Мессия

      Питер, как избранник до конца жизни, был тягостной ношей, но Тони свой выбор сделал.              Кайманы выглядят потрясающе: белоснежные пляжи обнимают бирюзовое море, роскошные виллы утопают в зелени, яхты мерно покачиваются в маринах, закаты разливают золотой свет по воде. Однако одного взгляда за спину достаточно, чтобы вся эта красота стала безжизненной декорацией.              Питер стоит чуть в стороне, маленький и робкий, и это отбивает у Тони любое желание жить.              — Время для благодарности, как думаешь? — хмыкает он язвительно. Сам не знает, почему. Ведь на самом деле, это он выбрал Питера, не наоборот, и Тони намерен держаться за него до конца, просто…              Он хочет, чтобы они были семьёй, чтобы они были счастливы, влюблены и всякая прочая чушь из романтических комедий. Всю жизнь, все эти долгие годы, Тони мечтал об этом — построить реальную семью, где любовь взаимна и верна, где люди не предают и не бросают. Поэтому он выбрал Питера. Питер должен был понять его, проникнуться им, вырасти таким, каким он нужен Тони.              Только пока что их отношения — если Тони может так это называть — напоминают ему психологический хоррор.              — Спасибо, сэр. — кивает Питер, опуская взгляд, и его благодарность звучит как обвинение. Как подтверждение слов Пятницы о том, что Тони, сука, Старк ничем не отличается от второсортных насильников и старых извращенцев.              Тони хочет застрелиться от отчаяния, которое затапливает его: он не имеет права злиться на Питера за то, что ему сказала Пятница, да и на Пятницу тоже — это искусственный интеллект, а не личность. И на кого ему злиться за то, что Питер больше не улыбается ему и не доверяет? Ответ для него очевиден, всё же он гений, но истина претит, а потому задвигается подальше, где-то между стыдом и детскими обидами.              Лестница поскрипывает под ногами, когда он стремительно спускается, слыша за собой неспешные шаги поменьше. Как ни кстати он вспоминает про лестничный инцидент, снова: какие отвратительные слова Питер бросил ему в лицо, как самонадеянно попытался сбежать, как Тони решился и подтолкнул его между лопаток ногой. Как Питер истёк кровью.              Внутри что‑то скручивается в плотный, ядовитый узел. Спустить бы его вниз по трапу, ещё разок, чтобы наверняка.              Сука.              Он снова оборачивается на Питера в порыве высказать ему, что он думает, но видит, как тот осторожно, почти боязливо спускается, держась за перила. У Питера, вероятно, были свои воспоминания о лестнице. От того, как он спускается, будто слепой котёнок или ребёнок, учащийся ходить, у Тони тяжелеет на сердце.              Хочется смеяться от иронии, а ещё удавиться из чувства… вины? Может, это правда чувство вины. Он ведь любит его. Тони больно за него, да и за себя тоже, но как же Питер очарователен: его глаза заспаны, волосы растрепаны, рубашка смята от позы, в которой он лежал. Как кто-то мог быть настолько красивым даже после сна?              Выругавшись, Тони раздражённо смотрит на часы. Где, блять, Уилсон?              Тони останавливается, и Питер резко врезается в него, испуганно отступая на шаг. Это даже забавно, так, что Тони ненароком расслабляется — Питер практически дышал ему в спину, осторожно следуя за ним, точно новорожденный птенец. До чего же неоднозначные чувства в нем вызывает этот мальчик — Тони вздыхает, опуская взгляд в землю.              — Питер, — он не знает, что сказать. Он хочет быть мягким, хочет извиниться, заключить его в объятия, хочет поцеловать его, глядя в его карамельные глаза. Но как в первый раз, его поглощает страх вновь оказаться отвергнутым. — не надо, блять, таскаться за мной.              Тони видит, как тот с опаской застывает, не смея поднять глаз в ответ, его губы, тонкие и искусанные, чуть подрагивают, как и округлый подбородок. Худые плечи приподняты, спина сгорблена. Тони хочет прикоснуться к его гладкой, веснушчатой щеке, зарыться рукой в его кудрявые, густые волосы, но разворачивается и уходит, не позволяя себе лишней нежности.              Пусть Питер и не мог его по-настоящему отвергнуть, но он делал очевидным своё нежелание.              Тёплый воздух дрожит, когда вдали появляется пикап — будто вырастает из-за скалистого угла, здоровенный и в меру уродливый, прямо как и его хозяин. Тони наблюдает за тем, как тот медленно приближается. Фары мутные, кузов покрыт пылью.              Тони щурится — конечно, это он. Не ясно, дело в психической кондиции Уэйда или в том, что они мало знакомы, за исключением того, что Уэйд убил Обадайю по его заказу, но… Уэйд был единственным человеком, помимо Роуди, который не боялся его. И это одновременно бесит и раззадоривает.              — Надеюсь, ты не сильно торопился? — язвит Тони, как только Уэйд выпрыгивает из тачки. Шрамы привычно уродуют анатомически правильное лицо, даже появилась пара новых. — Смотрю, не успел навести марафет.              — Не горячись так, босс, — улыбается тот зубасто, доставая с сиденья какую-то потёртую, точно сорванную с дерева, табличку. Тони приспускает тёмные очки на нос, читая.              “Добро пожаловать, Кевин Спейси!”              — Что за бред? — хмурится он.              — А, чёрт! — глянув вниз, округляет глаза Уэйд и выбрасывает ту, пожав плечами. — Перепутал, бывает. Ты не заморачивайся, лучше обними меня! — он подходит было, но Тони останавливает его жестом.              — Уилсон, кажется, ты снюхал все мозги, потому что ты должен был забрать нас ещё… — Тони оглядывается на Питера, кивая тому на пикап, и Питер понятливо, глянув между ними мельком, шагает к машине.              — Пять минут назад, знаю, знаю, но не флиртуй со мной при ребёнке, — вдруг гаденько тянет Уэйд, хищно скаля зубы. — Прибереги грязные разговоры на потом, тигр.              Тони напрягается, но прежде чем успевает сказать что‑то едкое, тот продолжает:              — Кстати говоря, тыковка, — он зачем‑то поворачивается к Питеру. — Тебя зовут…?              — Питер. — теряется тот, глядя непонимающе на наёмника. Его плечи поджимаются, он замирает, хлопая ресницами. Блять, святая невинность.              — Такую прелесть отхватил! — озвучивает его мысли Уэйд. — Везучий сукин сын! Ты же знаешь, как я обожаю таких ми-илых деток! — и вытягивает руку. Та разумеется уродлива: вся в рубцах, как будто кто‑то пропустил её через мясорубку, обжёг и зашил обратно в спешке. Пальцы, длинные и сухие, тянутся к его Питеру.              Мир замирает. Тони ничего не видит и не слышит.              Только то, как кровь ударяет ему в голову, а потом — как хрустит под его кулаком нос Уилсона. Запястье отдается тупой болью, но Тони плевать, он дышит рвано, как разъяренный бык, его тело двигается само по себе. Уэйд лишь отшатывается, но не падает, держась за лицо.              — Блять, Тонс, — гнусавит он, задирая лицо к небу. Кровь льётся из носа на белую майку. — теперь у меня асимметрия…              Тони, не остыв, распаляется больше от этой клоунады, и бьет Уэйда еще и в живот. Только тогда он переводит дух, приглаживая волосы ладонями с небольшим облегчением. Руки трясутся, сердце колотится, но напряжение, скопившееся с самого начала полета, он сбросил. Хотя бы чуть-чуть. Всё лучше, чем срываться на Питере или заниматься самобичеванием...              — Он не ребёнок. — только и говорит Старк, а затем отступает, приглаживая волосы дрожащими ладонями.              — О, я не имел в виду “детка” буквально! — хрипит Уилсон, поднимая руки в воздух, и показывает залитую кровью уродливую морду. — Я имел в виду, как в песнях Джастина Бибера. Ну, или самого Джастина Бибера, да. — Уэйд хохочет гулко, облизывая губы, и Тони кривится, отворачиваясь.              — Заткнись, блять, уже.              Естественно, Уилсон не ударит его в ответ. Не то чтобы ему не позволяла форма, скорее, статус Тони, а еще то, что Тони сделал бы с ним после.              Он закатывает глаза, широкими шагами подходя к пикапу, и оборачивается было, чтобы позвать Питера, но видит, что тот стоит, как вкопанный, с выражением искреннего ужаса на безупречном лице. Тони не знает, что на него нашло: быть может, последние недели были трудны, а может, визит этой суки Дэнверс или бравада Пятницы, но он не может развидеть в Питере ребёнка. Того самого, которого он спас от тирании Бэка, почти год назад.       Он так неприлично молод, и Тони впервые не плевать на разницу в возрасте, его гложет чувство вины и жадность. Он так хочет забрать все его лучшие годы себе, но ему болезненно жаль Питера. Он действительно любит его.       Питер отводит взгляд, делая якобы незаметный шаг назад, и съеживается. Как Тони понимает — он готовится, что на него накричат и обругают. Снова. От этого Тони трудно дышать, он отворачивается, глуша в себе крупицы осознанности. Он не хочет думать об этом сейчас. Что до Питера...              Может, он думает о том, что Тони и впрямь ничем не отличается ни от его дяди, ни от своего собственного папаши. Может, Питер прав.       

***

      — Всё путём, малыш? — спрашивает вдруг его… Уэйд? Вроде Уэйд, а может, Уэйн, Питер не запомнил толком.              У Уэйда — или всё-таки Уэйна — кровь тонкой струйкой стекает по подбородку, впитывается в белую майку, оставляя ржавые разводы на вычурной гавайской рубашке. Лицо и так всё в крови, и это страшно, дико, по-животному.              Вообще, многое вокруг мистера Старка напоминает животный мир.              — Да, сэр. — смущенно отзывается Питер. Не этому странному мистеру задавать ему такие вопросы.              Питер невольно задерживает взгляд. Что с ним вообще не так?              Лицо Уэйда странное — как калейдоскоп боли и насилия: щёки и лоб изрыты сеткой мелких, белесых шрамов, местами кожа бугристая, словно плохо сросшиеся ожоги. Но не всё так грустно: правая часть лица и шеи кажутся почти нетронутыми, кожа там бледная, но ровная, с лёгким румянцем. Волос, конечно, у него нет. Он, скорее всего, получил ожоги, и Питера пробирают мурашки даже от мысли о том, какую боль тот пережил.              А глаза у него добрые — светлые, весёлые, с той самой безумной искоркой, из-за которой он кажется не таким уж страшным. И в этом самое жуткое. Питер должен его бояться, потому что рядом с мистером Старком не может быть хороших людей: все рядом с ним трусы и подлецы.              А Питер? Он сам — кто?              Уэйд запоздало вытирает лицо тыльной стороной ладони, и кровь размазывается широким красным мазком.              — Я тебе не сэр! Не заставляй меня чувствовать себя старым, детка. — смеётся вдруг мужчина, обнажая ряд белых, ровных зубов, и здоровая часть его лица озаряется весельем. Наверное, он был очень красивым и пользовался популярностью у дам. Уэйд расправляет плечи, становясь ещё больше, ещё шире, и Питеру на удивление не страшно. Он кивает.              Рядом с мистером Старком, который, пусть и больше Питера, но уступает в размерах Уэйду, Питера охватывает тревога сразу. Он сейчас сидит в машине и, судя по оцепенению ползущему по телу, наблюдает за Питером внимательно, как коршун.              — Не называйте меня этими словами. — просит в ответ Питер. Этими словами его называли насильники, монстры и лжецы. Эти слова пропитаны похотью и грязным желанием.              Уэйд продолжает улыбаться, смотря на него сверху вниз проницательными голубыми глазами, но не так широко и клыкасто теперь. Он задумывается над чем-то: может, над новой шуткой, а может, над сочувствующей речью — как у Натали — как вдруг звучит оглушительный гудок машины.              — Сядь в чёртову тачку!              Питер вздрагивает, отпрыгивая в сторону, и тут же испытывает стыд за свой страх — он жалок. Однако, ничего со страхом сделать он не может. Неожиданно Питер вспоминает обо всём, что мистер Старк мог и успел сделать с ним, и ужас всё сильнее накатывает на него удушливыми волнами, заставляя сердце стучать быстрее. Ужас пропитывает его с головы до пят, окрашивая всё в белый цвет.              Он столько раз мог убить его, он столько раз… почти убил его. Питер вновь опускает взгляд, отступая от Уэйда, и испуганно поджимает плечи.              — Питер. — Уэйд зовёт его — наконец, по имени — со вздохом, словно тот ускользает из его рук, — Питер? — и чуть сжимает его плечо, улыбаясь ему ободряюще.              — А? — у Питера в ушах стучит, в глазах пляшут белые пятна, сердце ухает в горле. Он смотрит на Уэйда испуганно, мокрыми, блестящими от слез глазами. Питер хочет мужаться, быть сильнее, вот, мистера Уэйда только что избили, но он-то не плачет! Соберись уже. Соберись! Но Питер почему-то не может, и от этого ему противно от себя.              — Это он мне, — усмехается Уэйд, внезапно серьезный, и кивает в сторону машины. — Я же водитель, вот он и бесится, что я тут… прохлаждаюсь, ага. Поэтому ты не трясись так, Пит. — врёт он по-доброму. Обманывает, но во благо, как и все взрослые. — Иди за мной и лезь на заднее. Порядок?              Питер не отвечает — горло пересохло, кажется, любое слово будет ощущаться, как наждачка, но он идёт следом. Каждый шаг даётся как через вязкую воду, и Питер чувствует на себе взгляд мистера Старка — острый, как лезвие, но не решается встретиться глазами. Кажется, если осмелиться, то свалится в обморок.              Он садится на заднее и тихо, еле слышно, прикрывает за собой дверь.              Всю дорогу мистер Старк молчит, и Питер с одной стороны рад, потому что его голос вызывает у него тревогу и желание наложить на себя руки, а с другой… О чём он думает? Чего он хочет?              Питер молчит тоже. Даже когда Уэйд смешно шутит — пытается — или наезжает на кочки, вынуждая Питера ударяться лбом об стекло, он молчит, глядя в окно. Там он видит бескрайний океан, синий-синий, как на открытках, что висели у них на холодильнике, и чистое небо с пушистыми облаками, каких никогда не видел в Нью-Йорке. Они как сахарная вата. И сквозь них прорывались птицы — свободные и беззаботные.              Вот бы и ему быть таким.              Питер опускает взгляд на своё тело: на свою льняную рубашку, брюки с логотипом Gucci, болтающиеся на его худых ногах. Это нелепо и даже гадко. Питер обхватывает свои колени ладонями, а затем сцепляет те в замок, заламывая себе же пальцы. Его тошнит.              В какой момент он стал так ослеплен дорогими подарками и удобством, что продал себя и свою жизнь? На глаза наконец набежали слезы. Тупой. Питер тупой — сейчас он не может вспомнить конкретный момент, когда мистер Старк стал приставать к нему, но он помнит, что это было и не раз, и… всегда так очевидно.              Кто вообще соглашается жить с незнакомым мужчиной? Сам виноват. Питер… сам согласился.              Поэтому он никогда не будет свободен, и поделом ему — его хозяин сидит на переднем сидении, спрятав свой недобрый взор за темными очками, и наверняка готовит ему наказание или вроде того…              Питер снова с тоской смотрит в окно — птицы продолжают плыть по облакам на юг. Их никто не оденет в смешные одежды и не заставит плясать, никто их не обяжет и не обидит. Питер продолжает наблюдать за небом, безмятежным и безграничным.       

***

             — Добро пожаловать в резервацию миллионеров, — тянет нараспев Уэйд, сворачивая с оживлённой трассы на узкую дорогу, и за большими белыми воротами всё становится другим. — Я слышал, где-то тут ошиваются Кардашьяны и какой-то из избалованных ублюдков Безоса.              Они сворачивают на длинную подъездную аллею, выложенную белым гравием. Дом впереди — огромный, двухэтажный, в современном минималистичном стиле: белоснежные стены, плоская крыша, окна во всю стену, за которыми уже виднелся океан. Терраса со стеклянными перилами, шезлонги, переливающийся на солнце бассейн-инфинити, который будто сливался с морем.       У Питера кружится голова. Часть его хочет закрыть глаза, зажмуриться, потому что он не достоин такой красоты, а часть — жадно вбирать в себя каждую деталь. Он даже забывает о том, с кем он сюда приехал.              Машина останавливается.              — Вылезай, Питер, — сухо говорит мистер Старк, открывая ему дверь. Он лениво снимает солнечные очки, и его глаза холодны, как сталь, но Питеру вдруг кажется, что в них мелькает тень усталости. Или даже сожаления. Может, он не будет очень зол?              Питер не хочет проверять — он вылезает из машины, втягивая шею в плечи испуганно, будто эта вилла может вот-вот на него ополчиться, и его грудь болезненно сжимается — это красота такой невиданной силы, что он забывается и позволяет себе улыбку. Маленькую, еле заметную. Здесь все дышит, цветёт, всё кричит о свободе!              — Тут… мы будем жить тут? — голос Питера дрожит, ему самому кажется это жалким, а это “мы” и вовсе кажется чужим. Мистер Старк на мгновение мешкает — замирает, хмурясь вдумчиво.              — Временно, — кивает он наконец. — Знаешь, Питер… — мужчина смотрит на него внимательно, вкрадчиво приближается, и его глаза блестят нехорошо, будто бы соблазняясь даже улыбкой, заставляя Питера побледнеть. Уголки губ ползут вниз сами собой. — Если будешь хорошо себя вести, возможно, я разрешу тут остаться. — длинные пальцы путаются в его волосах, лаская, он практически шепчет ему на ухо.              Если будешь себя хорошо вести.              Мистер Старк касается его спины ладонью, поглаживая, почти обнимает, глядя на их новый дом. Со стороны, должно быть, трогательно — влюбленная пара в обнимку смотрит на свою виллу на острове миллиардеров. Тошнит.              Питера пробирают мурашки. Он тревожно выпрямляется под рукой Старка — он не хочет провоцировать мужчину, но, кажется, это неизбежно. Улыбкой, словом, взглядом, да чем угодно, Питер, наверное, проклят. Он неуютно ёжится — конечно, как он мог забыть. Он вовсе не птица. Он декоративный питомец.       

***

      — Мистер Старк…              Шёпот тихий, прерывистый, но жаркий, прямо на ухо. Всё его тело объято пламенем, абсолютно всё в огне, особенно его нижняя часть. Он чувствует чужой жар и тесноту, чувствует, как его правильно, потрясающе сжимают до дрожи.              Тони низко стонет от переполняющих его чувств и распахивает глаза — тут же перед ним открывается истинный Рай, херувим, раскрывший свои объятия.              — Питер, — Тони хочет так много сказать, но боится спугнуть, боится испортить этот момент. Он плавится под ним, опуская свои ладони, сухие и дрожащие, на изящные бёдра — без шрамов, без следов насилия, молочные и нежные.              Прелестное создание. Настоящее чудо — его мальчик, он движется над ним, опускаясь самостоятельно, и его голая, плоская грудь трепещет от сладких вздохов, которые он выпускает, глядя из-под полуприкрытых век на Тони. С любовью. С желанием. С верностью — так, как Тони всегда мечтал. Наконец, Питер не сопротивляется, не ищет отговорок и не плачет бессмысленно, он не закрывается и не пытается спрятаться, заставляя Тони чувствовать себя насильником. Наконец-то всё правильно.              Он его. Он получил его, он получил то, к чему так стремился. В моменте Тони ощущает, как его грудь сдавливает сладкая боль, как гордость и радость раздаются внутри — счастье сжимает его сердце в тисках, и он почти что плачет.              — Я люблю вас, — Питер закатывает глаза, свои очаровательные кукольные глаза с длинными ресницами, прикусывая соблазнительно нижнюю губу — настоящий искуситель, провокатор, просящий воспользоваться им. — Мистер Старк, пожалуйста! — он двигается чуть быстрее, так, что слышны хлопки их тел друг о друга.              В воздухе витает запах секса и сладковатых духов. Питер запрокидывает голову назад, и его кольца кудрей подпрыгивают от ритмичных движений. Страсть дурманит, сводит с ума — и Тони не выдерживает, переворачиваясь и подминая его под себя. Питер хочет было отстраниться, кажется испуганным, но Тони властно хватает его за волосы и прижимает к кровати, пресекая любое сопротивление. Так нужно. Так будет лучше для его мальчика.              — Питер… — шепчет он ему в губы, опуская ладонь на мягкую, очаровательно припухлую щеку, изнывая от желания. — Я люблю тебя… Я, я х-хочу, чтобы ты вышел за меня, хочу жениться на тебе. Слышишь? — Тони толкается внутрь юноши в своём темпе, торопливо и немного грубо, почти насильственно, несмотря на податливую плоть того. — Хочу, чтобы ты стал моим, и никогда, никогда не смог сбежать… — Тони целует его, закрыв глаза в блаженстве, он целует своего Питера, и спустя мгновение осознает, что тот больше не отвечает.              Всё подозрительно тихо и внезапно холодно: нет ни жара тел, ни шума дыхания. Тони сжимает в руках его локоны, но его ладонь проваливается в пустоту, и он резко раскрывает глаза, отстраняясь.              А потом он задыхается. Питер не жив, но и не мёртв — он смотрит в потолок, хватая воздух ртом, как рыба, и беспомощно смотрит на него. На простынях под ним осыпается тонкий слой пыли. Кожа Питера на лице трескается паутинкой, как сухая глина на солнцепёке. Из трещин сыпется золотисто-бежевый песок.              — Нет… нет-нет-нет!.. — Тони стискивает его плечи, но они ломаются в его руках, рассыпаясь на крупицы.              Он пытается прижать его к себе, но хрупкие кости больше не держат форму — рёбра ломаются и рассыпаются, как старые сухие ветки. Тони не успевает ни понять, ни поймать его — Питер падает назад, исчезая.              Ветер со стороны океана уносит песок с кровати, и Тони хватается за него отчаянно, но всё утекает сквозь его руки, сыпется в щели кровати, в пол, в его горло и глаза. Он кашляет, задыхаясь, и крупные слёзы скатываются с его лица. Всё бесполезно. Питер ушёл, сбежал — исчез.              Тони пытается закричать, позвать на помощь, но никого нет, никого в целом мире больше нет, ведь Питер исчез. И когда он истошно вопит от ужаса — он сам себя не слышит.              Тогда Тони просыпается.              В тёмной комнате. С ужасной головной болью, холодным потом по всему телу и болезненным стояком.              Тони поднимается с трудом, осознавая, что заснул перебрав виски на кушетке, и в подтверждение своим воспоминаниям видит на кофейном столике початую бутылку и пустой стакан. Точно. Он оставил Питера в спальне и решил выпить, но… Но, видимо, уснул. Возраст, всё же, дает о себе знать — всё-таки ему сорок семь.              По-хорошему, пора бы перестать пить, его терапевт уже обмолвился, что, несмотря на активный образ жизни, с его пристрастием к курению и алкоголю Тони может хватить импотенция, инсульт или инфаркт после пятидесяти. А он не планирует оставлять Питера одного в целом мире в возрасте… Сколько ему тогда будет? Двадцать?              Тони хмурится, торгуясь с самим собой, и тянется за бутылкой. В его положении — безответно влюбленном, как он себе это объяснял — и с его напряженной работой, это нормально.              Он выпивает один стакан, неполный, когда ему в голову ударяет мысль.              Питер. Где он, что с Питером? Чёрт, он же оставил его практически на целый день. Сколько сейчас? Ночь? Утро? Тони резко дергается, хватая телефон со стола, но экран гаснет — батарея села.              — Блять… — выдыхает он, прикрывая лицо ладонями. Головная боль пульсирует в висках, от страха возбуждение сходит на нет, а сердце колотится так, что кажется, оно вот-вот пробьет грудную клетку.              Он медленно отрывает руки от лица, глядя в темноту комнаты. Веки тяжелые, язык сухой, как наждачная бумага, но с каждой секундой нарастающий страх выталкивает его из вязкого похмельного оцепенения.              Он ушёл — он мог уйти. Он мог сбежать, бросить его, предать, как всегда и мечтал.              Мысль врезается в его голову, как нож, и отрезает остатки опьянения. Тони резко поднимается с дивана, неожиданно трезвый, и практически бежит в коридор.              — Питер. — требовательно зовёт Тони, распаляясь — куда бы он сбежал? Куда он мог пойти? В округе полно камер, все знают Тони, никто бы не посмел ему пособничать!              Дома тихо, слишком: ни шороха, ни малейшего признака того, что кто-то другой здесь есть.              — Питер, мать твою! — он рывком открывает дверь в их спальню.              Размеренно тикают настенные часы. Шум волн за окном еле слышен. А кровать пуста: простыни слегка смяты, одеяло скомкано у подножья — Питер всегда так делал, сначала залезал и кутался, будто ребёнок, а затем сбрасывал всё с себя.              Но сейчас здесь пусто.              Тони чувствует, как его желудок сжимается, в горле поднимается кислый ком, и мир вокруг чуть покачивается. Он видит это снова — Питер в его руках рассыпается, сыпется блядским песком на пол…              Если он найдёт его, он сделает всё правильно в этот раз: он будет обходителен, нежен, добр; он будет уважать его границы, относиться к нему с осторожностью; он будет лучше. Только, блять, пожалуйста, пусть это окажется продолжением его кошмара — пусть Питер найдётся спящим в этой самой спальне.              Но Тони не просыпается. Он вынужден признать, что он совершенно один.              И тут его настигает неожиданная, холодящая душу мысль — Уэйд. Ещё днём, подвозя их, он так и норовил заговорить с Питером, украсть его взгляд, рассмешить его. Тони сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Вдруг этот ублюдок решил забрать его? Они же все, сука, видели, насколько Питер важен для Тони, насколько Питер уникален, дорог и ценен. А Питер? Питер не был против, он хотел этого? Он так улыбался Уэйду. Не то, что ему.              В груди кипит ярость и ревность. Тони представляет, как поймает их обоих, а потом прострелит Уэйду колени и заставит его смотреть, как он он насилует Питера. Не просто принудит, как предыдущие разы, нет. Он изнасилует его, и будет насиловать мучительно и долго, так, чтобы Питер молился всем Богам о спасении или смерти.              Но запала хватает ненадолго. Тони больно. В этой боли есть что-то отвратительно человеческое, делающее его слабым, маленьким человеком. Тем, кем Тони никогда не хотел быть, и он хватается за грудь, там, где должно быть сердце, сжимая кулак.              Любовь ранит его, как проглоченное стекло, режет изнутри, заставляя истекать кровью. И всё-таки, он так к ней стремится. Блять, этот мальчик станет его погибелью.              Тони кричит от бессильной злобы, снося ударом картины на стене и разбивая ногой дорогущую вазу. Он воет, как раненное животное, бродя по коридору, а слёзы катятся из глаз. Его снова бросили, от него снова сбежали, и вновь — именно тот человек, которого он любил больше всего.              А вдруг он просто испугался? Тони останавливается. Губы дрожат, руки тоже — он вспоминает своего Питера, чистого и невинного, слабого и совсем юного. Он не мог ему изменить, только не Питер. Наверняка он просто убежал по глупости, а сейчас бродит где-то, если не утонул в океане.              Он хватает себя за волосы, сжимает пальцы так сильно, что кожа на голове горит. Нужно проверить ванную, кухню, чертов подвал, если он вообще здесь есть… Есть? Или нет? Тони ни черта не помнит. Нужно найти его.              В ушах звенит. Головная боль превращается в раскалённый обруч вокруг черепа. Он готов прочесать весь остров, весь чёртов Карибский архипелаг, лишь бы увидеть Питера, своего любимого, ненавистного Питера.              И в этот момент за его спиной тихо скрипит дверь ванной.              — Мистер Старк?.. — хриплый, сонный голос бьёт по нему, как током.              Тони разворачивается на подгибающихся ногах. Сердце пропускает удар, когда он видит, что в дверях стоит Питер — растрепанный, в той же рубашке и брюках, с припухшими веками и влажными кудрями. Живой, целый и невредимый, его! Его Питер.              — Я… Я слышал, как вы кричали, просто испугался, простите… Эм, я принимал душ. Перед сном. — бормочет он, отводя глаза.              Тони ничего не говорит. Он делает шаг вперёд, очень неуверенно, шатко. Потом ещё один. И на третьем шаге падает на колени прямо перед ним, вцепляясь в тонкие бедра, уткнувшись лицом в его живот — он плачет в голос, впиваясь губами в его тело, вдыхая глубоко его запах. Он хочет так много сказать, он хочет попросить прощения, он хочет исповедаться, сознаться в своей слабости, признаться в любви тысячу раз.              — Ты здесь… — глухо произносит он, не зная, счастлив он или разбит. И то, и другое, вероятно. — Слава Богу, ты здесь.              Он стискивает его так, потому что боится, что Питер снова рассыпется у него в руках, и его сердце грохочет у него в горле и ушах. Он уверен — Питер станет его погибелью.