И до наших дней.

С чистой совестью Плисецкий собирался на новогодние праздники в Москву. Юра не любил предупреждать о своём приезде, потому что дедушка считал своим долгом самостоятельно ходить по магазинам и на рынок, покупая все на свете, чтобы принять внука по-домашнему, с ломящимся от вкусностей столом. А потом у него ломило спину, приходилось мазать разогревающими растирками и очень сильно беречь, шипя «деда, я сам» каждые пять минут. Лучше обрадовать своим приездом внезапно и пойти за мандаринами и колбасой вместе. Юра привык ездить без встречающих и провожающих, людей в его окружении было немного, а такую заботу проявлял только дедушка, но лучше уж на метро, чем сорванная спина самого заботливого. Кошку вместе с кормом соседке, окна закрыть, газ-воду выключить, рюкзак за плечи. Прекрасное чувство в груди между радостью и тревогой, когда возвращается не просто домой, а Домой… Дорога как в тумане, заточенные до автоматизма действия, направление в сторону московского вокзала. – Эй ты, девка с хуем, – до омерзения грубый голос вырывает из пограничного состояния. У Юры перехватывает дыхание, поджимаются поджилки и опускается челюсть. – У тебя небось и яиц-то нет, давалка, – голос ближе, за спиной на 120 градусов. – Эй, швабра блондинистая, к тебе обращаются, – уже другой голос, на 100, более развязный, но повыше – подпевала, значит, тянет для понтов. Плисецкий понимает, что бежать ему некуда, а окружающим катастрофически похуй. Вопрос один: кто эти люди? Если просто докопаться решили, ничего не сделают. Если навёл кто, могут мордашку расквасить, питерская интеллигенция не без гнильцы. – Смотри на меня, когда с тобой разговариваю, – Юру резко развернули, тряхнули за плечи. Парень оказался сантиметров на пять выше, но в плечах шире в два раза. – и он не один, – пронеслась мысль. – Не много ли чести, – понизить голос, звучать уверенно и расслабленно, и пусть все тело напряжено до судорог. Первый удар прилетает в живот, спасает тёплая куртка и пресс. – Ты на свой счёт не воспринимай малец, нам один тип дорогу перешёл, а у него такая симпатичная шлюшка, – парень настойчиво тащит к машинам, – ну, красотка, Джей расстроится, если милую мордашку испортим? – Если б знал, как ему похуй, ты б и не подошёл, – мысли панически мечутся, звонить некому, бежать, он почему-то уверен, не удастся, за ними следует ещё один, долговязый под два метра, озирается. – Ой ли, какой малыш разговорчивый, но ничего, это поправимо, – заталкивают в машину, большой садится на заднее рядом, шпала – за руль. Вот и все. Мысль оборвалась окончательно. Что делать? Не сопротивляться. Единственное, что могло прийти в голову… – Может, договоримся как-нибудь? Ну или сообщите Джею, что я у вас, может, интерес потеряете? – Если тебе так нравится работать ртом, то прекращай разговаривать и займись чем-нибудь пополезнее, – спереди послышался смешок. – Мм? Может, пососешь, красотка? – Борь, я тож хочу, давай вместе? – долговязый вновь подал голос, назвав напарника. – Заткнись, ты тут шестерка. К горлу подкатила паническая атака, мысли смешались. Просто дышать… Дышать… Время потеряло своё свойство быть ощутимым, скользило, обтекая тело… Полчаса? Час? Плисецкий пытался сосредоточиться на мелькающем за окном пейзажем, но тщетно. Машина затормозила. Юра понял, что избиением дело не обойдётся. Понял, что хватятся его не скоро. Понял, что не знает, где он находится. Заброшенная стройка, расписанная граффити. Снегогрязь под ногами. Шум в ушах. Хорошо, что не в квартиру, – мелькает осознание, – им самим мёрзнуть не захочется. Стылый сырой ветер. – Мадмуазель, вам особое приглашение нужно? – Боря наклонился, заглянув в лицо. Долговязый уже поднялся по лестнице. Рюкзак оставался у Юры на спине, – неужели так глупо, – Плисецкий головой ударяет в нос, не вынимая рук из карманов, добавляет ногой в тяжелом ботинке под рёбра, – расстегнутся косуха не греет и не защищает. Свистящий выдох вперемешку с матом. Юра разворачивается бежать к дороге, но сзади на него падает уже действительно злой парень, вдвое больше блондина по массе. Сгруппироваться времени нет – прилетает подбородком, сдирает ладошки об гравий, ледяной и острый. Слышит приближение высокого. С него стягивают рюкзак. Его переворачивают. Он чувствует себя куклой. – Вась, включай камеру, – Плисецкий понимает, что попал. Вдох-выдох-вдох-расслабить тело, отключить мысли. Пощечина. – Такой симпатичный, что жалко портить, – расстегивает куртку, – такой худющий… – грубые руки на рёбрах, животе – синяки останутся. Звук расстегивающейся молнии, – блять, – одной рукой за волосы, другой – ведёт член по лицу. Мерзко. Лучше бы бил. Дрочит, едва касаясь головкой губ. Мерзко. Отключить восприятие. Тёплая жижа капает на лицо. Быстро остывает плёнкой. Рот, нос, щеки, глаза. Мерзко. – Снято, малыш, – мерзко. Восприятие сигналит о холоде, о звуках захлопывающихся дверей машины и близости дороги. Плисецкий с трудом поднимается на колени, обтирает грязным снегом лицо и тяжело выдыхает. – Я убью тебя, блядский Джей-Джей, ça va être ta fête, mon canard du sucre…[1] Юра поднимается и направляется в сторону заброшки. Рюкзак валяется тут же. Телефон на месте. Звонить некому. Строит маршрут до ближайшей гостиницы – 15 минут пешком. Остаётся надеяться, что его вообще впустят в таком виде. Камеру включать было страшно. Хотелось выключить телефон и лечь навзничь, но все же пошёл в сторону непривлекательной ни по одному из параметров гостиницы. Горячий душ-чужое полотенце-чужое постельное-чужой запах. Мерзко. Телефон все ещё молчал, остаётся только надеяться, что видео не разлетится по просторам всеобъемлющей сети, если оно ещё не там. Плисецкий проваливается в сон под утро, свернувшись в клубок и с тянущей на дно апатией. 1. ça va être ta fête, mon canard du sucre (фр.) – прим. ты у меня попляшешь, дорогуша; досл. это будет твой праздник, моя сахарная уточка