Тихий друг безмерных далей

Начало марта выдалось холодным, и сумерки наступали, на вкус Лютика, слишком рано. Последнюю деревушку он миновал несколько часов назад. На протяжении всего пути моросил мелкий дождь, медленно пропитывая одежду и превращая избитую дорогу в полосу жидкой грязи. Лютик был измотан, зол, и отчаянно надеялся, что за следующим поворотом увидит наконец городок, в который держал путь. На самом деле каждый поворот и изгиб дороги пробуждал в нём надежду, но в конце концов бесконечное ожидание утомило его настолько, что Лютик искренне оскорбился — показалось, что этот клятый городишко затаился и жестоко играет с ним в прятки. Его обгоняли верховые — обычные путники и солдаты, проносившиеся галопом и не заботившиеся о том, что из-под копыт их лошадей брызгами летела грязь; громоздкие купеческие повозки вынуждали сходить с дороги прямо в залитую водой придорожную канаву. И никто ни разу не спросил, не заблудился ли он, не подбросить ли его до города: в самом начале весны ни люди не были добры друг к другу, ни дорога не была благосклонна к дуракам, рискнувшим отправиться в путь в такую погоду, по собственной ли воле или ей вопреки. Уже несколько дней никто не останавливался, чтобы перекинуться хотя бы парой слов. И несложно было догадаться, что не только погода была причиной этой общей неприветливости: край, в который занесло Лютика, пал жертвой очередного приступа истерии, деревни и города охватил праведный ужас — болезнь, подобно чуме время от времени поражавшая людей. Зима в этом году выдалась суровой, холодной и долгой. Здесь, глубоко на востоке Континента, нищие поселения голодали месяцами — после сырого неурожайного лета житницы опустели быстро. Знать, конечно, была сыта, но простой люд терпел лишения, а от голода и отчаяния недалеко до ненависти и костров. Эту истину Лютик познал давно — насмотрелся за годы долгих путешествий, как пламя вспыхивало и гасло, оставляя после себя тлеющие кости тех, кто попался в руки отчаявшихся и ослеплённых, как медленно поднимался к небу чёрный дым, напитанный тошнотворно сладким запахом горящей плоти, и смерть плыла по воздуху, и каждый вздох ветра приносил её запах, раздражая нос и лишая душевного равновесия. Лютик знал, что ничего не может с этим поделать, его одного недостаточно, чтобы поколебать чашу весов и изменить хоть что-то. Собственная беспомощность злила, и он старался избегать мест, где, как он знал, пылали костры, где ненависть возвещала о себе во весь голос и оглушала его, привыкшего слышать музыку, а не сочившиеся ядом крики. В этих местах не было нужды в его песнях — уши людей были глухи ко всему, что напоминало о человечности. Этот край запомнился ему в своё время очаровательными пейзажами, и когда Лютик только отправлялся в дорогу, он не знал, что эта часть Континента заражена самой страшной из всех существующих болезней, а когда наконец заметил, поворачивать назад было уже поздно. Несколько раз он обходил города стороной — если видел огонь и дым, и если в окрестностях не было ещё опаснее. Пламя не гасло под дождём, запах дыма висел в воздухе, лип к волосам и одежде. Лютику хотелось пройти эти земли как можно скорее, но путешествовать пешком не быстро, да и погода не особо помогала. И он шёл вперёд, шаг за шагом, кипя внутри от негодования и злости, но не в силах что-либо сделать. Поэтому-то, когда дорога в очередной раз изогнулась и за поворотом показались долгожданные крыши домов, Лютик не знал, то ли выругаться, то ли вздохнуть с облегчением. Ещё полчаса ушло на то, чтобы добраться до ворот и миновать часовых, подтвердив, что он точно и всецело человек. Городишко оказался скверным и мрачным, немощёные улицы были пустыми и грязными, окна наглухо закрыты по случаю вечернего времени. В единственной в этом городе таверне в услугах музыканта не нуждались: когда он спросил трактирщика, тот грубо буркнул короткий отказ. Лютика это не испугало — его кошелёк был достаточно полон, к тому же, так у него появилась возможность провести вечер по своему усмотрению. Выбор развлечений городишко предоставлял скудный, но, как ни странно, предлагал именно то, что Лютику было нужно. Слава местных бань бежала вперёд них. Впрочем, в этом негостеприимном краю Континента, где бани вообще были редки, прослыть дурным местом не представляло особой сложности. Но эти всё же слыли особенными. Окружённые со всех сторон деревнями и мелкими городками, где ярко полыхали костры фанатиков, местные бани не отказывали никому, в том числе, и тем, кто обычно кормил костры своей плотью. Лютик слышал о них ещё в неделе пути отсюда — передававшиеся шёпотом слухи о дрянном месте, куда пускали полукровок, предоставляли им свои услуги, не отказывали никому, кто приходил с полным кошелём и благими намерениями. Редкий проблеск разумной меркантильности в обстановке всеобщей безграничной тупости. Лютик, всю минувшую неделю вынужденный слушать красноречивые проповеди и успевший устать от полных ненависти речей, звучавших сейчас из каждой таверны и на каждой базарной площади, был ему несказанно рад. Поэтому, оставив свои вещи в снятой в паршивой таверне комнате, он отправился на другой конец города, кляня липшую к сапогам грязь на чём свет стоит. Бани находились на окраине и располагались в довольно большом каменном строении, необычном для этих мест. Из труб клубами валил пар. Снаружи были привязаны лошади, часть стояла под навесом, часть, свесив морды, мокла под дождём, покорно ожидая своих хозяев. Едва Лютик переступил порог, его тут же обдало жаром. Внеся приемлемую, хоть и немалую, плату краснолюду, охранявшему вход, он взял полотенце и проскользнул в раздевалку. Он снял с себя и аккуратно развесил мокрую одежду, надеясь, что на неё никто не позарится и он найдёт её на том же месте, когда вернётся, и отправился в лабиринт из парных, горячих ванн и бассейнов. Внутри бани были больше, чем казались снаружи, и содержались в относительной чистоте. Смыть с себя дорожную грязь было настолько приятно, что Лютик задержался в предназначенной для этого комнате дольше, чем было необходимо. Тёплая вода расслабляла, а душистое мыло, которым заведение обеспечивало посетителей, пахло божественно, и когда он неспешным шагом вошёл в первую парную, его кожа источала восхитительный свежий аромат. Первый час он провёл, блуждая между парными и умывальными комнатами, снова и снова обливаясь водой, пока не прогрелся до костей, а кожа не порозовела. В самом центре бань располагался большой бассейн с тёплой водой, но его Лютик оставил напоследок. Самое приятное приберёг к концу, когда можно будет просто погрузиться в воду, дать мыслям улечься и раствориться, а самому наконец-то полностью расслабиться. Пока же он нашёл скрытый от глаз альков, в котором можно было перевести дух после водных процедур и понаблюдать, как посетители бань неспешно прохаживаются от парных к бассейнам и обратно, кто-то нагишом, кто-то — из скромности повязав вокруг талии маленькие полотенца. Откинувшись на стену, Лютик обвёл комнату взглядом и понял вдруг, как сильно ему не хватало разнообразия, от которого фанатики пытались вычистить эти земли. Снаружи пылали костры, но вот они все здесь — полукровки, квартероны и — казавшиеся отчего-то самыми странными — обычные люди. Здесь были прекрасные стройные девы и мальчики с эльфскими ушами, выдававшими их происхождение, невысокие коренастые краснолюды, один или два чародея. Здесь были солдаты и наёмники со шрамами и сильными плечами, странствующие купцы и торговцы, молодые подмастерья, девушки, которые, судя по их фигурам и стати, не могли быть никем, кроме как танцовщицами, прислуга, горожане, странствующие студенты — представители цивилизации на любой вкус. Все они были, как один, согреты водой и безупречно вымыты, со слегка порозовевшей кожей — от горячего пара, банных ритуалов, обливаний и растираний. Каждый уголок здесь пах ароматическими маслами и солью для ванн, и хотя все казались расслабленными, вокруг царила атмосфера радости и тихих наслаждений. Посетители общались, улыбались, перемигивались, разговаривали, правда, негромко. Прогуливались и парами, но в основном поодиночке. И, конечно же, в каждом уголке здесь царствовал флирт. Ещё при входе Лютик заметил, что над помещениями бань есть комнаты, которые сдавали за умеренную плату на несколько часов или на всю ночь. Бани предлагали своим посетителям многое — чистоту, отдых, тепло после стылой сырости улиц, но ещё они служили прибежищем для любовников и тех, кто намеревался ими стать, невзирая на пламенные проповеди за стенами. Это объясняло, отчего краснолюд при входе был хорошо вооружён. Лютик подозревал, что охранников здесь было намного больше — они прятались, чтобы сохранить иллюзию, будто такое место, как это, могло существовать. Будто островки здравомыслия возродятся из океана тёмной глупости, бесконтрольно затопившей всё вокруг, и воцарятся над ним. Как и следовало ожидать, Лютик пребывал в одиночестве недолго. Не успел он просидеть в своём укромном алькове и пары минут, наблюдая за окружающими и ловя мимолётные взгляды, как на сиденье рядом с ним опустился красивый юноша. Стройное худощавое тело выдавало в нём странствующего ремесленника. Ему нельзя было дать больше двадцати; молодое, но приятное лицо, светлые волосы, остриженные чуть ниже ушей, на щеках нежный румянец от благословенного тепла. Несложное дельце — узнать немного друг о друге, не спрашивая при этом имён. Судя по акценту, юноша был уроженцем тех же мест, что и Лютик, и, так же, как и он, любил холмистые взгорья и морское побережье. Этого было достаточно, чтобы почувствовать связь и моментальное влечение, а Лютику большего и не требовалось — в этих банях он искал не любовь всей жизни, а возможность провести время в приятной компании, и красота в таких случаях всегда помогала. Приятная беседа быстро перешла в неплатонический флирт, и всё же они не спешили, безмолвно условившись сначала в полной мере насладиться всем, что бани могли им предложить. Поэтому какое-то время они провели в ленивой тишине сухой парилки, пропотели, ополоснулись, смыв с тел соль и жар, и вернулись обратно. Лютик уже было решился сделать следующий шаг — ускорить процесс знакомства, немного опасаясь, что после долгого пути пешком и банных процедур слишком утомится, когда его новый знакомый предложил в последний раз посетить влажные парные и подняться наверх. Вместе они неторопливо прошли через комнаты первого этажа, повернули налево, по гладко отполированным деревянным доскам шагнули под высокую арку и вошли в парную. Большая комната была выложена плиткой, к стенам длинными рядами крепились скамьи, в центре размещалась печь. Пар застилал комнату густым, горячим облаком, в воздухе висел аромат масел, добавленных в воду. Густо, пряно пахло тимьяном и мятой — здоровым крепким запахом земли. Он наполнял лёгкие влажным теплом, вызывая приятное чувство. Сквозь пар было почти ничего не разглядеть, и Лютик осторожно двинулся вперёд, мимо размытых фигур, сидевших на скамьях, наклонясь вперёд и низко опустив головы. Они устроились на скамье в дальнем конце зала. Сгущённый воздух волной накрыл кожу, окутал, словно мокрое одеяло. Запах его одновременно бодрил и успокаивал, и Лютик вдохнул глубоко, полной грудью. Его кожа быстро стала влажной, на лбу бисером выступил пот. Он смахнул налипшие на лицо волосы, провёл по ним пятернёй и перевёл взгляд на своего спутника. По его худощавой спине стекали первые капельки пота. Представив, как в скором времени он будет целовать эти лопатки, Лютик откинулся на стену, чтобы рассмотреть его лучше, и невзначай окинул взглядом комнату. В этот момент кто-то на противоположном конце парной вышел и не сразу затворил за собой дверь. Пар вытянуло наружу, и завеса, скрывавшая посетителей, поднялась, дав Лютику несколько мгновений, чтобы разглядеть всех, пока расползавшиеся от печи густые клубы снова не заволокли комнату. Здесь были две женщины, сидевшие рядом, они наслаждались теплом с одинаково мечтательным, чуть рассеянным выражением на лицах; пожилой мужчина с длинной бородой, сильно смахивавший на чародея, а напротив, у другой стены, сидел высокий мужчина, которого Лютик до этого не замечал. Постепенно пар окутывал комнату, и Лютик не разглядел мужчину полностью, но и подмеченных деталей хватило, чтобы сложить из них цельный образ. Он знал, что разглядывать посетителей бани неприлично и бестактно — здесь всеми овладевала иллюзия невидимости, царствовало притворство, что люди смотрят сквозь друг друга. Эта хитрость делала пребывание голым среди множества незнакомцев приемлемым, набрасывала флёр уединения, хоть здесь его не было и в помине. Но именно в этот раз Лютик ничего не мог с собой поделать. Он разглядел достаточно и хотел лишь убедиться в своей догадке. Пар медленно, лёгкой занавесью колебался над полом. Мужчина наклонился вперёд, опустил локти на колени и низко свесил голову, густая копна спутанных, не по моде длинных, мокрых волос закрывала его лицо. Он был довольно высок, с телом, слепленным тяжким трудом и битвами, с сильными плечами и руками, привыкшими к тяжёлому оружию, с кожей, испещрённой боевыми шрамами. Лютик уже успел отметить, что в банях этим вечером отдыхало немало наёмников, здоровенных, сильных и стойких, носивших рубцы и шрамы, как иные — свой цеховой знак. Вот только сидевший у стены напротив не был наёмником, по крайней мере, не в привычном смысле, и Лютик знал его шрамы — все до единого, до самой мелкой царапины, и эти чёртовы серебристо-белые волосы тоже знал, хоть и не видел их очень давно. Будто почувствовав, что на него смотрят, Геральт поднял голову и выпрямился, расправил плечи, покрутил, разминая, шеей. Он перехватил взгляд Лютика, и несколько мгновений они смотрели друг на друга сквозь клубы пара с абсолютным и беззастенчивым удивлением. Сидевший рядом юноша нервно заёрзал, почувствовав, что внимание Лютика больше им не поглощено. Сложно было не заметить, что Лютик заинтересовался кем-то другим. Проследив за его взглядом, юноша увидел Геральта и забеспокоился ещё сильнее. — Осторожнее, это ведьмак. Как будто это не было видно без подсказки — по жутким шрамам, покрывавшим кожу, по янтарным глазам и серебряному медальону, тяжело висевшему на груди. Лютик кивнул и, помня о правилах молчания, которые в таких заведениях блюлись строго, прошептал в ответ: — Я знаю. Он поднялся и, не думая о спокойствии своего спутника, направился к выходу. Проходя мимо Геральта, он улыбнулся и кивнул головой в сторону двери. За стенами парной было прохладно, и Лютик, поёжившись, снял с крючка на стене своё полотенце, лениво промокнул лицо. Когда послышался звук открывшейся и закрывшейся двери, он выпрямился, обернулся и оказался лицом к лицу с Геральтом. — Лютик? Интересно, а что предписывает этикет в подобных ситуациях. Лютик не видел Геральта много месяцев, и обнять его вполне уместно, но они оба были голые и потные, и Лютик сомневался, что их дружба, да и он сам, переживут столь смелое посягательство. Решив, однако, не углубляться в такие тонкости, он легонько похлопал Геральта по плечу — объективно приемлемый способ приветствия, вряд ли шокированный ведьмак на него за это накинется. От прикосновения пальцы пронзила знакомая вибрация. Когда он отнял руку, ощущение какое-то время ещё сохранялось, но потом растаяло. Эта мелкая и необычная особенность ведьмаков выдавала их магические способности, намекала, что сражаются они не только своими знаменитыми серебряными мечами. Лютик улыбался, пытаясь припомнить, когда он видел Геральта в последний раз. Кажется, прошлым летом, где-то недалеко от Цинтры — короткая встреча, после которой их пути снова разошлись. Подобные встречи уже стали для них привычны; иногда их совместные путешествия длились всего несколько дней, иногда — дольше. Они расходились в разные стороны, зная, что столкнутся вновь в своё время, подходящее для этого или не очень. — Геральт! Что ты здесь делаешь? Геральт пожал плечами и выгнул бровь. Вопрос и впрямь был глупый, учитывая, где они находились и чем, собственно, оба были заняты. Он не успел ответить — дверь парной распахнулась, и на пороге появился новый знакомый Лютика. Юноша постоял в клубах густого пара, вырвавшихся вслед за ним, закрыл дверь и снял с крючка полотенце. Он вытер лицо и замер, не сводя с Геральта глаз. Лютик на него за это даже не злился: не будь он знаком с Геральтом, тоже не упустил бы возможности поглазеть. Воспользовавшись случаем взглянуть на Геральта чужими глазами, он окинул того внимательным взглядом: чтобы понять, что именно юноша видит — не более того. Лютик догадывался, что юноша сравнивал себя с ведьмаком, и сравнение выходило не в его пользу, несмотря на то, что Геральт выглядел не лучшим образом. На его теле не осталось ни намёка на жир, а сам он вполне мог послужить вместо анатомического атласа — изорванная рубцами кожа слишком туго обтягивала мышцы и кости. Сильнее всего это было заметно на лице: резко выступившие скулы, белая щетина на подбородке, усталость в тёмных кругах под запавшими янтарными глазами. Волосы пугающе отросли и висели едва не до лопаток, спутанной серебряной гривой. От влаги кончики чуть подвивались, и у Лютика зудели пальцы, так хотелось вычесать её и подстричь. Зато Геральт казался целым и невредимым — ни свежих шрамов, ни едва заживших ран, по крайней мере, не там, где Лютик мог их заметить, бросив один быстрый взгляд. Впрочем, и этого хватило, чтобы отпугнуть нового знакомого. Тот заметно скис, развернулся и, не сказав ни слова, исчез в переходе между комнатами бань. Лютик покачал головой, а Геральт ещё сильнее выгнул брови. — У меня и в мыслях не было испортить тебе вечер. Слова прозвучали как извинение, и Лютик с лёгкостью его принял. — И всё же ты его испортил, так что теперь потрудись исправить. Идём, посидим где-нибудь и поговорим, или насладимся водой и искупаемся в бассейне. Геральт, казалось, хотел что-то сказать, но передумал и, пожав плечами, проследовал за Лютиком к центральному бассейну. Через несколько минут, смыв пот после парилки, они погрузились в воду друг против друга, в уютный кокон влажного тепла. Центральный бассейн был огромен и мог вместить одновременно много людей, но давал при этом ощущение относительного уединения. Помогали в этом и негласные правила, предписывавшие ничего не видеть и ничего не слышать и применявшиеся ко всем, кто посещал бани. И всё же Лютик отметил, что если бы он пришёл в бассейн один, без Геральта, свободного пространства вокруг было бы меньше. Даже те, кто не были людьми или были ими не в полной мере, держались от них подальше, а в коридорах жались к стенам, давая дорогу. Они бросали быстрые взгляды и сразу отводили глаза, словно опасались привлечь к себе внимание странного существа, которым являлся ведьмак даже в таком разношёрстом обществе незнакомцев. Соскользнув поглубже в воду и вытянув ноги, Лютик чуть повернулся и дал наконец волю своему любопытству: — Не ожидал увидеть тебя здесь в это время года. Он не лукавил. Никогда ещё он не встречал Геральта на дороге в начале года, и особенно на дороге, ведущий к Аэдирну, а не из него. За время их знакомства Лютик выучил, что в преддверии каждой зимы Геральт неизменно исчезал и возвращался только весной, когда сходил снег, пробирался через Каэдвен, в котором зимовал где-то высоко в горах, в загадочной крепости, откуда, как знал Лютик, он и был родом. Он появлялся поздней весной, и начинался новый год его охоты на жутких тварей, которых он рубил и кромсал своим могучим серебряным клинком. Нередко он был уже ранен, но всегда сыт и в довольно хорошем настроении. Тем необычнее было встретить его здесь, холодной ночью, напоминавшей больше позднюю зиму, чем раннюю весну, голодного, измождённого и усталого. Чем бы он минувшей зимой ни занимался, отдых в горах Каэдвена в число его занятий не входил, и это бросалось в глаза. — Сначала застрял на юге, в Назаире, а потом забрался очень далеко на восток. Что ж, это объясняло, почему они встретились здесь, и впрямь очень далеко на востоке, в стороне от пути, на котором обычно виделись. Война, расползавшаяся по Континенту, охватила и Назаир. Несчастная, истерзанная земля, уничтоженная в борьбе за независимость. Не лучшее место для путешествия, но Лютик знал: иногда Геральт осознанно выбирал опустошённые войной места и поля сражений. Чудовища тащились следом за солдатами, пируя на трупах и селясь в развалинах, — работа для ведьмака, иногда даже за деньги. — И что же, ни там, ни там ведьмакам не платят? Геральт немного откинулся назад, вздохнул и пожал плечами. — Платят, и неплохо. Только тратить эти деньги больше не на что. Что ж, это тоже объясняло многое. На сожжённой дотла земле не было больше ни постоялых дворов, ни таверн, ни ферм, где можно купить еду, ни мест, где можно укрыться. А люди, которых война согнала из родных мест, вынудив податься в бега, становились в своём отчаянии опасными, легко оскорблялись и так же легко нападали. Это делало путешествие непростым даже для ведьмака, имевшего за плечами два меча и впечатляющие навыки боя. — Могу представить. Стало быть, теперь ты продвигаешься на север? Коротко кивнув, Геральт опустил голову на бортик, но от глаз Лютика не укрылось, как он напряжён, несмотря на то, что вода была тёплой и мягкой, а сам Геральт в кои-то веки выглядел дочиста отмытым и пах тем же ароматным мылом, что и Лютик. Пропутешествовав с Геральтом почти десять лет, Лютик доподлинно знал, как сильно тот любит тепло и мягкое прикосновение воды. Он никогда не упускал случая смыть с кожи дорожную грязь и следы своей последней битвы, позволить усталому и вечно ноющему от боли телу погрузиться в успокаивающий жар, дать изнеможению уйти из мышц и раствориться. Но нынче вечером он был как будто на взводе и даже в уютном тепле бассейна не утратил бдительности и насторожённости. Это чувствовалось по напряжению и скованности в его плечах, по рассеянности, с которой Геральт слушал Лютика, пропуская половину слов мимо ушей, вместо этого внимательно следя за всем, что происходило вокруг. Он всегда так делал, всегда наблюдал и просчитывал, но никогда — настолько откровенно. Геральт по натуре был охотником, зорко высматривающим добычу и следящим за малейшим движением, но обычно со спокойной уверенностью хищника, знающего, что он держит под контролем своё окружение, а не с постоянной насторожённостью существа, чья жизнь зависит от быстроты его ног. Сейчас от спокойной уверенности не осталось и следа, и это заставило Лютика задуматься о том, как именно Геральт провёл зиму, и что же произошло, пока он пересекал поля сражений. — Не похоже, что зима была к тебе доброй. Лютик произнёс это как факт, а не вопрос, и Геральт снова лишь пожал плечами. Прекрасно сознавая, что никакой истории не предвидится, Лютик вздохнул и решил побаловать Геральта рассказом о своей зиме, проведённой при дворах вельмож в Цинтре. Рассказ этот включал всевозможные сплетни и слухи, занимательные истории, которые он услышал и собрал, и самую малую толику похвальбы собственным успехам. Когда за их спинами кто-то шумно шагнул в воду, Геральт заметно вздрогнул, и Лютик остановил словесный поток, внимательно присмотрелся к собеседнику и понял, что тот совершенно пренебрёг своей ролью восторженного слушателя. Надув губы, он плеснул в Геральта водой, и когда тот снова обратил на него внимание, возмутился: — Ты, оказывается, совсем не слушаешь мой чудесный рассказ. Как так можно, тебя манерам не учили? Хмыкнув, Геральт слегка покрутил шеей, но оправдываться не стал. Лютик поднялся, посмотрел на него сверху вниз, отметив и изнурённость в янтарных глазах, и усталую скованность позы. — Не желаю видеть, как ты утонешь в этом бассейне, потому что заснул. Из тебя и так слушатель паршивый, а твой труп и подавно не поддастся прелести моих очаровательных историй, к которым я ещё и не приступил. Не дожидаясь ответа, Лютик вылез из бассейна, взял полотенце и пошел к выходу. Он не сделал и трёх шагов, как Геральт возник рядом. Он двигался с привычной тихой грацией, выглядел проснувшимся и немного виноватым. Этого хватило, чтобы Лютик смиловался. Но только один раз и только потому, что они с Геральтом так давно не виделись. Он кивнул в сторону раздевалки, и Геральт, демонстрируя необычную уступчивость, охотно пошёл за ним следом. — Ты всё ещё мне должен за то, что испортил мой вечер. Слушай, ведьмак, искупить свою вину за это и за то, как ты меня игнорируешь, можно, составив мне сегодня компанию. Сейчас мы обсохнем, поужинаем и проведём вечер за беседой, как и подобает друзьям, которые так давно друг друга не видели. К чести Геральта надо сказать, что на предложение Лютика он не скривился, впрочем, и в восторг от него не пришёл. — Уже довольно поздно, и мне нужно ехать дальше. Лютик остановился посреди пустой, по счастью, раздевалки, как вкопанный, и нахмурился. — Сейчас середина ночи, чёрт возьми, куда ты собрался ехать? Геральт наклонил голову набок и выгнул бровь, как бы удивляясь, с чего это вдруг Лютик начал задавать такие глупые вопросы. — Вот уже почти две недели я путешествую по ночам. Он шагнул к крючкам на стене, на которых висел его скудный запас одежды, совершенно неприметный среди множества чужих плащей, штанов и блуз, и принялся одеваться. — Это невероятно опасно, даже для тебя. Отыскав свою одежду и тихо порадовавшись, что она всё ещё на месте и высохла, Лютик быстро оделся и принялся рассеянно зашнуровывать штаны и застёгивать многочисленные пуговицы, наблюдая вполглаза, как Геральт натянул через голову одну из своих вечно чёрных рубах и сунул ноги в грязные сапоги. Он отжал волосы и скрутил их в простой хвост, не потрудившись расчесать хотя бы пальцами, чтобы разобрать спутанные пряди. — Но намного безопаснее, чем передвигаться при свете дня. Когда они оба оделись и вышли из раздевалки, бросив использованные полотенца в большую корзину у двери, Лютик на несколько мгновений задумался, куда, чёрт возьми, Геральт дел доспех и мечи, и получил ответ, не успев задать вопроса. Краснолюд, дежуривший у входа, при виде Геральта громко свистнул, и в скором времени появился его напарник, протянул Геральту его вещи и получил взамен несколько монет. Геральт быстро, но тщательно осмотрел их, коротко кивнул краснолюду и, с лёгкостью подхватив увесистое снаряжение, вышел из бани. Лютик быстро шагнул следом. На улице было холодно, дождь так и не перестал, и от напитанного влагой ночного воздуха Лютика сразу пробила дрожь. Но всё-таки он последовал за Геральтом, как всегда это делал, — под навес, где ждала Плотва. Завидев спутников, та фыркнула. Её шкура почти высохла, а один из краснолюдов, судя по всему, подбросил ей сена. Геральт нежно погладил длинную морду, а когда Лютик потрепал её по шее, Плотва прянула ушами. Она выглядела ухоженно и сыто. Впрочем, Лютик нисколько не удивился, что кобыла пребывает в отличном состоянии, в то время как Геральт выглядел так, словно всю зиму провёл впроголодь. Лениво поглаживая крепкую лошадиную шею, Лютик наблюдал, как Геральт, кутаясь в толстый плащ, прилаживает к седлу свои немногочисленные вещи, включая и оба клинка. — Ты же не думаешь всерьёз ехать в такую погоду. Переночуй в городе, здесь есть таверна. Отправишься утром, когда дождь перестанет. Геральт повернулся, и вид у него был слегка раздражённый. — В таверне мне не дадут ни снять комнату, ни купить еды. А завтра утром дороги будут полны народа, бард, включая стражу и деревенские патрули, ищущие тех, кого не хотят видеть среди себе подобных, тех, кому запрещено появляться в этих краях. Или ты не видел оповещений, прибитых к столбам на каждой росстани, на городских воротах, на деревьях? Не видел костры, которые горят до глубокой ночи? Потому что вот уже несколько недель я только их и вижу. Чёрт возьми, ну конечно, Лютик всё это видел. Вот только оповещения к нему не относились. Нет, он не забыл о них, но из головы вылетело: то, что не касалось Лютика, бывшего человеком целиком и полностью, отлично применялось к Геральту. Ведьмак, опасно балансировавший на тонкой грани между человеком и «не совсем человеком», был одним из тех существ, которых не хотели больше видеть в этих землях. И хотя Лютик никогда не мог подобрать подходящего слова, чтобы определить, кем же всё-таки Геральт являлся, ему было проще воспринимать ведьмака через знание о том, кем тот больше не был. Применив к рассуждениям эту тактику, он легко пришёл к выводу, что Геральт не был в безопасности, долго не знал отдыха и долго не был сыт. И хотя Лютик ничего не мог поделать с кострами и ненавистью, с тем, что его другу приходится держать путь под покровом темноты, словно сбежавшему от правосудия убийце, ему под силу было прогнать холод, голод, беспокойство и одиночество. — Видел, этот ужас трудно было не заметить. Прости мне мою небрежность. И всё же, пойдём со мной, отдохни эту ночь и завтрашний день, если хочешь. У меня есть комната в таверне: сносная кровать и сухие простыни пойдут тебе на пользу, и никто не узнает, что ты там был. Поешь, поспи, а завтра вечером выдвигайся в путь. Может, к тому времени дождь прекратится, и ехать станет легче и быстрее, и ты сможешь скорее покинуть эти злосчастные земли. Плотва фыркнула, словно соглашалась, хотя Лютика не обдуришь: он-то всегда знал, что эта кобыла себе на уме. Геральт повернулся к ней, немного рассеянно, но нежно погладил её по лбу, почесал за ушами, пока она снова ими не задёргала и не толкнула Геральта головой в грудь. Лютик смотрел на него, прислушиваясь к дроби проливного дождя и чувствуя, как тепло, напитавшее кости, постепенно исчезает. Он знал, что его комната в таверне не была ни уютна, ни хорошо протоплена, но в ней хотя бы будет сухо, и он страстно хотел туда вернуться, если понадобится, то и через заднюю дверь. Именно так они и поступили. Вместе с частью своих вещей Геральт оставил Плотву на попечении краснолюдов. За несколько монет те охотно согласились присмотреть за ней и обещали вернуть на следующий вечер сухой, накормленной хорошим сеном и напоенной чистой водой. Вдвоём они шли по совершенно пустым, тёмным улицам. Геральт нёс то, что никак не мог оставить в банях — оружие и сумку с эликсирами, самое важное из его скромного имущества. И держался он в тени домов, двигаясь совершенно бесшумно. Было немного странно провести его в таверну через заднюю дверь. Само собой, Лютик проделывал подобное не раз и не два, поэтому забавлял его не сам факт, а то, что за порогом его ждал не объект мимолётной страсти, спешащий к нему на ночное свидание, а вымокший под дождём и очень усталый ведьмак. Лютик провёл его в комнату, усадил перед камином в единственное в комнате кресло и даже умудрился раздобыть ещё одно, а после спустился на первый этаж, в харчевню, спросить ужин. Поболтав с угрюмым хозяином в ожидании, пока ему соберут еду, он, опасаясь лишних вопросов, оставил щедрую плату и понёс своё сокровище наверх. Не то чтобы поднос полнился изысканными яствами, но рагу было густым и с большими кусками мяса, и Лютик заказал самую большую тарелку, попросил двойную порцию хлеба и кувшин пива. Этого должно было хватить и голодному ведьмаку, и ещё осталось бы перекусить Лютику, и всё равно он потратил немало времени, чтобы убедить Геральта съесть большую часть. Это напомнило Лютику о ранних годах их совместных путешествий, о днях его юности. О том, как Геральт всегда следил, чтобы Лютик был сыт, но не позволял никому даже заподозрить себя в том, что заботится об этом надоедливом, увязавшемся за ним мальчишке, в том, что оберегает его жизнь и иногда здоровье, присматривает за Лютиком, при этом порой неделями не поворачивая в его сторону головы. Глядя, как Геральт ужинает, Лютик жевал хлеб и размышлял о том, сколько лет прошло со дня их первой встречи, припомнил несколько ранних, безумных приключений. Из воспоминаний он вынырнул, только когда Геральт протянул ему последний ломоть хлеба. Лютик отмахнулся: — Нет, ешь. Ты выглядишь тощим, никогда бы не подумал, что такое может случиться с ведьмаком. Когда ты в последний раз ел в приличной компании людей? В два укуса проглотив хлеб, Геральт запил его пивом и, пожав плечами, поднялся. Он собрал посуду и отнёс её к двери, где Лютик оставил поднос, — как всегда стараясь держать комнату в чистоте и порядке. Снова присев у камина, он поднял кружку, которую Лютик прихватил из харчевни, и откинулся на спинку кресла. — И на что мне компания людей? На юге нетронутых деревень почти не осталось, и погода всю зиму стояла отвратительная. Я готов променять это сырое болото на лёд и снег Каэдвена в любое время. Лютик рассмеялся и вытянул ноги к огню. — Не знаю, согласится ли кто-нибудь с тобой по поводу зим в Каэдвене, но дождило здесь и впрямь изрядно. А на что тебе компания людей… ну, вот я здесь, человек от пальцев до макушки. Пожав плечами, Геральт поскрёб затылок, лениво провёл пятернёй по тяжёлым, всё ещё мокрым волосам, нетерпеливо дёрнул пальцами сквозь спутанные пряди. — Человек и дурак. При входе висит оповещение, запрещающее нелюдям здесь находиться под угрозой тюрьмы, но ты всё равно привёл меня сюда. Он смотрел изучающе, пристально. Янтарные глаза слабо светились в огне камина, по-прежнему полные смертельной усталости, но не такие насторожённые, как час назад. Еда пошла Геральту на пользу, понял Лютик, как и, пожалуй, тот факт, что против него сидел кто-то, кто не вздрагивал от малейшего движения и не спешил прочь, чтобы сдать его страже, которая сначала бросит его в клетку, а потом отправит на костёр. Лютик сложил руки на животе и улыбнулся, не сводя с Геральта глаз, любуясь, как пляшущие в свете пламени тени ложатся на его лицо. — Увы, ты отлично меня знаешь. Если я отправлюсь в тюрьму за то, что тебя накормил, то оно того стоило, голод тебе не к лицу. Выгнув бровь, Геральт выпутал ладонь из волос и скрестил руки на груди. Свой плащ он повесил на крючок за дверью, тунику сбросил, оставшись в нижней рубахе, которую имел привычку не шнуровать до конца. И Лютик мог разглядеть его медальон, тяжело висевший на шее, мягко мерцавшее в тёплом свете камина серебро. — В прошлый раз, когда ты очутился в тюрьме, твои жалобы на отсутствие удобств были бесконечны, так что не думаю, что перспектива повторить так уж тебя прельщает. И всё же, думаю, я должен тебя поблагодарить. Я отплачу тебе, разумеется. Лютик изящно взмахнул рукой, не желая вступать в спор. — В этом нет необходимости, прибереги деньги. Но Геральт заупрямился. — Дело не в деньгах. Мой кошелёк в кои-то веки полон, но тратить не на что. Позволь мне заплатить, тебе нет нужды оказывать мне благотворительную помощь. Несколько мгновений Лютик испытывал чувство обиды, но заставил себя его отогнать. Он слишком хорошо знал, что в действительности пытался сказать Геральт, и это не имело никакого отношения к деньгам. Он просто был неспособен принимать какую-либо помощь, от кого бы она ни исходила. — Не будь идиотом и позволь мне хоть раз для тебя что-нибудь сделать, твоя гордость не пострадает. Мы уже давно друг друга знаем, а закон дружбы предписывает любезно принимать её дары. Он сказал это в шутку, но как всегда упоминание о взаимоотношениях и связях заставило Геральта дёрнуться, чего не бывало, даже когда ему в лицо щерилась зубастая пасть чудовища. Чтобы избежать необходимости отвечать, он опустил взгляд сначала на свои руки, потом на огонь в камине, чуть отвернув в сторону спокойное лицо, на котором не дрогнул ни один мускул. Вздохнув, Лютик допил последний глоток пива и поставил пустую кружку рядом с креслом. — Я смотрю, ты всё ещё над этим работаешь. Ну, и где же ты провёл зиму? Поселился в какой-нибудь пещере и питался тем, что мог поймать в такой дождь? Геральт пожал плечами, но всё-таки повернулся и снова взглянул на Лютика. — Твоё описание близко к истине. Лютик едва не отмахнулся от него, но вдруг понял, что Геральт говорит совершенно серьёзно, и сморщил нос. — Тогда я несказанно рад, что не встретил тебя до бани. Боюсь представить этот ужас. А ты не думал, что своим зловонием привлечёшь тех, кто тебя ищет? Жить в пещере! Что, завернулся в шкуры и рычал на любого, кто проходил мимо? Ещё и с дикой копной этих твоих странных волос на голове. Признайся, ты коротал время, плетя из них тетиву? Он говорил мягко, но его всегда забавляло поддразнивать Геральта, а уж талантом выводить его из себя — несильно, малую толику — он обладал выдающимся. Да и эти потрясающие волосы вполне могли послужить неплохим материалом для тетивы, если бы Геральт такое надумал. Лютик был уверен, что при тщательном плетении качество было бы превосходным. Реакция последовала вполне ожидаемая: Геральт издал недовольный, чуть рычащий звук и отпил из своей кружки. — Тетиву! Ты за кого меня принимаешь, за эльфскую деву? Ухмыльнувшись, Лютик наклонился вперёд, упёрся локтями в колена и для верности захлопал ресницами. — А я бы не был столь уверен, с такими-то волосами. У тебя уши часом не заострённые? Надо будет как-нибудь проверить. Судя по виду, Геральт уже готов был на него зашипеть — самую малость, только для острастки. — Заострённые уши — последнее, что мне нужно. Я собирался остричь волосы, просто не было времени — я был занят более насущными делами. Обычно под насущными делами подразумевались заказы, чудовища и деньги, но у Лютика имелись смутные подозрения, что на этот раз всё внимание Геральта было направлено не на то, чтобы заработать монет, а просто выжить. Особенно в последние недели, когда ему, как и Лютику, приходилось пробираться через земли нетерпимых фанатиков, — только по ночам, когда дороги кишели отвратительными тварями самого разного вида и происхождения. — Понимаю. У нас есть время нынче вечером, если хочешь, я тебя постригу. Это было самое простое решение, и Лютик предложил его с лёгкостью, с которой всегда что-либо предлагал Геральту, искренне и серьёзно. Как он и ожидал, Геральт покачал головой. — Ты не обязан. Лютик потёр лицо и испустил глубокий, слегка раздражённый вздох. — Боги милостивые, Геральт, уложи уже в своей голове, что иногда люди просто хотят что-то для тебя сделать. Давай я спрошу ещё раз. Ты хочешь, чтобы я постриг тебе волосы? Они ещё не высохли, и заняться сегодня вечером нам, в общем-то, нечем. Несколько мгновений Геральт, казалось, подбирал достойный ответ, не зная, что вообще он мог сказать. Молчание длилось довольно долго, но наконец он пересилил себя и кивнул. — Если тебе не трудно. Пребывая в приятном удивлении, Лютик покачал головой и встал. — Напротив, мне это в радость. Я пою о тебе денно и нощно, ты бы потрудился иметь хоть сколько-нибудь приличный вид. А не то все решат, что у меня нет вкуса или что мои песни — сплошное враньё. Геральт, наблюдавший за тем, как Лютик движется по комнате, всё ещё выглядел слегка неуверенным в самой затее, но уже понимающим, что не отвертится. — Твои песни и есть сплошное враньё, Лютик. Все до единой. Взяв одну из своих сумок, Лютик вернулся к камину и положил её на своё кресло. — Чепуха! То, что ты зовёшь враньём, — всего лишь незначительные поэтические вольности, не более того. Порывшись в сумке, он отыскал деревянный гребень, маленький пузырёк с миндальным маслом, которым иногда смазывал руки и лицо, и маленькие ножницы, хранившиеся в швейном наборе. Повернувшись к Геральту, он быстро и деловито заставил его сесть так, чтобы свет от камина падал наилучшим образом. Встав позади, Лютик некоторое время просто смотрел на белую макушку — с этого угла он видел её редко. Геральт, кажется, был не особо доволен тем, как складывалась ситуация, и Лютик осторожно положил руки ему на плечи, чтобы он привык к такой близости. Он почувствовал, как плечи Геральта чуть напряглись и как усилием воли он снова их расслабил, и в который уже раз подивился тому, как старательно Геральт избегает прикосновений, если есть возможность. Даже прикосновений Лютика — существа совершенно неопасного, в конце концов, Геральт мог убить его одним движением руки и не моргнув глазом. Он потянул шнурок, державший волосы, и серебристо-белая копна, тяжёлая и влажная, упала ведьмаку на спину. Он расчёсывал пальцами длинные пряди, бережно, стараясь не дёргать там, где они свалялись едва не до колтунов, распутывал мелкие узелки. Крепко пахло мылом из бани — лавандой и немного шалфеем. — Насколько коротко ты хочешь постричься? Геральт чуть запрокинул голову назад, почти незаметно прильнув к рукам. Непроизвольное движение, но Лютик, изучивший язык его тела за годы молчаливой дружбы, заметил и продолжил то, что, по сути, больше походило на ласку, хоть и замаскированную под необходимость, и коротко задумался, как же давно никто не прикасался к его другу с добрыми намерениями. И вспомнит ли сам Геральт, если его об этом спросить. — Как обычно. Значит, чуть выше плеч. Кивнув, Лютик наклонился, как бы невзначай опершись на плечо Геральта, и поднял гребень. Он осторожно водил им по длинным прядям и смотрел, как волосы скользят сквозь зубья — серебро на тёмном эбеновом дереве. — Что ж, раз уж убежать ты теперь не можешь, позволь мне рассказать, как прошла моя зима. Он скорее почувствовал, как Геральт вздохнул, чем увидел это: широкие плечи чуть ссутулились, словно сдавшись неизбежному, и Лютик с лёгкостью подхватил свой рассказ с того места, на котором остановился, расчёсывая при этом, приглаживая и распутывая, и не останавливаясь, даже когда развязал последний узелок. Истории помогали отвлечь, скрыть тот момент, когда прикосновения перестали быть необходимостью. Ни на мгновенье не замолкая, Лютик отложил гребень, взял ножницы и, коротко поколебавшись, принялся срезать отросшие волосы, оставляя предпочитаемую Геральтом длину — чтобы их можно было завязать в хвост, но чтобы они не мешали и не превратились в скором времени в птичье гнездо. Отрезанные пряди он старался бросать в одно и то же место, чтобы не сорить в комнате, и в конце концов настолько погрузился в цирюльные процедуры, что оборвал свой бесконечный рассказ и замолк. В комнате было тихо, только металлически скрежетали ножницы да потрескивал огонь в камине, и Лютик слышал, как по окнам глухо барабанит дождь, чувствовал дыхание Геральта, едва заметное движение его плеч. Закончив, Лютик отступил на шаг, полюбовался вышедшим из-под его рук произведением искусства и результатом остался доволен. Подтолкнув ком срезанных волос поближе к камину, он покивал сам себе и ещё раз пробежал рукой по белым волосам. Кончиками пальцев он нечаянно задел Геральта по шее и едва не выронил ножницы, когда тот резко дёрнулся, видимо, задремав под заботливыми руками Лютика, а теперь внезапно проснувшись. — Боги милостивые, не пугай меня так. Буркнув еле слышно что-то, что можно было счесть за извинения, Геральт потёр ладонями лицо. — Всё уже? Лютик кивнул и спрятал ножницы и гребень обратно в сумку. — Почти, подожди ещё чуть-чуть. Геральт выгнул бровь, но с места не сдвинулся. Взяв флакончик с миндальным маслом, Лютик снова встал позади него, вытянул пробку и уронил несколько капель себе на ладонь. Сунув закрытый флакон на время в карман штанов, он потёр ладонь о ладонь, чтобы масло было на обеих, и провёл двумя руками по волосам Геральта, пропуская густые пряди сквозь пальцы, нежно втирая масло в волосы, пока они не стали тяжёлыми и мягкими — серебристо-белый шёлк, подсвеченный мягким пламенем камина. По комнате поплыл тёплый, сладкий запах миндаля, и Лютик заметил, как Геральт украдкой потянул носом. Он снова чуть откинул голову назад, под руки Лютика и, глядя на него сверху вниз, тот заметил, что глаза Геральта закрыты и из лица медленно исчезает вечное угрюмое выражение. — Тебе нужно лечь — в постели спать будет удобнее. Несмотря на собственные слова, Лютик, не желавший так скоро разрушать этот момент, не прекращал мягкого движения рук. Он был счастлив предложить хотя бы такой скромный жест доброты, и немного горд тем, что его руки могли дать Геральту временное прибежище от мерзости, распространявшейся повсюду. Геральт не ответил, наверное, снова задремав, и Лютик решил, что хватит — зачем заставлять его спать сидя в кресле, когда есть удобная кровать. Поэтому он в последний раз провёл ладонями по лбу Геральта, опустил руки и едва заметно улыбнулся. — Давай-ка, поднимайся. Кровать рядом, всего-то сделать пару шагов. Геральту потребовалось несколько мгновений, но наконец он что-то буркнул, помотал головой, как будто снова обретя способность двигаться. Он явно был вконец измотан, и Лютик отступил немного, переложил флакон с маслом из кармана в сумку, давая Геральту немного свободного пространства. — Когда в последний раз ты спал — крепко, всю ночь и в безопасном месте? Геральт провёл рукой по волосам, чтобы понять, как теперь они выглядят, и, судя по всему, остался доволен длиной. Он пожал плечами: — Не помню. В его голосе сквозила усталость, но казалось, что он смущён и этим признанием, и тем, что так откровенно демонстрирует сонливость. Он как будто постепенно приходил в себя, и Лютик точно знал, что тогда произойдёт. Он уже видел, как Геральт уходил в ночь, пробормотав лишь слова благодарности и склонив голову, не в силах справиться с той глубокой нежностью, которую проявил к нему Лютик, и стыдясь того, что не смог перед ней устоять. — Тогда отправляйся в постель. И не смотри на меня так: мне плевать на твоё ворчание и хмурость. Простыни должны быть чистыми, относительно, конечно, зато тут есть неплохая подушка. Геральт снова потёр лицо и покачал головой. — Это твоя кровать, а не моя. Я могу поспать на полу. Фыркнув, Лютик снял с кресла свою сумку, сел и вперил в Геральта чуть недовольный взгляд. — Ты оставил свой спальник у краснолюдов, а мой не получишь. Не спорь со мной, ведьмак. А если опасаешься, что я тебе ночью горло перережу, то положи под подушку нож. Лютик знал наверняка, что это его предположение нелепо — как будто он сможет подобраться к ведьмаку настолько близко, чтобы причинить тому вред, но, тем не менее, оно сработало. Геральт, промычав что-то невразумительное, очень медленно встал. С беспокойством Лютик смотрел, как он раздевается — покачиваясь, точно лунатик, но умудрившись при этом аккуратно развесить одежду на спинке кресла. Наконец он остался в одном исподнем и сел на край кровати, и видно было, каких усилий ему стоит держать глаза открытыми. — Ты не обязан всё это делать. Со вздохом Лютик прижал сумку к животу, чувствуя, как внутри распускается тёплое чувство. — Не обязан, но хочу. Спи, я посижу немного, а потом присоединюсь к тебе. На кровати хватит места и двоим. Это было явным преувеличением, и Геральт это знал, но, по всей видимости, он слишком устал, чтобы и дальше подвергать сомнениям каждое действие Лютика. Наконец он забрался в постель, вытянулся, оставив край одеяла так, чтобы Лютик при желании мог укрыться, повернулся набок и выдохнул с едва сдерживаемым удовольствием, и, к удивлению Лютика, он мог точно определить тот момент, когда усталость взяла своё и пугающе быстро утянула Геральта в сон. Самому Лютику ничего не оставалось, кроме как тихо-тихо опустить сумку на пол и устроиться по возможности удобно, вытянув на второе кресло ноги. Он и сам чертовски устал, но, хотя сказал, что скоро ляжет спать, не собирался пока этого делать. Скрестив руки на груди, он запрокинул голову, глядя, как тускнеет свет медленно угасающего огня и комната погружается в полумрак. Ровный шум дождя за окном успокаивал, и мимоходом Лютик спросил сам себя: как так вышло, что он сидит в этой дрянной таверне и караулит сон ведьмака. Хотя, скорее уж, сон друга, — продолжал думать он, глядя на расслабленного во сне, безмолвного Геральта, на его тяжёлое тело, замершее в полной неподвижности, не считая редких движений грудной клетки на вдохе и выдохе. Это тело он теперь знал очень хорошо, но тот, кому оно принадлежало, так и остался для Лютика полной загадкой. Их дружба длилась так долго, что стала неотъемлемой, незыблемой частью его жизни, тем, что он больше не подвергал сомнению или собственному суду. Как и Геральт. По крайней мере, тот достаточно доверял Лютику, чтобы пойти за ним в таверну, закрытую для таких, как он, и растянуться на постели — без одежды и без оружия, и с Лютиком в качестве часового. Это наполняло гордостью — знание, что Геральт считает его достойным своего доверия, особенно сейчас, когда снаружи полыхают костры и патрули каждый день ищут для них живое топливо. Лютик не был дураком и внимательно слушал всё, что рассказывал Геральт в редкие моменты откровенности, и он помнил истории, которые рассказывал ему ведьмак, даже те, боли в которых было слишком много, чтобы превратить их в песни. Он знал, что скрывалось за шрамами, знал, что не все они были получены в успешных сражениях, не все они были почётным украшением героя. Были за ними и другие истории. Даже в полутьме комнаты Лютик мог разглядеть глубокие шрамы, паутиной покрывавшие правую икру Геральта. Навечно безволосая теперь кожа была почти белой. Этот след оставило голодное пламя костра, на котором ведьмак оказался много лет назад и из которого едва сумел вырваться. В подробности Геральт не вдавался, только упомянул, что это было чудесное спасение в самый последний момент. Глядя сейчас на эти шрамы, Лютик понимал, что пылающие в округе костры вызывают у Геральта совсем иной ужас, не похожий на его собственный. Потому что Лютик мог лишь представить, какую боль способно причинить пламя, но не был знаком с чувством надвигающейся смерти в огне. Поэтому-то он и сидел молчаливым часовым, размышляя и наблюдая, в темноте, воцарившейся в комнате, когда огонь в камине погас, слушал шорох дождя и ровное дыхание Геральта. Он просидел так дольше, чем рассчитывал, не желая покидать свой пост, даже когда сон потянул его в кровать настойчивыми, сильными пальцами. Когда он всё-таки сдался, уже почти рассвело. Лютик устроился на небольшом, незанятом Геральтом краю кровати, осторожно, чтобы не разбудить его, и с благодарностью завернулся в одеяло и заснул, в волоске от покрытой шрамами спины. И тепла, исходившего от тела Геральта, было достаточно, чтобы согреть Лютика, хотя они почти не касались друг друга. На следующее утро он проснулся довольно поздно. От неудобной позы на тесной постели мускулы немного ныли, но в целом Лютик чувствовал себя вполне отдохнувшим. Геральт ещё не вставал, несмотря на дневной свет — верный признак, что он не преувеличивал, говоря, что не помнит, когда в последний раз крепко спал. Зная Геральта, Лютик не ждал, что тот проснётся в скором времени, поэтому выпутался из одеяла, осторожно накрыл им Геральта и выскользнул из постели. Он медленно потянулся, оделся и, забрав грязную посуду, спустился в харчевню. Съев скудный завтрак и заплатив за ещё одну ночь, он отважился выйти на улицу. Дождь, к счастью, перестал, и Лютик прогулялся по городку, подкрепился на рынке, купил кое-что из провизии и довольно свежий хлеб. Когда он вернулся в таверну, Геральт уже проснулся. Комната была аккуратно прибрана, кровать застелена, в камине снова горел огонь. Сам Геральт, полностью одетый, с убранными в хвост, свежепостриженными волосами, сидел перед камином, опустившись на пятки и положив руки на колени, в глубокой медитации, решив, по всей видимости, воспользоваться тем, что здесь он в относительной безопасности, и дать отдых не только телу, но и разуму. Лютик знал, что общаться с ним в таком состоянии бессмысленно, поэтому оставив покупки и хлеб — на случай, если Геральт проголодается, он снова тихо выскользнул за дверь, на этот раз прихватив с собой лютню. Он спустился в харчевню и, к немалому своему удивлению, умудрился собрать небольшую толпу, готовую послушать пару песен, исключительно невинных, само собой, таких, что не оскорбят чувств местного населения, обострившихся в праведных муках нетерпимости. Не то чтобы ему нравилось петь для них, но деньги есть деньги, и жизнь с ними всяко лучше, чем жизнь без них. День пролетел быстро, опустились сумерки, Лютик поужинал в харчевне миской рагу, хлебом и пивом, и спел по просьбе посетителей несколько благочестивых песен — без самоотдачи, но с толикой фальшивой набожности. Когда он наконец собрал с них монеты и получил бесполезные благословения, снова пошёл дождь. Ночь за порогом стояла тёмная и сырая. Содрогнувшись от одной мысли о том, чтобы выйти на улицу, Лютик поднялся на второй этаж, ожидая увидеть Геральта, сидящим в кресле, закинув ноги повыше, и чистящим свои мечи или чинящим доспех. Однако комната была пуста. Геральт привёл всё в идеальный порядок и исчез, как будто никогда здесь и не был, не оставив после себя ни единого следа. Расстроенный и разочарованный, Лютик ещё раз осмотрелся, положил лютню на кровать и потянулся к плащу. На улице упрямо моросил несильный дождь, и Лютик поспешил к баням, надеясь застать Геральта хоть на пару слов. Но когда он уже добрался до окраины города и увидел ярко освещённые лампами изнутри и факелами снаружи окна, то заметил фигуру всадника, рысящего в сторону большака. Тёмный плащ укутывал его полностью, глубоко надвинутый капюшон скрывал лицо. Мечей за его спиной не было — Геральт тщательно спрятал их среди седельных сумок, слишком уж явно они намекали и на его профессию, и на его происхождение. Остановившись на углу последнего дома на самой окраине города, Лютик хотел было его окликнуть, но передумал. Не стоит привлекать лишнее внимание, особенно если не желаешь спровоцировать вспышку агрессии и насилия с неясным исходом. Поэтому он дал Геральту спокойно уехать и смотрел, как Плотва постепенно ускоряет бег, понукаемая вперёд — в темноту и ночь. В глубокой грусти Лютик стоял на углу, кутался в плащ, чувствуя, как дождь падает ему на плечи и просачивается в сапоги. Нынче ночью холодная, одинокая дорога ждала всех, кто избегал дневного света — будь то отвратительные создания или те, кто в эти мерзкие времена не по своей вине оказался вне закона. Дурная смесь, но Лютик напомнил себе, что Геральт был отличным бойцом и то, что представляло смертельную опасность для Лютика, для него было лишь досадной помехой и поводом для раздражения, да и то потому, что Геральт не любил без особой нужды хвататься за меч. И всё же Лютик не мог не волноваться, зная, что Геральту придётся спешить, чтобы до рассвета найти безопасное укрытие, спрятаться, пока снова не опустится ночь — хищник, превратившийся в добычу. Всё, что Лютику оставалось, — мысленно пожелать ему удачи и надеяться на лучшее: что они снова встретятся где-нибудь в этом году, если повезёт, при более благоприятных обстоятельствах и в хорошую погоду. Тяжело вздохнув, он вернулся в таверну, прошёл через заднюю дверь — только чтобы не проходить через харчевню, и, стряхнув воду с плаща, поднялся в комнату. Он повесил плащ на крючок, стянул грязные сапоги. Час был ещё не поздний, но внезапно накатила усталость, да и сказывался недосып с прошлой ночи. Заняться было нечем, и, раздевшись, Лютик забрался в постель — на ту сторону, где минувшей ночью спал Геральт. Со вздохом он опустил голову на подушку, поёжился под холодными одеялами, ещё не успевшими напитаться теплом его тела. Сделав глубокий вдох, он безошибочно различил запах миндального масла, лаванды и того особенного запаха, который был только у Геральта, и уютно свернулся в клубок, зная, что где-то по дороге, ведущей на север, едет ведьмак — он внимательно глядит по сторонам и, должно быть, промок до нитки под холодным дождём. Но зато его волосы аккуратно пострижены, и от них ещё несколько дней будет пахнуть миндальным маслом — как прощальный привет и пожелание удачи, с которыми Лютик не успел. Как маленький символ дружбы, который Геральт пронесёт с собой через эти объятые страхом земли, сквозь темноту дороги, пока не доберётся до более гостеприимной местности, где он сможет наконец снять капюшон. Где он сможет снова открыто подставить лицо дневному свету, не гонимый и не преследуемый, не бегущий больше от длинных костлявых пальцев ненависти. Именно этот образ Лютик держал в голове, когда засыпал, и этой ночью ему хорошо спалось: во сне он шёл по длинной дороге, бегущей через цветущие луга, рядом с Геральтом, и за его спиной виднелись навершия двух мечей, он слушал, как Лютик поёт и, притворяясь, что ненавидит музыку, качал головой. Это был такой чудесный сон, что наутро Лютик проснулся посвежевшим и отдохнувшим и снова отправился в путь в эти сырые, серые дни раннего марта. Спустя три дня, готовясь к выступлению в таверне, он вытащил гребень, чтобы привести себя в порядок, заметил серебристо-белый волос, запутавшийся в зубцах, и снова вспомнил этот сон. Он вытянул волос, и тот, подхваченный сквозняком, исчез где-то в комнате. Лютик лениво думал о летней дороге и на мгновение словно почувствовал прикосновение солнца к лицу, тепло долгого дня, проведённого бок о бок, предвкушение тихого вечера у костра. Он удерживал это чувство внутри, пока готовился к своему выступлению, пока прятал гребень обратно в сумку, пока, прихватив лютню, спускался вниз. Мысли его были заняты песнями и возможностью заработать, но каждый раз, когда он делал вдох, в носу необъяснимо щекотало от запаха тёплого летнего бриза.