, что он вовсе не гей. Все это Гром терять не собирался, поэтому сдружился с машиной, стоявшей громадой посередине комнаты, словно она была сестрой Димы или ещё одной соседкой: холодной и немногословной. — Дим, ты прости, что я тебе мешаю, — Игорь выглядел не совсем расслабленным, как бывало с ним после техникума. Дима всё ещё полагал, что он просто вернулся за ключами, ведь он же забыл их? — Но я должен тебе рассказать. — Ну, чего? — Ты представляешь, я сегодня потерял кепку. Дима смотрел внимательно, вглядываясь в чужие глаза, вдруг хмыкнул и вернулся к работе. Действительно, на нём не было кепки! Той чёрной, заношенной, которую он стирал вручную, не позволяя даже трогать её. Но неужели кепка стоила того, чтобы отвлекать Диму от работы? Раздосадованный, Игорь невозмутимо продолжил: — И я съезжаю. Ты меня понимаешь, Дима? — Ну кепка, что кепка? Игорь с мольбой посмотрел на Диму, словно говорил: «Продолжай думать про кепку, а я как-нибудь разберусь, но мне нужно было сказать это вслух». Но вместо этого Гром мрачно ответил: — Дима, ты меня не понимаешь! Я уезжаю с Цветковым, мне предложили место в Академии полиции. Только не возражай мне и не устраивай скандал. Дима молча смотрел на Игоря и не проронил ни слова, потому что не мог его ни в чем обвинить: Игорь по-настоящему ценил его, а ведь у него были друзья, кто мог больно стукнуть о раковину и обозвать голубым. Неловкое молчание в кровати после всего заканчивалось тяжёлой рукой у Димы поперёк живота и той фразой, которую он уже сам мог вовремя говорить, перебивая Игоря: «Не голубой я, Димк». И Димка чувствовал тепло от тела рядом, знал, что его любят, только вот признания он никогда не получит и будет гадать, когда Игорь найдёт себе подружку. Ему не нужно было стараться — взгляд всегда падал на машину, и Дима уже придумывал, за что возьмётся в этот раз, когда Игорь уйдёт. Без устройства, о котором он думал во всё оставшееся время, он бы уже давно слетел с катушек. Поэтому Дима молчал и все никак не мог понять, чтó только что сказал Игорь. Кажется, после поломки машины он прилично был в отключке, раз всё пропустил. Да, Цветков уезжает в Сочи, этот дуралей из шарашкиной конторы, за которого приёмник сделал отец, но разве Игорь может поехать с ним? То есть, правда взять и уехать, когда Дима уже готов к последней стадии эксперимента? Цветкова Дима совсем не знал, но помнил, что он товарищ Игоря и тоже изобретатель. Цветков мог ударить о раковину и обозвать голубым. Слава Богу, Дима не знал его. Кажется, он молчал слишком долго, пытаясь осознать, что происходит, и Гром радостно-взволнованно продолжил тарахтеть: — Я долго думал и понял: мы же с тобой совершенно не можем ужиться. Я весь в учёбе! Мне нужно движение, рост, а в Сочи климат, солнце, ты меня понимаешь… Понимаешь же? Цветков — талант. И он идиот, я даже не буду спорить, но есть в нём что-то. И ты бы уехал, предложи тебе кто-нибудь. Уехал бы! А там место рядом с Академией полиции, прямо на побережье. Ты уж прости меня, Дим. Но ведь ты поступил бы так же! Дима распахнул глаза в немом удивлении, но возражать не стал. Может, он бы и поступил так, кто знает? Но это не его дуралей Цветков позвал с собой в Сочи, а Игоря — вот, в чём была разница. Поэтому Дима не знал, поступил бы он так же или нет. Он следил за Игорем, как в замедленной съемке: тот всё говорил, что было так на него похоже, но в то же время, Дима знал это, так ему несвойственно. Гром собрался быстро, болтая о своих перспективах вдали от Москвы. Он думал так смягчить удар Димы, словно ему тяжело. Но Дима смотрел на Игоря, на его Игоря, который час назад или всё-таки больше целовал его в висок, а ещё раньше, на прошлой неделе, готовил ему завтрак и стискивал руку, трогательно смотря ему в глаза, так как никуда не торопился. Как он мелом на тротуаре около их дома написал: «Дима, с днём рождения!», а потом пришёл домой с фингалом и объяснил, что друзей у него больше нет. Дима всё не мог поверить. «Это, наверно, страшный сон» — думал Дима, когда смотрел на одежду в чемодане. — «Я проснусь сейчас на полу, вернётся Игорь, и я спрошу у него, какой такой Цветков забирает его в Сочи». Он бы мог даже спросить, разлюбил ли его Игорь, раз решил уезжать, только вот он совсем не знал, любил ли он его, Диму. Это была слишком соблазнительная возможность, и Дима ухватился за неё. Он даже ущипнул себя, но только позеленел. На это не обратил внимания Игорь. Когда наступило время прощаться, Игорь из лифта неловко прикоснулся губами к макушке Дубина. Парень смотрел, как створки закрываются за человеком, которого он любил, и любил так, что дрожал, когда Игорь стискивал его в объятиях и называл близким человеком, но сейчас ни один мускул не дрогнул на его лице. Значит, так было нужно. Тень грусти легла на юношеское лицо, и он ещё некоторое время смотрел на закрытые стенки, которые навсегда забрали у него родного Игоря. Сейчас он, наверное, с улыбкой запрыгнул в новую машину Цветкова и они уехали в аэропорт, а Дима всё ещё стоит здесь и смотрит на лифт, как будто это он виноват в том, что закрылся перед носом Димы. Спокойной походкой он двинулся к двери и не заметил красное пятно сбоку. Юля, ученица техникума, жившая за соседней дверью и постоянно жалующая на опыты Димы, остановила дверь ножкой и уставилась на парня. — Знаешь, Димк, если бы я с тобой жила, я бы тоже съехала. Парень вскинул брови. — Если бы ты со мной жила, я бы повесился. Пчёлкина отшатнулась от закрывшейся двери и выдохнула: — Хам! * На крики Юли примчался её брат из соседнего корпуса — спортсмен, комсомолец и просто красавец — Олег. Сверкая глазами в сторону Димы, он протиснулся в комнату и начал жаловаться на дым от машины: это могло повлиять на репутацию техникума. — А ты подумай о почётном звании советского образовательного учреждения! Отнимут за тунеядство учеников, а как возвращать? — Олег, это изобретение перевернёт мир! Я сотру рамки пространственно-временного континуума и смогу отправляться в прошлое! — Дурак ты, Дубин! Какие рамки? Сейчас прибежит сюда Фёдор Иванович, и будут тебе рамки! А ну, живо окно открывай! Дима аккуратно нажимал на кнопки на панели управления, следя за дымом в колбах. Чтобы не допустить второй поломки за день, следовало нажимать рычаг в самую последнюю очередь: он как портал в прошлое должен был создать мост между эпохами уже после того, как возникнет портал. Уже не было Игоря, не было Сочи и Цветкова — это всё было сто лет назад, что Дубин уже забыл, кто такой Игорь и почему он краснел, когда обнимался с ним. Сейчас перед ним была машина и Олег — щетина у него была гуще, чем у Игоря — признак породы. А Игоря, Дима знал, в техникум пристроил Фёдор Иванович. Внезапно стена, около которой стояло устройство, начала растворяться в воздухе. Дима с восторгом следил за тем, как картины на стене блёкнут и становится видно скрытую ранее комнату — кабинет завхоза Зубастого, как называли его среди «своих». Олег со страхом наблюдал за происходящим, но стоял гордо, то глядя на Диму, то на пустоту, где раньше стояла стена. — За пропажу стены ответишь! Это что такое?! А мы ещё боремся за почётное звание советского образовательного учреждения!.. — Олег поражённо уставился на Диму. Он даже обрадовался, что этого не видит сестра: подняла бы такой шум, что сбежался весь этаж. Когда стена полностью исчезла, из комнаты, как лис из курятника, выбежал паренёк. Хорошо одетый и совершенно не знакомый, он хлопал по забитым чем-то карманам и с ужасом озирался по сторонам: кажется, то, что только что произошло, его тоже не впечатлило. Он уже готов был перейти в нападение, чтобы защититься наверняка, но не заметил на Диме и Олеге желания арестовать его: они так испугались, словно увидели Ивана Грозного. Только спустя несколько мгновений парень понял, что они отреагировали так не на него, а на пустоту, через которую он смог пройти в их комнату. — А вы, собственно, кто? — тут же поинтересовался Олег, со злобой уставившись на парня. Тот вскинул брови и взглянул на Волкова так, словно это его он поймал за странным делом в чужой квартире. — Я жду своего приятеля, а вы? — он тут переключился на Диму. В его глазах засветились искры. — Уважаемый, а вы так только со стеной можете? Потрясённый успешным экспериментом, Дима улыбался. — Конечно, нет! Это была начальная стадия. Далее я смогу попадать в прошлое. — Невероятно! — глаза юноши округлились. Он подскочил на месте и схватил Диму за плечи, отчего в его карманах так и зазвенели монеты. — Гражданин, вы всё-таки кто? Ваша фамилия? — Вот привязался!.. Я артист Больших и Малых академических театров, Сергей. А фамилия моя — Ра… Фамилия моя слишком известная, чтобы я вам её называл! Олег опешил и замолчал. С ним так не разговаривала даже Юля, которая многое себе позволяла. Он был настолько удивлён, что отступил и заметил победный блеск в глазах напротив. Не обращая внимания на гостей, Дима нажал ещё одну кнопку, различную с той, которую использовал при исчезновении стены. Внезапно квартира завхоза тоже поблекла, а вместо привычной мебели в ней стали появляться старинные вещи в большом зале, исписанном фресками. Писарь за столом медленно выводил текст послания, а на престоле сидел, склонив голову от скуки, боярин. Рыжие кудри спускались по плечам, скрывая блеск драгоценностей. — Демоны! — завопил писарь. Боярин вскочил, не в силах оторваться от воров или тайных гостей по ту сторону каменной стены, но вдруг, словно обдумав своё решение, бросился прямо в квартиру Димы, шепча ругательства. Олег и загадочный гость, хорошо одетый, но совершенно не знакомый, пропали в коридорах дворца. Один из вояк попал копьём прямо в машину времени, и из устройства вновь посыпались искры. Палаты боярские пропали, крик писаря стих, а стена, исчезнувшая ещё несколько минут назад, встала на своё место. Водворилась тишина, словно и не было здесь ничего раньше. Дима почувствовал головную боль и глухие удары — так колотилось его сердце — и вдруг понял: боярин сбежал! * Они сидели за столом в тишине, прерываемой музыкой из радио-приемника — пел Высоцкий. Музыка понравилась, поэтому было решено её оставить. О любви, о природе — Дима не сопротивлялся и слушал, отчего его уши стремились завять, но он знал, что это одна из любимых песен Игоря. Рыжий князь, как оказалось, а всё-таки не боярин, ковырял кинжалом в тарелке и накалывал на металл колбасу. Он всё поглядывал на Диму с дикостью, присущей каждому, кто вдруг попал в будущее без своего на то разрешения. Парень подпёр рукой голову и с интересом рассматривал Сергея Разумовского — так звали князя, которого он потревожил. Он всё щипал себя за руку, но не просыпался. Кожа побаливала. Игорь, Цветков и Сочи мелькали в сознании, но почти пропали. «Игорь был бы рад» — подумалось Диме, но он явно не знал, какому Игорю и что могло бы понравиться. Его беспокоили Олег и пропавший гость Зубастого: их срочно надо было вызволять из Руси, пока люди не устроили над самозванцами самосуд. Князя тоже следовало вернуть на прежнее место, только вот он, Дима знал, был многим спокойнее, чем Волков и Сергей, попавшие к нему в покои. — Вам ещё что-нибудь надо? — спросил Дима неуверенно, когда Сергей расправился с колбасой. — Водка есть? — вопрос Сергея вывел Диму из задумчивости, и тот подскочил к холодильнику. — Кажется, вот. Князь подхватил бутылку, повертел в руках и примкнул губами к горлышку. У Димы подкосились ноги, и он свалился на стул, внимательно смотря на чужой кадык, двигающийся вверх-вниз. Князь даже прикрыл глаза от удовольствия, пробуя наконец что-то знакомое. — А теперь, мóлодец, говори, что хочешь услышать. Верни меня на места знакомые! — Да, только мне надо починить машину. Это может занять некоторое время… — Дима замешкался и поймал взгляд спокойных, но проницательных глаз. — Времени у меня мало, — ответил князь, делая акцент на том, что это он торопится, и Дима должен сделать всё, чтобы князь вернулся как можно скорее, даже если Дубину придётся вылезти от стараний из кожи. — Нас московские брать собираются, а без меня дружина биться на станет. Выручай, Димитрий! Новгород воевать должен. Дима подошёл к машине и задумчиво посмотрел на неё: копье воина лежало на полу, вытащенное, но машина ещё дымилась. Он взял с кухни тряпку и принялся тереть металл, чтобы очистить кнопки от грязи и пепла. — Не боишься меня, Димитрий? — князь провёл пальцем по полупустой бутылке и взглянул на Диму. Он внимательно следил за работой, но было заметно, что его одолевала скука. — Вас, Сергей, не бояться надо, а уважать… — А без страха никакого уважения не будет, — перебил резко Разумовский и приложился к бутылке. Дима уже с опаской полагал, что жидкость следует спрятать. — То-то вы все князья грозные, — засмеялся Дима и кинул грязную тряпку в раковину. — Напугаете весь двор, а потом удивляетесь. Вот почему московские на вас идут? Не потому ли… Князь встал, и Дима от неожиданности замолк. Он вдруг вспомнил и про кинжал, и про дикий взгляд, и про манеры шестнадцатого века — стало не по себе, и Дима подумал, что, кажется, это его последние секунды до того, как князь размозжит его голову от злости. Он посмотрел в окно, на дерево, листья которого шуршали и иногда проходились по оконной раме, и посчитал, что сейчас умереть не так плохо — по крайней мере, кто из его одногруппников умирал от руки князя Руси? То-то же! Но князь подошёл, подхватил ладонь Димы и ухмыльнулся. — Погадать? — вопрос парень услышал словно сквозь воду, так от страха и решительности ему стало дурно. Он только кивнул и почувствовал, как его тянут на себя в попытке усадить на стул. — А возвращать вас когда? — Успеется, — с азартом ответил Сергей и провёл пальцем по раскрытой ладони. — Я от знахарок в толк взял, как хиромантия полезна бывает. Они, шельмы, обо всём ведают, да только молчат: говорят, что выгодно, а об остальном и не пекутся. Знаешь, отчего Новгород дольше всех с Москвой воюет, а взять она его не может? Дима зачарованно следил за движениями Сергея, чувствуя приятные прикосновения к коже. — А от того, Димитрий, что я всё знаю наперёд и никто не догадывается, как город взять. Придут к воротам — туман, что глаз коли, уйдут — город как на ладони. — Чёрная магия разве не опасна? — На войне все средства хороши, не так ли? — Сергей загадочно улыбнулся. — Одинок ты, Димитрий, и рана сердечная ещё не зажила. Князь посмотрел внимательно на парня, а после кивнул на стену, где висел чужой портрет. Кажется, Игорь в суматохе забыл снять его, и теперь его лицо озаряло улыбкой комнату. Дима покраснел, кажется, до плеч и хотел было отдернуть руку, так ему стало стыдно. — Стоять, — с усмешкой остановил Сергей. — Уехал он, только вот ненадолго: счастья не поймает, а после поймёт, что оставил-то счастье сам, по собственной воле. Вернётся он, не тужи. Только сам ты хочешь того? — Нравится он мне, Игорь… — Дима вздохнул и посмотрел на рыжие волосы Сергея. — Вы объясните, как ему это сказать? Он же прибьёт меня, а сказать надо, молчать не смогу, если вновь встречусь. Мы и увидимся вряд ли, потому что раз уехал, то пускай… — Не прибьёт, чего мелешь? Вижу я, что близок ты ему. Ты только ему скажи, что у тебя на душе, и легче станет, многим легче. И тебе, и ему. Он же другой. Дима посмотрел на князя, который странно глядел на него, а потом неловко развернулся к портрету на стене. Игорь улыбался всё такой же широкой улыбкой — Дима помнил, как уговаривал его сделать это хотя бы для фото, и они условились на том, что Дима пойдёт с ним в кино, — внизу под фотографией значилось: «Игорь Гром — староста 102 группы». Старостой стать его никто не уговаривал: сам доказал, что может, а потом весь вечер сидел с Димой на этой самой кухне и ел «Ленинградский» торт, стряхивал крошки и говорил, как он счастлив, что сумел этого добиться и что сейчас с ним рядом именно Дима. И, знаете, в слове «другой», сказанном Разумовским, было всё: Игорь — не его друзья, кто может ударить о раковину и обозвать голубым, он — не Цветков, кто хитростью и ложью добивается успеха, он совсем другой. Игорь внимательно выслушает перед сном, нальёт горячий чай, поможет с починкой машины, даже если не верит в это, приструнит друзей, когда они перейдут черту, аккуратно соберёт его сумку в техникум, когда Дима уже десять минут говорит «ещё секунду» и копается в устройстве. Игорь, его Игорь, который ценит его и похлопает по спине, но не больно, возьмёт его обед в столовой, чтобы Дима, всегда опаздывающий поесть, успел вовремя. Его Игорь не уедет с Цветковым в Сочи. — О чём задумался? — Раз он вернётся, то я ему скажу. — Значит, очень скоро скажешь… — Сергей улыбнулся и провёл пальцем линию. — Сказать, когда умрёшь? — Ннет! Пожалуй, не надо!.. — Дима отдёрнул руку и заметил, как князь смеётся. Красиво и заливисто, а не таинственно, как он ухмылялся. Откинув пряди назад, Разумовский прошёлся по ним ладонью и уже по-доброму посмотрел на Диму. Обычно карие глаза отливали зелёным, и это показалось Дима странным — разве карие глаза отливают зелёным? Даже если это древнерусский князь. — Держи, Димитрий, гостинец, чтобы помнить обо мне, — он внезапно протянул парню массивное кольцо с пальца, на котором, кажется, пантера держала в пасти огромный рубин. Дима ошалело посмотрел на украшение и стал отказываться, всё не представляя, сколько денег оно стоит и что подумает Олег, когда вернётся в квартиру с проверкой. Если вернётся, Дима, он же пропал вместе с гостем Зубастого в покоях шестнадцатого века. — Порчу захотел? — усмехнулся князь и вложил подарок в чужую ладонь, по которой некоторое время назад с увлечением гадал. — Будешь помнить о княжеской милости. То-то же. А теперь возвращай меня! Фома истосковался, я ведаю, по настоящему князю. — Что значит, настоящему? — Дима с удивлением обернулся к Сергею. — А то: молодцы твои править там стали! * Когда Дима взглянул на князя в последний раз, он благодарно кричал что-то, стоя по ту сторону стены. За дверью, Дима слышал, кричали что-то Юля с Олегом: Олега с таинственным гостем он вернул, а вот князя чуть было не схватили сотрудники милиции. И всё же чем-то был он похож на Сергея, актёра Больших и Малых театров, который, правда, уже куда-то делся. — Прощайте, князь! — Прощай, Димитрий, не поминай лихом! Храни подарок! Всё засверкало, пошипело, князь стал меркнуть, а Диму окутала темнота. Последняя мысль, которая промелькнула у него в голове, была такова: машина, которая уже сделала своё дело, больше никогда не заработает. И его объяла темнота. * Дима открыл глаза и огляделся. Он лежал на полу, голова ныла, а на лбу была шишка размером со вторую голову, если так, конечно, можно было сравнить. Парень медленно поднялся и уставился на машину— цела, как ни бывало. Он обошёл комнату — тихо, только часы на стене тикали — почти пять часов дня. Дима вдруг захотел есть и пошёл на кухню, но холодильник оказался пустым. Одинокий помидор валялся на верхней полке, но внешним видом совсем Диму не привлёк. «Что это… Всё мне почудилось? Или вправду было?» Дима уставился на стену в кухне, словно думал, что сам может заставить её испариться. Удачный эксперимент, знакомство с князем и возращение Волкова с Сергеем из древних покоев — воспоминания и образы стали восстанавливаться в памяти, отчего шишка заныла сильнее. — Князь Разумовский? Гость в квартире Зубастого? — Дима непроизвольно выглянул из комнаты, чтобы убедиться, что он один. В большой комнате всё так же стояла машина, величественной громадой возвышаясь до потолка. Дима постоял ещё несколько секунд на месте, но вернулся на кухню и заметил холодильник открытым. Красным глазом с верхней полки на него поглядывал помидор. Когда он закрывал холодную дверцу, голову пронзила мысль: — Так от меня Игорь уехал! — всё тело заныло, Дима подскочил на месте и побежал обратно в большую комнату. На стене висели знакомые портреты, и с одного из них Гром трогательно улыбался в объектив. «Игорь Гром — староста 102 группы» значилось на табличке снизу. — Да нет, бред… Или не бред? — Дима сверлил взглядом лицо Игоря, но тот молчал, как партизан. Так же внезапно, как он вспомнил о разлуке с Громом, Дима услышал звон ключей. В квартиру ввалился Игорь, такой же высокий и нескладный, только серьёзный. Он аккуратно снял ботинки, поставил их около остальной обуви на полу, скинул рюкзак и прошёл в гостиную, как почувствовал запах гари. — Господи, Дим, что у тебя творится? Гром спокойно осмотрел его и машину, а после стал вытаскивать из рюкзака книги. Он был мертвенно спокоен и совсем не загорел, как если бы поехал в Сочи с Цветковым. Дима подошёл и пристально уставился на него, боясь, что ему чудится. — Ты не уехал в Сочи? — спокойно и тихо спросил Дима, поправив на переносице очки. Он заметил, как дрожит его рука, но постарался поскорее убрать её, чтобы этого не заметил Игорь. — Сочи? Ты совсем сойдёшь с ума со своей машиной. И где ты такую шишку набил? Он было потянулся к чужому лбу, как Дима настороженно увернулся и одарил его серьёзным взглядом. — Игорь, скажи честно, где ты был сейчас? Гром опешил и озабоченно посмотрел на Диму. Было заметно, как в его взгляде промелькнуло беспокойство. — В техникуме, ты же знаешь. — Хорошо… Я спрошу прямо: ты ценишь Цветкова сильнее меня? Игорь странно посмотрел на Диму и вздохнул, но не было в этом жесте раздражения или страха: Игорь снисходительно посмотрел на Диму и улыбнулся. — Какого Цветкова? Дима, что ты говоришь? — Не притворяйся! Он твой одногруппник! — Дима, Дим, никакого Цветкова нет и не было никогда. Знаю только Ромашкина, но вряд ли он когда-нибудь поедет в Сочи… — Правда? — Дима все ещё настороженно, но куда спокойнее оглядывал Игоря, его Игоря, который, серьёзный и собранный, достал все книги из рюкзака и теперь сам глядел на Диму пристально и заботливо. — Клянусь! Дима хмыкнул и прижался к Игорю, чувствуя тепло его тела. Он вдохнул знакомый аромат одеколона — тот, который стоял в прихожей после его ухода, — и совсем успокоился. — Знаешь, Игорь, мне надо тебе кое-что сказать, — Дима положил голову ему на грудь и всё смотрел на стену, которая некоторое время назад пропала по его собственной воле. — Я тут подумал… Он вспомнил разговор с Разумовским, тем самым, который посоветовал ему признаться в чувствах, ел кинжалом колбасу, выпил полбутылки водки, которую Игорь прятал от Фёдора Ивановича, и решительно продолжил: — Ты мне нравишься, Игорь, и я бы хотел… Я бы хотел быть с тобой, потому что я… Ценю тебя и не хочу отпускать никуда, даже в Сочи… Игорь восхищённо улыбнулся и отпрянул от Димы, но только чтобы увидеть его лицо. Они чувствовали, как стало тепло, как щёки их горят, а сердце тяжело стучит о грудную клетку. Игорь так чувствовал себя однажды давным-давно: Юля, тогда ещё ученица старшей школы, стояла, как изваянная из металла статуя, готовая метнуть рогаткой прямо в лоб Кирилла Гречкина — местного задиры, который каждый раз томно смотрел на Юлю, но потом обзывал плохими для школы словами. И в её позе, в её решительности дать отпор обидчику, в нахмуренных от напряжения бровях была такая мощь и внутренняя сила, что Игорь, сидя с ней в кустах, очарованно следил за девочкой и понимал, что она ему симпатична — любовь в их возрасте была ещё чем-то далёким, чему подвергаются только взрослые. И сейчас, смотря на Диму, в чьей позе была та же решительность, а в словах — твёрдость, Игорь испытывал то же чувство, но уже не влюблённости — любви. — Я тоже об этом думал сегодня, представляешь? И я бы хотел быть с тобой, Димк, очень. Ты прости, что я ушёл, надо было остаться, здесь слишком много дыма, мало ли, что могло случиться… Он прижался к Диме, а после неловко поцеловал его в уголок губ. А Диме так много всего хотелось сказать: какая у Игоря колючая, но приятная щетина, как он красив, когда счастливо улыбается, как ему идёт эта рубашка, какие у него мягкие волосы, в которые легко зарыться пальцами, и как хорошо, чёрт возьми, что он не уехал в Сочи. * Они лежали в кровати утром следующего дня, и Дима много разговаривал с Игорем. Оказывается, ключи он не оставил, и Диме могло только показаться, потому что, возвращаясь домой, Гром как обычно обнаружил металлическую связку у себя в кармане. Игорь гладил Диму по спине, вспоминая, как ночью парень отзывался на каждое прикосновение, а сейчас уже привык и только улыбался, счастливо и преданно глядя на Грома. — Ты красивый, когда сонный, — прошептал Игорь, хватая Диму за бок и утягивая за собой на кровать. Она чуть скрипнула, вызывая у парней смех: наверняка скоро пробежит Юлька и вновь будет жаловаться. Игорь всегда был горячий, как печка, но сейчас, поздней весной, это не обжигало, а доставляло удовольствие: Дима чувствовал себя нужным. — Я так люблю тебя, Игорь, — прошептал Дима и обхватил парня, кладя голову ему на плечо. Оно было всё в веснушках, но Дима сбивался, когда считал, поэтому бросил эту затею: на теле Грома их был миллиард, прямо как созвездия складывались на небе в красивые белоснежные узоры. — И я люблю тебя, Дим. Дима посмотрел на люстру, машину, которую он начал разбирать, потому что вдруг понял, что не стоит ворошить прошлое, а путевку в санаторий он может получить и так, придумав с Игорем что-то попроще, и в оранжевом свете солнца его взгляд зацепился за тумбочку, под которой лежало кольцо. Чёрное, металлическое, с пастью пантеры, которая крепко держала в клыках крупный рубин. Камень блестел в лучах солнца. Дима застыл, мотнул головой и вновь уставился на пол. В лучах оранжевого солнца купалась чёрная, как ночь, кошка.