Я тебя никогда

Так непривычно выпускать Петю из кровати без лёгкого поцелуя в губы, так странно не видеть ярких засосов на его шее. Так сложно выйти из обманчиво безопасного полумрака их маленькой спальни обратно на свет. Так чертовски сложно. В тусклых косых лучах солнца, в сияющем облаке танцующей пыли, в густом уютном молчании Петя будто не живой. Будто размытая блёклая тень. Не поймать, не коснуться. Не прижать к груди, уткнувшись носом в светлую макушку. Не накрыть ладонью острые лопатки, не сжать, не стиснуть в объятиях — крепких, горячих, отчаянно нежных. Не нырнуть под растянутую футболку, жадно оглаживая выступающие дуги рёбер, не ощутить мягкость кожи и ровное биение его сердца под кончиками пальцев. Невозможно. Невыносимо и дальше растягивать разлившуюся вязкую тишину. Она уже почти не греет. Не слепит яркими всполохами сытого удовольствия их недавней близости. Так остро, так близко, так… мало. Мало жаркого дыхания, мало сорванных стонов, мало чёртовых касаний и терпкого вкуса его разгорячённой кожи на языке. Всего Пети мало. Игорь крепко сжимает руки в кулаки и едва не чертыхается от яркого видения светлых прядей между пальцами. Бред. Бред-бред-бред. Игорь закрывает глаза, яростно мотая головой. Просто бред. Просто морок, наваждение, помутнение. Просто щемящая тоска. Кончики пальцев горят от призрачного ощущения Петиных волос. Почти до боли, почти нестерпимо. Почти неслышно слетает с губ тяжёлый вздох, когда Игорь открывает глаза. «Смотри-смотри-смотри», — шепчет осевшая едким комом горечь. «Смотри-смотри-смотри», — кричит неясное беспокойство за рёбрами. И Игорь смотрит. Прожигает Петю жадным взглядом, впитывает, вырезает на изнанке век все резкие черты и ломкие движения. Цепко ловит сглаженные показной ленцой жесты и брошенные утайкой рассеянные взгляды. Все поймать, ни одного не упустить. Не свести глаз с нервно закушенных губ. А Петя будто понимает, будто тоже чувствует это напряжение. Бьёт под дых печальной кривой улыбкой и растущей тревогой. Словно что-то вот-вот произойдёт. Пошатнёт, в труху рассыплет истощённое спокойствие. Словно прямо сейчас обвалится высокий потолок. Прижмёт, раздавит, похоронит их обоих под тяжёлыми обломками иллюзорной безопасности. Словно это всё не навсегда. Они — не навсегда. Ноги не держат. Слабеют колени, заставляя шумно осесть на диван. Поплывший взгляд сам собой устремляется вверх — проверить, убедиться, что расписанный тонкой сетью трещин потолок не собирается обрушиться на их головы. И рассмеяться бы от этого глупого пустого наваждения, разозлиться бы на себя за буйную фантазию. Разорвать бы сдавившее молчание дурацкой неуместной шуткой, да только все слова стоят кислым комом в горле. Сковывают тело вязкой беспомощностью, придавливают к месту. Не сбежать, не сдвинуться, не найти защиты в крепких Петиных объятиях. Он ведь рядом совсем. Гремит чашками на кухне, тихо мыча себе под нос какую-то прилипчивую песню. Так привычно и правильно, словно и не было долгой разлуки и всего того ужаса в проклятой подворотне. Словно всё как всегда. А всё равно по-другому. Движения, резкие, нервные, вырываются из-под наигранной расслабленности. Напряжённые плечи и слишком прямая спина, и такая бледная в холодных отсветах солнца кожа. Будто Петя не живой. Будто не бьётся сердце в ходящей ходуном груди. Будто Игорь не спас, не смог вернуть его обратно, отобрать своё у жадной смерти. Непослушное тело вязнет словно в густом беспокойном сне, а реальность где-то там — за закрытой дверью спальни. Среди скомканных простыней и бесконечных «люблю, не отдам, не оставлю». Такими хрупкими, пустыми кажутся все эти обещания в неверном тусклом свете. Так хочется утянуть Петю обратно на кровать, укутать в тепло одеял и безопасность крепких стен. И никуда не отпускать. Спрятать за семью замками ценнейшее сокровище и сторожить его без устали свирепым верным псом. Вот только Петя не позволит. Не простит больше ни одной подобной выходки и будет прав. И потерять его вот так, на ровном месте, из-за собственных страхов и слепого эгоизма — это слишком, слишком… Игорь сжимает руки в кулаки, до боли впиваясь в ладонь короткими обкусанными ногтями, и тихо усмехается сам себе. Он, наверное, в прошлой жизни был самым истовым праведником, раз получил в этой Петю. Петю, что танцует на граблях, продолжая вновь и вновь давать ему очередные незаслуженные шансы. Но Игорь не дурак. Не будет больше испытывать Петино терпение. Больше не даст ему повода сомневаться в себе и своих чувствах. Чтобы всё по-новому — без лжи и недомолвок. Ведь Петя прав, как и всегда, — Игорь не один. Они вместе. Уже давно сплелись и проросли друг в друга, принадлежа и отдаваясь. Дымящаяся кружка появляется перед лицом словно из ниоткуда — Петя протягивает её, аккуратно держа пальцами за ободок. Смотрит сверху вниз с кривой улыбкой, будто специально выдёргивая Игоря из тревожных мыслей. Отвлекает густым запахом кофе и родным теплом медовых глаз. Игорь осторожно берётся за ручку, тянет уголки губ в благодарной улыбке и безмолвном «спасибо». Петя кивает с довольной ухмылкой и тихо садится с ногами на другой конец дивана. Окидывает Игоря задумчивым выжидающим взглядом, пока тот безбожно залипает на изящные босые ступни. На стройные лодыжки и крошечную родинку под выступающей косточкой. Сколько нежных поцелуев Игорь на ней оставил, безжалостно дразня щекоткой пятки — не счесть. Аккуратные маленькие пальчики игриво поджимаются в такт звонкому Петиному смеху, и Игорь смущённо отводит взгляд, пряча за кружкой вспыхнувшее румянцем лицо. Проглатывает вместе с горячим кофе все вертящиеся на языке слова и снова топит их обоих в вязкой густой тишине. А Петя смелее. Всегда смелее. Откидывает голову на спинку дивана и тут же сдувает упавшую от резкого движения на глаза чёлку. Игорь крепче сжимает кружку — так чешутся, зудят руки самому её поправить, отвести за ухо и быстро, будто невзначай, оставить щекотный поцелуй под челюстью. Щелчок, второй, ещё один — тонкими пальцами совсем рядом с ухом. Петя снова вырывает его из мыслей. Громко, звонко, неожиданно. Игорь едва не давится, упускает пару быстрых капель, проворно скатившихся по подбородку к шее. Он чертыхается, растирая их по коже, и вдруг ловит Петин взгляд — жадный, бесстыжий, тёмный до дикости. И с едкой тоской на самом дне. Игорь чувствует, знает, что у Пети сейчас губы горят от желания самому эти чёртовы капли собрать. Петя с тихим вздохом отводит глаза и мотает головой. Будто сбрасывает морок, становится серьёзнее с каждым резким движением. Хрустит пальцами немного нервно и спрашивает, глядя куда-то в сторону. — Ну так и что там с Горюновым? Я понял уже, что глухо, но хотелось бы подробностей. — Да какие тут подробности? — вздыхает Игорь, всматриваясь в своё отражение в остывающем кофе. — Пришёл на место, затаился, прождал этого упыря чёрт знает сколько. И всё это ради того, чтобы в последний момент его спугнул наш доблестный патруль. — Цветков? — Ну а кто ещё? Там недалеко дом алкашей, которые Горюнова из Москвы привезли, его соседка опознала. — Подожди, а нахера ему было к ним домой переться? — А куда ему ещё деваться? Ни денег, ни друзей, а тут хоть какие-то знакомые. — Блеск. Дружки его в морге отдыхают, в их хату он больше не сунется и на связь этот мудила вряд ли снова выйдет. И как нам его теперь достать? Петя смотрит из-под нахмуренных бровей, напряжённо поджав губы. Нервный, взвинченный и всё равно невозможно красивый. И так много горечи то ли в его тёмных глазах, то ли в уже остывшем кофе, что Игорь кашляет, неловко прочищая горло. Проводит языком по зубам, боясь, не решаясь озвучить слова, что всеми силами рвутся наружу. — У меня идея есть. В той квартире пальчики Горюнова нашли, а ещё из алиби у него, видимо, только поиски тебя, и я подумал, что… Подумал, что у того, в реанимации, шансов почти нет. А если и есть, то он, наверное, не будет против повесить всё на Горюнова. Изумлённый Петин вздох звучит как приговор. И так сложно сейчас выдержать его взгляд, растерянный, почти испуганный. — Игорь, это ты? Ты честность свою потерял, пока за этим козлом бегал? Я тебя не узнаю. Петя резко вскакивает с дивана, едва не путаясь в ногах. Нервно кружит по комнате, до красноты растирая ладонями лицо. — Я не верю. Я, блядь, не верю, что ты это говоришь. Игорь, мой Игорь, майор, сука, Гром, который последний честный мент, сейчас предлагает невиновного за двойное убийство посадить? Я… я не против. Я хочу, очень хочу, чтобы этот гондон остаток своих дней провёл в тюрячке. Но чёрт, Игорь, от тебя такое слышать? И так сейчас в морге человек вместо меня лежит, а теперь ещё и это. Где же тут твоя обожаемая справедливость? Игорь вжимает голову в плечи, отводя от Пети взгляд. Всматривается в дно кружки так пристально и цепко, будто все ответы прячутся в разводах кофейной гущи. Будто он сейчас не шлёт нахер все свои принципы. — Я закрываю глаза и вижу, как ты умираешь. Смотрю на свои руки и вижу твою кровь. Я коснуться тебя не могу, Петь. Смотрю на тебя и не верю, что ты жив. Что ты не исчезнешь через секунду. Где справедливость? А нету её. Нету, Петь. И мне плевать. Потому что я люблю тебя и хочу, чтобы этот урод хоть как-то поплатился за то, что с тобой сделал. Глаза неприятно щиплет. Игорь смаргивает это ощущение и поднимает глаза на Петю. Он растерянный такой. Выдыхает долго, шумно и, наконец, срывается с места. Садится перед Игорем на пол, рядом совсем, и осторожно забирает пустую кружку из его ослабевших рук, отставляя её куда-то в сторону. Трёт бедро через грубую джинсу и говорит, обжигая дыханием губы. — Эй, я здесь, родной. Живой. Потрогай. Петя кивает головой на свою грудь и Игорь тянет к ней руку как завороженный. Плотно прижимает ладонь к растянутой футболке и дуреет от мерного биения сердца под ней. Здесь. Живой. Согревает жаром кожи сквозь ткань и теплом повисшего между ними обещания. Что будет рядом всегда и никуда не исчезнет. Это чувство, растущее в груди, сладкое до боли, такое огромное, что не хватает воздуха в опустевших лёгких. Он весь выходит на судорожном вздохе, когда кончики пальцев случайно проходят по рубцу. Какой же он большой. Будто обжигает даже сквозь футболку, и Игорь рад, так чертовски рад, что не видит его сейчас. Звонок телефона, резкий, неприятный, безжалостно вырывает их из тёплого кокона этого момента. Топит в промозглой реальности, заставляя оторваться друг от друга. Экран горит обещающим новую информацию «Зайцева» и Игорь отвечает, включив громкую связь. Больше никаких секретов. — Игорь, там третий потерпевший умер в реанимации час назад. — Почему только сейчас сообщили? — А то ты наши больницы не знаешь. Но это ещё не всё. К ним пришёл человек, спрашивал о его состоянии. По описанию похож на Горюнова. Ему наплели что-то про процедуры и сказали ждать, как ты просил. — Ясно. Скоро будем. — Игорь, подожди, — Зайцева мнётся, будто подбирая слова. — Там Хазин твой в порядке? Петя замирает, неловко путаясь в штанинах брюк, когда слышит этот сбивающий с толку вопрос. Смотрит на Игоря, изумлённо вскинув брови, но тут же берёт себя в руки, продолжая торопливо натягивать одежду. — В порядке, к чему вопрос? — Посмотрела дело этого Горюнова. Его ведь твой Хазин посадил, ты поэтому в это дело лезешь, да? Чёрт. Им сейчас только лишнего внимания не хватает. — Неважно. Цветкова из засады забери и возьмите с собой подкрепление, он может быть вооружён. — Игорь… Игорь сбрасывает звонок и переводит дыхание. У них есть небольшая фора, чтобы добраться до больницы первыми. Прижать Горюнова, выбить ему пару зубов и вернуть Петино табельное. А если что-то пойдёт не так, то подкрепление не даст ему уйти. Хорошо. Вот только дурное предчувствие ревёт в голове тревожной сиреной. Рушит остатки спокойствия под хруст раздавленных Петей осколков тарелки в коридоре. Бесполезно просить его остаться. Бесполезно умолять не лезть рожон, но Игорь всё равно пытается. Подходит почти вплотную, нависая сверху, и ловит Петин взгляд, решительный, бескомпромиссный. Бесполезно. — Один ты туда не пойдёшь. Игорь сдаётся его тёмным глазам и стальному голосу. Всегда ему сдаётся. Давит растущую в груди тревогу и послушно даёт Пете первому выйти из квартиры. Запирает дверь, а кажется, что самого себя. Тонет в непонятной беспомощности и вязком ожидании чего-то, чего-то… Чёрт. Старый замок не поддаётся, будто не хочет отпускать их. Крепко держит в себе ключ и уступает только под напором грубой силы. И его щелчок, громкий, резкий, звучит совсем как выстрел. В больнице будто вымерли все. Растворились в пропитавшем пустые коридоры едком запахе лекарств и мерном треске ламп. Редкие шаги разносятся звучным эхом по пролётам лестниц, разбивая этот будто застывший в янтаре момент. Всё кажется таким медленным, неспешным до глухого раздражения. Тянется, плавится время, сужается зрение. Как перед сильным ударом, неистовой бурей. Не сбежать, не спрятаться. Лицом к лицу встретить неотвратимую угрозу. Встревоженная медсестра указывает тонким пальчиком на лестницу. Два пролёта вверх и по коридору налево — там Горюнов ждёт совсем не их. С каждым шагом тяжелее, будто непослушные ноги проваливаются сквозь неровные ступени. Кружит голову словно от отдышки — сильно, резко. Игорь жмурит глаза от накатившей слабости и крепче сжимает потёртые перила. Предчувствие, вязкое, мучительное до остроты, стекает по спине холодным потом, и Игорь не выдерживает. Осторожно тянет Петю за рукав, заставляя обернуться, и ловит его взгляд. Так сложно, так чертовски сложно не растерять слова, глядя в его глаза — тёмные, пьянящие. Кофе с коньяком и самый горький шоколад. — Останься, Петь, пожалуйста. Подожди внизу. Нельзя, чтобы он тебя увидел. — В одиночку к нему идти тоже нельзя. Упрямый и решительный, не отступит, не поддастся. Игорь ведёт выше по рукаву в последней, отчаянной попытке. Сжимает плечо — так крепко, так сильно — и просит, почти касаясь дыханием Петиных губ. — Я ж не смогу без тебя. Петя смотрит внимательно и цепко, топит в терпком коньяке. Прожигает кривой усмешкой и Игорь, наконец, понимает — Петя не сможет тоже. Не отпустит одного и не отдаст. Игорь шумно выдыхает, отводя взгляд, и крепче сжимает Петино плечо напоследок. Обгоняет его, становясь на пару ступеней выше, оставляя Петю за своей спиной. В безопасности. — Зачем он вообще сюда пришёл? По душам со своим новым приятелем поговорить? — спрашивает Петя преувеличенно буднично, когда они подходят к двери, ведущей в коридор. — Узнать, куда они дели его деньги, или убедиться, что он не будет всё на него вешать. Поугрожать, может, для верности. Чёрт его знает. Игорь толкает отозвавшуюся протяжным скрипом дверь и крепко сжимает зубы от этого неприятного звука. Слишком громко, слишком резко. На внезапность теперь рассчитывать не стоит. Всё не так, всё неправильно с самого начала. В конце коридора, привалившись к подоконнику, стоит Горюнов. Хватает воздух ртом как рыба и поражённо смотрит Игорю за плечо. Прожигает Петю полным лютой ненависти взглядом и будто тянется куда-то к карману судорожно дрожащими руками. — С-сука! Я же… я же тебя… — Тихо-тихо. Давай без глупостей. Игорь делает шаг вперёд, пряча Петю за своей спиной. Не глядя кивает ему на дверь, что только что с громким хлопком закрылась за ними — «уйди-уйди-уйди, спрячься где-нибудь, Петя, пожалуйста». Петя не двигается, застывает камнем, пока Горюнов трясущейся рукой наводит на них пистолет. Дикий, бешеный, с покрасневшими безумными глазами, с яростным кривым оскалом и надсадным хриплым дыханием он совсем не похож на человека. Игорь понимает — он не будет слушать. Начнёт палить как сумасшедший, бросаться загнанным зверем, не видя ничего вокруг. Опасный, ослеплённый местью хищник, уже выбравший себе добычу. Игорь подаётся вперёд, навстречу Горюнову. Закрыть, заслонить Петю собой, спрятать от пуль. Игорь готов и к боли, и к смерти. К чему угодно, лишь бы снова не видеть Петину кровь на своих руках. А Горюнов дрожит весь, метит чёрт пойми куда зашедшейся дикой тряской рукой. Краснеет, задыхается, корчится от неудержимого гнева. И кажется на секунду, что не выдержит, сдастся, опустит пистолет, но… Звук выстрела, резкий, оглушающий, приходит вместе с болью. Прошивает сильнее, чем неожиданное падение, и оседает гулким эхом вместе с пылью штукатурки. Спина противно ноет от удара об пол, трудно дышать от навалившейся на грудь тяжести. Игорь растеряно моргает, пытаясь осознать, и едва не кричит, почувствовав Петину руку на своей шее. Нет-нет-нет! Петя, его Петя… Оттолкнул, не дал, не позволил Игорю поймать пулю от этого ублюдка. И коснулся. Рукой по голой шее так глупо, безрассудно. Петя-Петя-Петя, нет. Только не снова. Лежит сверху без движения, придавливая к полу мёртвым грузом. Ни хрипов, ни стонов. Только пропитывающая одежду кровь из открывшегося шрама на груди. Игорь трясущейся рукой осторожно поворачивает Петину безвольную голову, отводит светлые волосы и задыхается громким воплем. Глаза, Петины медовые глаза совсем стеклянные. Без огня, без жизни. Петя… За собственным истошным криком Игорь едва замечет пронёсшегося мимо них к лестнице Горюнова. Плотная красная пелена застилает глаза вместе со жгучими слезами. Не уйдет. Не спрячется. Сполна ответит за всё. Игорь осторожно переворачивает Петино тело на спину, стирает пальцем кровавую пену с его губ и шепчет, мягко поцеловав в лоб. «Прости меня». Встаёт на дрожащие ноги и, крикнув выбежавшему на шум врачу «ножевое», бросается к лестнице. Догнать, поймать, придушить. Безжалостными ударами восполнить каждый отнятый у Пети вдох. Горюнов внизу уже, выскакивает на улицу, растолкав встревоженный персонал больницы. Бежать собирается да не успевает — Игорь сбивает его с ног. Бьёт сильно, без жалости. Так, что самому больно. До кровавых соплей и сломанных зубов. Бьёт и видит только Петино безжизненное лицо. Снова. Он снова умер на его руках. Горюнов не сопротивляется даже, сипит между ударами, глядя на Игоря заплывшими глазами. — Ты… ты не понимаешь… Он… он же сука! Сука! С громким сочным хрустом ломается его нос. Удар, второй, ещё-ещё. Головой об асфальт, в челюсть кулаком. Не приносит облегчения, не заполняет пустоту, но остановиться так сложно. Руки сводит судорогой, больше нет сил месить кровавую кашу на лице этого урода. Нужно думать, думать… Игорь подбирает отлетевший в сторону Петин пистолет, шарит по карманам отрубившегося Горюнова в поисках телефона и вдруг находит нож. Идея приходит быстро. Игорь аккуратно берёт его, обернув рукавом куртки, и осторожно обтирает его о пропитанную Петиной кровью футболку. Вкладывает в руку Горюнова, крепко сжимая его ослабевшие пальца вокруг рукояти. Не сбежит, получит по заслугам. Полицейская машина подъезжает совсем тихо, без привычно орущей сирены и ярких мигалок. Игорь кивает на едва дышащего Горюнова и возвращается обратно в больницу. Ему нужно ещё так много успеть — вытащить пулю из стены и найти гильзу пока никто из не в меру внимательных коллег их не нашёл. Пете не нужны проблемы, даже если он… Солёная влага застилает глаза, размывает путь. Залитая кровью футболка прилипает к животу. Холодно, как же холодно. Будто Петя всё тепло с собой забрал. Игорь через силу переставляет ноги, поднимаясь по лестнице. Крепче хватается за хлипкие перила, едва не спотыкается, но упрямо продолжает идти вперёд. Надо со всем закончить. Надо ещё раз увидеть Петю. Непослушные пальцы соскальзывают, не хотят цепляться за застрявшую в стене пулю. Горюнов хоть и дрожал как цуцик, но выстрелил всё же метко — попал бы ровнёхонько в голову Игорю, если бы Петя не сбил его с ног. Гильза обнаруживается неподалёку, совсем рядом с подсохшей лужей Петиной крови. Так быстро. Так неожиданно быстро. Игорь не готов, не может прямо сейчас спуститься в холодный морг и увидеть Петино тело. Как же больно, невыносимо больно снова терять его. Ярче, острее, чем в первый раз. Безвозвратно. Навсегда. Перепуганная медсестра почему-то указывает ему на операционную вместо морга, но у Игоря нет сил спорить и переспрашивать. Ноги не держат. Слабеют колени, заставляя шумно осесть на жёсткую узкую скамью. Поплывший взгляд сам собой устремляется на собственные руки, покрытые засохшей кровью. Петиной или Горюнова — не понять. Сознание будто вязнет в густом тумане, уплывает под монотонный треск ламп. В голове пусто до отвратительного писка. Не поймать, не удержать разлетающиеся мысли. Что теперь? Как? Зачем? Кровь на футболке сохнет, намертво прилипая к коже, забивает нос едкой удушливой медью. Тошнота подступает к горлу, оседает горькой желчью на языке. Крадёт и без того сорванное дыхание. Игорь тонет, проваливается в этот зыбкий момент. Застревает сам с собой в собственной голове. Не сбежать, не вырваться. Время замирает. Или наоборот несётся вперёд неумолимо быстро. Кажется, кто-то мельтешит перед глазами. Кажется, кто-то тормошит его и спрашивает о чём-то. Игорь не слышит. Не слышит ничего кроме заглушающего всё громкого шума в ушах. Только прожигает пустым взглядом двери операционной, бездумно крутя в руках севший Петин телефон. Единственное напоминание о том, что реальность здесь — в пустом коридоре и холодном искусственном свете мерцающих ламп. А сон, безмятежный и приторно-сладкий, остался где-то там — за закрытыми дверями спальни. Среди скомканных простыней и бесконечных хрупких обещаний. Пустых и несдержанных. Так долго, так невозможно долго. Игорь и сам не знает, чего ждёт. Теряется в обрывках мыслей и боится закрыть глаза. Там, на изнанке век, выжжен стеклянный Петин взгляд. Кровавая пена на бледных губах и безжизненное тело. Больно, так невыносимо больно. Игорь не видит, как открывается дверь операционной, в упор не замечает подошедшего к нему врача. Словно сквозь вату слышит его слова — что-то про ранение лёгкого и острую кровопотерю. Про гемопневмо-что-то-там и какое-то дренирование. Про остановку сердца. И только на одной фразе Игорь вскидывает голову. Приговором, надписью на могильной плите — клиническая смерть. Воздуха нет. Темнеет перед глазами, и слова, тяжёлые, оглушающие, придавливают к месту неподъёмным грузом. Петя… А врач всё говорит и говорит, пытается что-то объяснить. О пяти минутах и о том, что очень повезло. Игорь его не слышит. Игорь дышать не может. Чужая рука сжимает плечо до резкой боли, возвращая в реальность. Врач щёлкает пальцами перед глазами Игоря, заставляет сосредоточиться на себе и на словах. Прожигает усталым внимательным взглядом и говорит с лёгкой улыбкой. — Состояние, конечно, тяжёлое. Но жить будет.

—

На скрипящем старом стуле невозможно даже сидеть, не то что спать. Но Игорь, кажется, уже начинает привыкать — опирается головой на стену и вытягивает затёкшие ноги. Вслушивается в мерный писк приборов и бездумно сдирает кровавые корки со сбитых костяшек. Не даёт им зажить, цепляется за эту боль как за единственное напоминание о том, что это всё взаправду. Что Петя здесь, живой. Под кучей капельниц и датчиков, бледный как смерть, но живой. Рядом совсем. Дверь палаты открывается с тихим скрипом, впуская медсестру. Она — добрая душа — с застенчивой улыбкой суёт Игорю в руку стаканчик с отвратительно горьким больничным кофе. Игорь кивает в благодарность и делает обжигающий глоток, почти не морщась. За неделю уже привык к этой гадости. Смотрит, как медсестра, не обращая на него внимания, проверяет Петины капельницы, и совсем не может вспомнить, когда его перестали пытаться выгнать отсюда. Когда поняли, что Игорь всё равно вернётся к Пете. Через дверь или окно — неважно. Каждый день к нему, после допросов и бесконечных рапортов. И подумать бы сейчас о том, чем ему будут грозить превышение полномочий и инвалидность Горюнова, но не получается. Получается только о Пете и о немного сползшем уголке одеяла. Игорь тянется поправить его, когда хлопок двери снова оставляет их одних, и замирает, отводя взгляд от его бледного лица. Его Петя такой измученный, такой хрупкий на этих белых простынях. Знакомое, тёплое до боли ощущение окутывает с ног до головы. Игорь в неверии поднимает взгляд и тонет. Тонет в родном бездонном омуте поплывших карих глаз. Петя смотрит рассеяно, медленно моргая, и давит слабую улыбку. — Выглядишь ужасно. Тихо, хрипло, почти неслышно. Игорь так скучал по его голосу, по всему Пете скучал. Смотрит жадно на заострившиеся скулы и бледные губы. Уставший, ослабленный и всё равно невозможно красивый. — Ты тоже не очень. Петя тихо усмехается через силу и тянет непослушную руку к лицу Игоря, проходясь холодными пальцами по заросшей щеке. Игорь застывает, поражённо глядя на Петину лёгкую довольную улыбку. Боится моргнуть, боится снова увидеть… — Ты же сам сказал, что после двух касаний больше ничего не будет. И дальше с улыбкой оглаживает лицо Игоря непослушными пальцами. Щёки, скулы и подбородок, игриво сжимает кончик носа с тихим смешком, и Игорь не выдерживает. Сжимает Петину ладонь, обжигает дыханием, согревает губами и бесконечными поцелуями. Так нежно, так правильно, что не хватает воздуха. Не отпустить, не оторваться. Нужно позвать врачей, нужно сказать, что Петя очнулся. Нужно крепче сжать его ладонь и никогда не отпускать. Непрошенные слёзы жгут глаза, размывают Петины черты, и Игорь тянется к нему ближе. Касается бледных губ, крадя с них слабую улыбку, чувствуя его дыхание. Живой.