Тень в свете пламени

Дилюк почти физически ощущал внимательный взгляд Кэйи на своей макушке, но продолжал упорно игнорировать его, уткнувшись в подоходный отчёт за месяц. Олберич знал, что вхож в кабинет Рагнвиндера, особенно ночью, но довольно редко пользовался этой своей привилегией, предпочитая приставать к дворянину в основном в таверне. Бывший офицер Фавониуса, в свою очередь, прекрасно понимал, что, если капитан притащился к нему посреди ночи и сидит неподвижно с серьёзной, даже хмурой мордой, то до бокальчика вина в «Доле ангелов» этот разговор не подождёт. -Ты во мне дыру протрёшь. – Наконец вздохнул Дилюк, не поднимая взгляда от бумаг. -Так, может, посмотришь мне в глаза, братец? – Вскинул бровь дитя Каэнри’аха. – Или не хочешь? -Я видел твои глаза, Олберич, мне нечего в них разглядывать. Либо говори, либо уходи. -С каких пор ты братаешься с убийцами? Рагнвиндр замер с занесённым над бумагой пером, на несколько секунд задумавшись и не заметив, как чернила неаккуратной кляксой капают на документ. -Где-то с прошлой недели. А что? Рыцарь прищурился, слегка сжав пальцами предплечье. Кэйа, говоря откровенно, сам не понимал до конца своих чувств, не понимал, почему его так это задело. Почему этот Калиен? Как он сумел меньше, чем за месяц, наладить с дворянином такие отношения, каких Олберичу добиваться ещё лет десять? Поначалу рыцарь думал, что это не более, чем удивление и беспокойство за брата, но затем осознал, что волнение за Дилюка не сможет породить в нём такую злобу и…зависть. Кэйа завидовал, почти что ревновал. Дилюк уже несколько лет не пил у него на глазах, а уж говорить о том, как быстро они сдружились, не приходится…. Будто бы прочитав мысли брата, Дилюк отложил бумаги и чернильницу в сторону, наконец поднимая алые глаза на сидящего перед ним мужчину. -Знаешь, почему я так быстро к нему потеплел, в отличие от тебя? Конечно, ты знаешь. Он не лгал мне. Не сделал посмешище из моего горя. Он не засланный казачок давно умершего государства, и да, пусть он убивает людей. Буду честен, меня это напрягает, как и любого нормального человека. -Да что мне надо было сделать?! – Не выдержав, воскликнул Кэйа, вскочив с кресла. – В десятилетнем возрасте рассказать тебе, кто я такой?! Подорвать репутацию Ордо Фавониус, рассказав всей общественности о том, что, видите ли, один из самых уважаемых людей Мондштадта использовал Глаз Порчи?! «А где же этот Глаз Порчи теперь?», «О, вы знаете, лежит в шкатулке у его сына, который, кстати, убил родного отца своими же руками!». Так нужно было сделать? – Олберич развёл руками. – Прости, дорогой брат, что-то мы не додумались! Сколько можно уже сваливать всё на меня? Эта тирада, кажется, даже немного отрезвила Рагнвиндера – он видел, как пол под ногами Олберича покрывается инеем от нахлынувших эмоций. Неужели его общение с наёмником так глубоко задело рыцаря? А капитан всё продолжал, принявшись нарезать небольшие круги вокруг кресла, в котором недавно сидел: -Собственный народ посылает меня, ребёнка, в чужую семью, в чужой город, в чужую жизнь, не объяснив толком н и ч е г о, и вбив в голову только одну мысль, Люк, одну: о предстоящем выборе, о том, что мне придётся стать предателем либо для одних, либо для других, и умереть в любом случае – либо от рук приёмной семьи, ставшей, по сути, родной, либо от рук якобы «родных» мне людей, которых я знать не знаю, но я всё равно им, видите ли, обязан! – Мужчина остановился, чтобы перевести дух, и облокотился локтями на спинку кресла, после чего немного хрипловатым голосом спросил: - Ты хоть раз….хоть раз попытался посмотреть на всё это с моей стороны, моралист ты чёртов? Я уже несколько лет скачу вокруг тебя, как шут гороховый, пытаясь вернуть наши хорошие отношения, пока ты носом крутишь, а ты…а ты…Не спрашивай, кого я выберу, если придётся. Я выберу тебя. Я всегда выбирал тебя. Дилюк сидел, как водой облитый, глядя на Кэйю, как на незнакомого ему человека. Сколько он держал всё это в себе? Сколько молчал, изображая вечно самодовольного павлина, сколько е щ ё он хотел бы ему сказать, сколько ещё этой боли в душе Олберича? Боли, которую он старательно пытался скрыть, но которая столь явно сейчас прорезалась в его голосе. Видя пред собой лишь ошарашенное лицо Рагнвиндера, рыцарь Ордо Фавониуса лишь фыркнул, убрав руки от покрывшегося инеем и тонкой коркой льда кресла. -Обсуди это со Стейдтфортом. Может он, как верная подружка, посоветует чего-нибудь. – И, подхватив с кресла свою накидку, покинул кабинет дворянина, хлопнув дверью. От этого хлопка хозяин винокурни вздрогнул, повернув голову в сторону выхода, но не сдвинувшись с места. Из безумного роя мыслей, из которого едва ли можно было выловить хотя бы одну, молодого человека выдернул раздавшийся где-то сбоку от него голос: -Ты винишь себя? -Что…? – Дилюк обернулся и испуганно вскрикнул, схватившись было за ручку ящика стола, но остановив себя. У деревянной колонны, возле которой располагался столик с подаренной Кэйей ещё давно вазой, стоял…сам Дилюк. Без сюртука и перчаток, в запачканных кровью брюках и полуразорванной рубашке, он безотрывно смотрел на сидящего за столом Рагнвиндера, кажется, даже не моргая. По рукам, и так испещрённым шрамами, стекала кровь, а на открытых участках кожи красовались жуткие ожоги. И если шрамы действительно имели место быть, то ожоги Дилюк видел на «себе» впервые в жизни. -В подобных ситуациях люди часто испытывают чувство…вины. -В каких ситуациях..? – Отчего-то не в силах сказать что-то иное, спросил дворянин, убрав руку от ящика. -Проишествие. – Неопределённо ответило стоящее перед хозяином винокурни нечто с его лицом, слегка наклонив голову набок. Только сейчас Дилюк заметил, что вазы нет. Она осколками лежала на полу, мелкими кусочками, словно её не просто уронили, а старательно растоптали по полу. Кабинет исчез. Вместо него Рагнвиндр теперь видел устланное телами поле, перевернутые повозки и ещё одного себя - обливающегося слезами подростка, держащего на руках тело собственного отца. -Ты винишь себя? – Повторило свой вопрос нечто, чьё тело покрылось ещё большим количеством ожогов. Поле теперь тоже исчезло – они перенеслись в его дом, и тут же уши Дилюка заложило от раздавшихся воплей его собственного, юношеского, но уже слегка срывающегося голоса. Голоса, вопящего оскорбления, проклятия и пожелания смерти тому, кого совсем недавно Рагнвиндр называл братом. Закрыв на несколько секунд глаза, дворянин попытался прийти в себя, но, раскрыв их, увидел буквально в нескольких сантиметрах от себя собственное, искажённое гримасой боли лицо, глядящее на него пустым взглядом. -Ты винишь себя? Вздрогнув, бывший офицер раскрыл глаза и поднял голову, испуганно оглядываясь по сторонам. Он сидел за столом в своём кабинете, рядом никого не было, а ваза как стояла на столике без единой пылинки и царапинки, так и оставалась на месте. Никакого инея, никакой корки льда на кресле. Как он мог не заметить, что засыпает? Взглянув в окно, молодой человек вздохнул, видя, как над Мондштадтом поднимается утреннее солнце, возвещая рассвет и наступление нового дня. Сняв перчатки, он поднялся из-за стола и направился к окну, по дороге чуть не задев кресло и облокотившись на его рукой. Ладонь пришлось почти сразу убрать – на том месте, где был лед, ткань кресла была влажной и холодной. Ещё раз потрогав кресло, Дилюк опустил глаза себе под ноги, обнаруживая там небольшую лужицу.