"Романтика" и пыль пустых домов

Под утро стало и вовсе холодно, так что Макс зарылся всем телом в свою раскладушку и верблюжьим одеялом накрылся с головой. Кое-как пригрелся. И как же это было ужасно, когда одеяло вдруг откинули и над ухом громко произнесли: - Подъём! В ответ Макс зашипел, попытался прикрыться руками от света, бьющего в глаза, но Тимур был безжалостен и непреклонен. Он вышел, но то и дело гремел чем-то на кухне, а потом вернулся и стал шумно рыться в ящиках стола. Макс открыл один глаз и простонал: - Дай поспать, будь человеком. Ну жалко тебе, что ли? - Восемь утра! – со значением произнёс Тимур, сунул в карман пачку сигарет и оглушительно захлопнул ящик. Как будто это что-то объясняло. Макс открыл второй глаз. Его сосед смотрелся бодрым, даже беззаботным: и не скажешь, что он задыхался ночью в припадке ужаса, сжимая белыми пальцами одеяло. Сам же Макс чувствовал себя так, будто по нему от души проехались катком. Он волком покосился на соседа и силой оторвал непослушное тело от раскладушки. - То, что не убивает, делает нас сильнее, - прокомментировал Тимур и, зыркнув насмешливо, вышел. «Вот пёс ехидный!», - подумал Макс, раздражённо натягивая джинсы. Он поплёлся следом и наконец при умеренном свете смог разглядеть кухню. Первым бросился в глаза покрашенный голубой краской буфет в углу, за стеклянными дверцами которого белели однотипные общепитовские тарелки, виднелись какие-то ополовиненные банки и упаковки. Макс умылся ледяной водой из рукомойника, утёрся не слишком чистым полотенцем и окинул взглядом поцарапанный деревянный стол и короткую лавку рядом с ним. - Ну что, живой? – подал голос Тимур, который сидел на лавке, уперев берёзовое поленце в пол и широким ножом стёсывал длинные щепки. Макс сердито фыркнул и с сомнением уставился на печь. Из её полукруглого зева виднелись аккуратно сложенные колодцем дрова. Рядом на полу в художественном бедламе валялись пыльные ухваты и кочерги. - Она что, ещё пригодна для отопления? Тимур от возмущения даже тесать перестал. - Обижаешь. Печка ещё ого-го, ты не смотри, что такая обтёрханная. На ней и готовить, и спать можно. Но я редко готовлю, всё больше всякое хрючево ем. Но теперь-то у меня гости, можно и пошиковать, а? Тимур опять бодро заработал ножом. Щепки посыпались ему под ноги, полено становилось тоньше. Не человек, а станок, с него можно картины писать на производственную тематику. «Стахановец поднимает производительность труда», вот что-то такое. Насколько же этот образ не вязался с тем, что Макс видел ночью! - Ты…вообще как? – тихо спросил парень. Немного подумал и решил быть с соседом совершенно честным. – Ночью было…офигеть как страшно. Я сначала подумал, у тебя инфаркт приключился. - Да что мне сделается, - беззаботно отозвался Тимур. – Мог бы со мной не миндальничать. В бубен получу, в другой раз быстрее оклемаюсь. Он криво улыбнулся Максу, потом отряхнул штаны и поднялся. А Макс тотчас подумал, что если будет и другой такой же раз, то выносить вперёд ногами придётся уже его самого. - Между прочим, пока ты дрых, я из погреба тушёнку достал, - мужчина указал ножом на сложенные одна на другую шайбы консервных банок. – Хорошо бы на обед макарон с тушёночкой бахнуть. Займёшься? Макс перевёл недоуменный взгляд с Тимура на печь, а потом опять на Тимура. - Что, слабо? Макс, который мог растопить разве что туристический керосиновый обогреватель, пожал плечами и признался: - Никогда не пробовал готовить в печи. - Всё когда-нибудь бывает в первый раз, - изрёк Тимур, поиграл бровями и безапелляционно грохнул на стол увесистый чугунный горшок. --- К вечеру похолодало. Макс, кое-как справившийся с приготовлением обеда на две персоны, теперь совершенно умаялся. После сотрясения он стал уставать намного быстрее, и его постоянно так и тянуло присесть или прилечь. За обедом он ещё раз попытался вывести Тимура на разговор о ночном происшествии, но хозяин дома успешно прикидывался валенком и всё отделывался шутками да прибаутками. Потом Тимур ушёл куда-то по делам, а Макс сел спиной к печи, чтобы шло тепло, и уронил голову на руки. Сосед всё ещё настораживал. Между ними установилось шаткое доверие, больше похожее на взаимный договор о ненападении. Макс не ожидал от Тимура какого-то внезапного удара в спину, но тот не трудился скрывать своё снисходительное отношение к Максу. Парень снова чувствовал себя шкодливым ребёнком, которому строго-настрого запретили заходить в мастерскую отца – «не трогай, ещё сломаешь, чего доброго» – и который тайком прокрался в святая святых, чтобы хоть глазком поглядеть на желанное таинство. Поразмыслив, Макс признал: чем больше Тимур отгораживается от него своей напускной весёлостью, тем хлеще тянет влезть к нему в душу. Парня разбирало любопытство – почему этот матёрый, сильный мужик прячется в заброшенном доме как крыса? Макс одновременно хотел верить заверениям Тимура о чистоте перед законом, и в то же время не верил ни единому его слову. Парень оперся руками о стол и вздохнул. Какая-то противно въедливая, трусливая часть Макса шептала: «И хорошо, что я не знаю всей правды. Наверняка он опасен. У него есть охотничий нож. Сейчас он сильнее меня. Проведай я настоящую причину его заточения в этой дыре – оставил бы он меня в живых?». «Если повстречаешь домового, ты не теряйся, а сразу спроси его: к худу или к добру? Что он тебе ответит – так и случится», - внезапно пришло на ум Максу полузабытое воспоминание. Это дедушка так его наставлял, когда семилетний Макс боялся спать один в комнате зелёного домика. Дедушка, кажется, верил в домовых, леших и прочую чертовщину. И полушутливо-полусерьёзно убеждал внука в том, что дома пугаться нечего, ведь домовой-то их надёжно охраняет, да ещё и судьбу может предсказать. При мысли о дедушке на парня вдруг накатила уютная плюшевая сонливость, которую не смогла перебить даже врезающаяся в руку кромка столешницы. «Да нет никакой судьбы. Есть только дорога. Звёзды в небе мне подскажут путь*», - подумал засыпающий Макс. Тимур, который часом позже неслышно вошёл в кухню, поёжился от вечернего холодка и подкинул в печь пару поленьев. На минуту или две он завис, невидящим взглядом уставившись на согбенную во сне фигуру парня. На небритом лице отразилось странное выражение; Тимур слегка нахмурился, и у рта появилась горькая складка. Мужчина вынул из куртки складной нож, задумчиво повертел его в ладони, как будто выполняя какой-то ритуал, и заложил оружие за голенище правого берца. Куртку он снял и, поколебавшись, осторожно накинул на плечи Максу. Тот пошевелился, что-то промычал, но не проснулся. Тогда Тимур плотно задвинул допотопные занавески на верёвке, пошевелил в печи поленья и тяжело устроился на лавке. Глаза мужчины были полузакрыты и прикованы к огню, когда Макс внезапно строго произнёс: - К худу или к добру? Тимур вздрогнул от неожиданности, но потом усмехнулся, видя, что парнишка всё так же ровно и спокойно дышит, опустив голову на поцарапанные руки. Чего только не приснится на ушибленную-то голову. Тимур выдохнул протяжно и почувствовал, что дневное напряжение понемногу выходит вместе с углекислым газом. И твёрдо ответил: - К добру.