Мессия

      Мистер Старк мучается от кошмаров.              Питер иногда просыпается от того, как тот резко кричит посреди ночи, хватаясь за сердце, иногда ругаясь и размахивая кулаками. Обычно по пробуждению мистер Старк сразу уходит к бару — за порцией виски, успокоить нервы. Питер никогда не спрашивает его, что ему снится, предпочитая притворяться спящим дальше, но не потому, что ему не интересно, скорее… Он боится, что любое взаимодействие с мистером Старком приведёт его к чему-то интимному.       Он не насилует его больше, не угрожает почти, но каждый раз норовит прикоснуться или прижать, поцеловать, облапать, и оставляет Питера с тягучим, липким ощущением использованности и беззащитности. Он не оставляет его в покое.       — Питер.              Эта ночь другая. Мистер Старк возвращается со стаканом виски в руке, садясь на кровать со стороны Питера, и очень долго остаётся неподвижным, так, что Питер не может делать вид, что спит. Когда Питер наконец открывает глаза, то видит, что за время своего отсутствия мистер Старк успел здорово опьянеть.              — Тебе снятся кошмары? — почему-то шёпотом спрашивает тот, и в его глазах, сияющих от алкоголя и болезненной искренности Питер на мгновение видит — мистеру Старку страшно и плохо, и вот он, честный и уязвимый перед ним.              Как ребёнок. Интересно, каким ребенком тот был? Наверняка бунтующим, сложным, очень буйным и смелым. Он ведь убил своего собственного отца, в конце концов.              Питер лежит на боку, глядя на мужчину затравленно, и неуютно съёживается.              — Снятся. — тоже шёпотом отвечает Питер, так, словно они секретничают в летнем лагере, украдкой пока все спят.              — Ты никогда не кричишь и не дёргаешься во сне. — замечает с усмешкой он. Не верит.              Несмотря на то, что мистер Старк убивает людей, ведёт себя дико и пристаёт к нему, он… не кажется плохим сейчас. У Квентина тоже бывали проблески человечности — он каялся, бился лбом об пол и рыдал. Не трогал его. В такие волшебные, редкие моменты Квентин обычно не трогал его.              Питер комкает в руках край пухового одеяла.              — Когда мне страшно, — Питер облизывает губы, размышляя. — я не дерусь, а з-застываю. От страха. И во сне тоже… я цепенею и… и всё. — неловко объясняется он.              — Почему? — хмурится мистер Старк, отпивая ещё виски.              — Потому что дяде не нравилось, когда я кричу. — Питер прикусывает нижнюю губу, зажевывая ту слегка от волнения.              К его удивлению, Тони не кричит на него за упоминание Квентина и не впадает в ревность из-за того, что Питер “думает о другом мужчине”, как бы странно то ни звучало.              — Твой ублюдский дядя точно такой же, как мой папаша. — мистер Старк усмехается, а потом лающе смеётся. — Кончеными мразями были они, но расхлёбывать должны мы… Ну, ты не переживай, — Тони улыбается широко, похлопывая Питеру по бедру поверх одеяла. — можешь цепенеть и дальше, я защищу нас обоих. Никто не обидит тебя.              Иронично. Мистер Старк, естественно, и сам конченая мразь, но с ним приходится смириться.       Питер, наверное, отчаялся или же сошёл с ума, но от слов мистера Старка ему по-странному становится тепло на душе — в груди расползлось приятное, нежное ощущение. Ему всегда не хватало поддержки в шатком, нестабильном мире, и даже призрачная иллюзия безопасности была такой сладкой. Если бы тот всегда был таким добрым, таким ненавязчивым…              — Ну, раз уж я теперь отвечаю за нас обоих, придётся делать вид, что у меня есть хоть капля моральных принципов. — фыркает тот, ткнув Питера в бок. — Ужас, правда?              Питер, не сдержав улыбку, прячет лицо под одеялом. Иногда мистер Старк бывал забавным. Иногда Питер мог забыть, какие ужасные вещи тот себе позволял в порыве злости и безнаказанности, он мог представить, как хорошо всё было бы, будь он по-настоящему хорошим опекуном.              — Мы с тобой как осколки одного и того же зеркала, малыш. Блять, я хочу жениться на тебе, но я так боюсь, что буду убивать тебя, как мой грёбаный отец убивал мою мать... Впрочем, что это я. Забудь, не заморачивай этим свою красивую голову. — вздыхает мужчина, а затем пытается отхлебнуть ещё виски, но его стакан пуст, и это тоже было смешно, ведь…              Питер замирает в одной позе, пялясь перед собой неосмысленным взглядом. Что? Что он только что, блять, сказал? Он моментально бледнеет, его сердце бешено колотится, отдаваясь эхом в горле. Тони хочет… жениться на нём?              Он хочет… Нет, нет, это… Питеру ещё даже не исполнилось семнадцати, а ещё он формально усыновлен им, это не реально! Верно? Питер, кажется, переживает настоящую паническую атаку, нет, он находится внутри своего самого жуткого ночного кошмара.              Даже мысль о том, чтобы выйти замуж за мистера Старка, посылает табун тревожных мурашек вдоль позвоночника. Питер задыхается. Не то чтобы он куда-то мог деться в любом случае, но это… Это попросту омерзительно.              Мир сужается до этой внезапно тесной кровати, запаха алкоголя и его прерывистого, испуганного дыхания.              — Я хочу быть лучше. Я стараюсь быть лучше… — продолжает сокрушаться тот, поднимаясь с кровати, словно его слова — пустяк, всё естественно и обыденно, и только Питер рискует попрощаться с рассудком.       Дверь хлопает. Мистер Старк уходит за ещё одной порцией виски и не возвращается, заснув либо в гостиной, либо в собственной спальне, а Питер лежит под одеялом до утра, боясь высунуться наружу.       

***

      Питер просыпается от стука в дверь и запаха свежесваренного кофе. Веки тяжёлые, тело ломит, и в голове всё ещё туман после прошедшей ночи. Он помнит, как пытался сопротивляться сну, но усталость взяла верх.              Прежде чем он успевает осознать, где находится, в комнату бесшумно входит Карен с подносом.              — Доброе утро, Питер, — мягко говорит она, ставя завтрак на тумбочку. Затем направляется к гардеробу, привычным жестом вытаскивает несколько вещей и раскладывает их на кровати. — Я подготовила вам лёгкую одежду, мистер Старк сказал, что на месте будет жарко.              Питер моргает, всё ещё в полудрёме, но последние слова заставляют его мозг с трудом включиться. Жарко? Где?              — Простите, Карен… — краснеет он. — Но о чём вы?..              — О вашем отпуске, — мягко отвечает Карен, перекладывая одежду на кровати. В её голосе нет ни капли сомнения, только привычная заботливая уверенность. — Самолёт вылетает через три часа.              Питер садится, чувствуя, как внутри медленно поднимается тревога. Он моргает, вспоминая неразборчивые бормотания мистера Старка об их браке и ему становится лишь страшнее. Аппетита нет.              Карен замечает его замешательство и добавляет чуть мягче:              — Мистер Старк решил, что вам пойдёт на пользу немного солнца. Вы выглядите уставшим в последнее время, хотя вроде бы Рождество... — она снисходительна, но Питер чувствует некую зависть в её тоне. Наверняка в её глазах он избалованный сопляк. Она ведь не знает, что он вовсе не ребёнок для Старка.              Питер приподнимается на кровати. Он осматривает комнату: на кофейном столике стопкой пылятся дорогие гаджеты, серф, бесполезный в зимнем Нью-Йорке. В углу пакеты с дизайнерской одеждой — даже не распакованные. На тумбе у кровати часы с какими-то сияющими камнями, Питер не знает точно, что это.              Всё выглядит так, будто он живёт внутри элитного бутика. Подарки повсюду — дорогие, блестящие, будто сошедшие с витрины, но не вызывающие у него эмоций.              Карен следит за его взглядом и, отмечая беспорядок, сжимает губы и торопливо начинает собирать пакеты и коробки.              — Простите, Питер, я должна была убраться раньше… — говорит она с лёгким укором к самой себе.              Питер наблюдает, как она аккуратно складывает всё по пакетам и полкам, суетясь. Завтрак стынет на тумбе, часы отбивают девять. Скоро он должен сесть в самолет и провести несколько часов наедине с мистером Старком, несмотря на своё отвращение. Руки мелко подрагивают, желания есть нет никакого, а шестеренки в голове упорно крутятся. Наверняка Старк подготовил частный чёртов самолет, чтобы не дать Питеру возможности сбежать. А вдруг... Вдруг он хочет избавиться от него там, на острове?              — Куда… — он прикусывает губу в сомнении, но всё же спрашивает. — Куда мистер Старк собирается лететь?..              — На Карибские острова, — отвечает Карен.              — Надолго? — голос предательски дрожит.              Карен смотрит на него удивленно, отвечает не сразу, аккуратно убирая коробки.              — Этого я не знаю… — виновато кланяется она.              Конечно. С чего бы ей?.. Питер, возможно, просто тоскует по нормальному человеческому общению, а Карен по возрасту казалась ближе к нему, чем все остальные окружавшие его люди.              Кое-как заставив себя поесть и умывшись, Питер надевает то, что Карен подготовила: льняную рубашку и брюки с замысловатыми узорами, которые Питер уже в самолете разбирает, как логотип Gucci. А когда-то ему было жаль пять долларов на футболку с малышом Йодой.              Салон частного самолёта сияет мягким золотистым светом. В воздухе чувствуется лёгкий аромат дорогого алкоголя и кожи. Питер зажато сидит в кресле у иллюминатора, рассеянно глядя на пушистые облака и сцепив руки в замок.              Мистер Старк напротив — расслабленный и абсолютно противоположный ему во всём. Он откидывается назад, закинув ногу на ногу, небрежно покручивая в пальцах бокал виски. В другой руке — старкфон, его взгляд лениво блуждает по экрану, явно не задерживаясь ни на чём важном.              На столике перед ними идеально выстроена композиция из лёгких закусок, бутылки старого бурбона и бокала с чем-то золотистым — для Питера. Наверняка, сок. Алкоголь Питер больше никогда не согласится пить, после…              — Расслабься, — бросает мистер Старк, глядя на него насмешливо, и Питеру приходится встретить его взгляд. — Ты ведёшь себя так, будто я тебя похищаю.              “Прошлой ночью,” — хочет сказать он, — “вы поделились со мной отвратительным, пугающим откровением. Я не могу позволить себе расслабиться!”              Но Питер не отвечает. Только переводит взгляд в окно. Нью-Йорк остаётся далеко позади.              — Ты взял свой телефон? — вдруг спрашивает мужчина. — Тот, что Стив подарил тебе на Рождество.              Питер более чем уверен, что вся гора подарков, лежавшая под ёлкой, была от Старка, но не пререкается. Нравится ему создавать иллюзию семейности…              — Не то чтобы он мне нужен… — бормочет Питер, чуть сползая в своём кресле, и продолжает пялиться в иллюминатор.              — Полёт на три часа, — хмурится мистер Старк, — ты не хочешь занять себя чем-то? Я заметил, что ты не часто пользуешься благами цивилизации, и всё же…              Питер не пользуется “благами цивилизации” потому что точно знает, что всё отслеживается мистером Старком, но этот момент удачно опускается сам собой.              — Ты, наверное, единственный парень, который не смотрит порно. — задумчиво посмеивается тот, подтверждая его догадки. Мистер Старк всё отслеживает. Питеру мерещится неприятное скользкое ощущение на плечах и в районе паха. — Ты должен увидеть что-то из того, что утекло в сеть со мной, будет забавно…       Когда Питер ещё ходил в школу, как все нормальные дети, и его не пытал ни один мужчина на земле, он видел мистера Старка на обложках журналов в киосках, на постерах и билбордах, а так же в интернете: в твиттере с остроумными постами, в рекламных роликах брендов в дорогих костюмах, на ютубе на калане ТедТолкс с его советами и интервью. Конечно, он слышал о слитых порно-видео. Даже увидел разок, случайно.       Мистер Старк хочет поддеть его, но, не дождавшись реакции, сдаётся, закатывая глаза со смехом.       — Я просто шучу, Пит, расслабься. Мы в пути на элитный остров, для нас уже забронирован первоклассный домик на берегу моря, где и намёк на радость?       — Я... — Питер чуть хмурится, пожимая плечами. — Я рад, сэр. Спасибо.       — Я дам тебе планшет, — тянется куда-то под столик тот. — Что ты любишь? Кэнди-краш, тетрис, что-то?              — Я просто посижу. — складывает руки на груди Питер, старательно закрываясь и не глядя на того.              — Может, выпьешь?              — Нет. — искренне пугается он, поворачиваясь. Что на этот раз? Он напоит его и женится на нём, пока Питер в неадекватном состоянии? Что за странная тенденция впихивать в него алкоголь?              — Просто предложил. — хмыкает удивленно Тони. — Малыш, тише, не насилую же я тебя.              Питер почти расслабляется, но, осознав смысл слов того, смотрит на мистера Старка в искреннем недоумении и возмущении, потому что… Как он смеет? Почему ему не стыдно хоть немного? Он хочет вести себя так, словно не делал ничего ужасного с Питером?              — И не будете? — дрожащим голосом цедит Питер, еле сдерживая злость. Тони тяжело вздыхает.              — Что не буду? — сощуривается нехорошо тот, словно предупреждая. Питер чувствует, что ему стоит отступить, тревога клубится в груди, но он стоически выдерживает.              — Не будете делать ничего странного. Или страшного. Больше. — чеканит он каждое предложение, стараясь казаться уверенным.              — На Рождество ты напился и сам полез на меня, ничего странного или страшного не произошло. — отвечает Тони с очевидным раздражением, почти рыча. Хоть Питер и знает, что он лжёт, ему почему-то не хватает храбрости об этом заявить. — О чём ты переживаешь? Я не собираюсь ничего делать с тобой.       Тони Старк, светило американской военной промышленности, дамы и господа.       — Спасибо. — еле слышно говорит он. Питер не верит ему, но чувствует слабую надежду на безопасность и цепляется за неё, чтобы не впасть в панику на высоте десять тысяч метров.              Тони в свою очередь смотрит на него в упор, ползёт взглядом по его лицу, шее, тощему телу в лощёных тряпках, и усмехается вдруг. Затем он поднимается и лениво проходит по салону, а Питер наблюдает за ним, не в силах игнорировать липкий страх внутри. Когда мужчина останавливается у металлического шеста, его пальцы легко скользят по холодной стали. Он стучит костяшками по металлу, будто обдумывает что-то, а затем чуть наклоняет голову, обращая на Питера странный, слишком задумчивый взгляд.              Питер сглатывает, руки невольно сжимаются в кулаки. Сердце болезненно колотится в груди.              — Подойди сюда.              Питер хочет было сказать “нет”, но вид мистера Старка не располагает к дискуссии — у него снова эти равнодушные, пустые глаза, как у психопата, очень знакомые и обещающие Ад. Поэтому он встаёт и подходит.              — Раздевайся. — кивает ему Тони, обходя его и опускаясь вальяжно на диван перед шестом.              — Что? — севшим от шока голосом уточняет Питер.              — Повторять не буду.              Мужчина лезет во внутренний карман пиджака, достаёт из кармана плоский футляр, неторопливо берёт оттуда сигару, покатывает между пальцев, затем прижимает к губам. Всё это время Питер просто пялится на него, стоя, как идиот, в дурацкой одежде у ублюдского шеста.              — Я не хочу. И вы сказали, что не будете делать ничего плохого… — Питер чувствует себя глупо, когда говорит это: то ли от реакции и взгляда мистера Старка, который смотрит на него, как на идиота, то ли от абсурдности сопротивления.              Тони щёлкает зажигалкой, прикуривает и затягивается глубоко.              — Сказал, — кивает он, выдыхая судорожно. — но в моей просьбе ничего ужасного нет. Если ты думаешь, что раньше тебе было паршиво, — мужчина запрокидывает голову и лениво выпускает кольца дыма в гладкий сияющий потолок. — то ты сильно удивишься, как богата моя фантазия.              Дым выходит плавно, струится в воздухе, а он вновь смотрит на Питера сквозь тонкую пелену, будто оценивая. А затем он хмурится, сцепляя челюсть, сжимая губы неприязненно, как обычно делает перед ударом или покушением, и Питер сдаётся.              Брюки ему велики, а потому, стоит ему расстегнуть те, они сами валятся на ковер, оставляя его в белье. Питер снимает рубашку, но держит её в руках, прижимая к себе, и смотрит на мистера Старка в ожидании. Теперь что? Изнасилует?              Слёзы предательски обжигают глаза, но он упрямо стоит, глядя на того затравленно и разочарованно.              — Танцуй. — лениво приказывает Тони, отмахиваясь от него, и Питер сдерживается от яростного крика.              — Я не умею. — тихо, с ненавистью произносит Питер.              В комнате тихо, только мягкое гудение кондиционера и тихий треск льда в стакане. Он стоит в центре, сжимая рубашку в руках, босыми ногами на дорогом ковре. Его трясёт, нагота холодит и сковывает. От унижения к горлу подкатывает тошнота.              Тони снова затягивается, глядя на него с лёгким раздражением, а затем резко поднимается, толкая его, и Питер упускает момент — чуть было не спотыкается о свои штаны, ударяясь затылком о металлический шест, и хватается за тот, кое-как удерживаясь на ногах.              — Разве ты не бесполезен? — шепчет ему в самые губы Тони, оглядывая его, полуголого, придирчивым взглядом.              Как картину на выставке, на которую его притащили силой. Без желания. Питер думал, что он будет рад, потеряй к нему интерес мистер Старк, но сейчас… сейчас его словно выворачивает наизнанку от этих слов. Пятерня сжимается в кудрявых волосах, заставляя задирать голову.              — Ты ничего не можешь и ничего из себя не представляешь. Твоё тело, — он вдруг больно хватает Питера за бедро, впиваясь пальцами, а второй рукой, с сигарой, почти обжигает его щеку. — посредственное и травмированное, использованное другим мужчиной. Посмотри на это. Смотри, ну!              Он трясёт его за ногу, приподнимая ту, и демонстрирует продолговатый бледный шрам от ремня. Питер вздрагивает крупно, отводя взгляд. Подбородок дрожит, сердце больно сжимается от обиды. Это… Это от Квентина.              — Ты же порченый товар. Ничего особенного нет ни в тебе, ни в твоей оболочке. — Старк кажется почти брезгливым, заставляя Питера стыдиться — своего вида, своей жизни, всего. Он тычет его уничижающе в висок, толкая в сторону. — Кто ты, блять, без моей любви? Это даже грустно, Питер, честно…              — А вы? Кто вы без меня? — всё же дерзит он, отпихиваясь от того зло.              — Тебе перечислить вслух или сам додумаешься? — язвит Старк, выдыхая дым прямо ему в лицо.              — Без вашей якобы любви вы даже на человека не похожи! — слёзы всё же бегут по щекам от страха и обиды. — Обещали не быть таким, не поступать так, но вы…              — Осторожно, Питер. Следи за...              — Вы такой же, как ваш отец! — срывается он, и кричит от неожиданной боли — Тони неосторожным движением опускает руку и сигара прижигает его шею, заставляя отступить и рухнуть на ковёр. Питер часто дышит, прижимая ладони к покрасневшей, наверняка воспаленной коже. Слёз становится всё больше к его унижению.              — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — голос мистера Старка тихий, но в нём таится что-то опасное. Словно он в шаге от приступа ярости и нового акта агрессии. — ты ошибаешься, блять, во всём. Ты ни черта не знаешь.              Питер сжимает пальцы в кулаки, чувствуя, как по спине пробегает озноб. Его прошибает холодный пот, но он отползает, задирая подбородок.              — Тогда докажите. — бросает он, глядя снизу вверх.              Питер ловит его взгляд — колеблющийся, злобный, но в то же время… такой человеческий. Прямо как прошлой ночью, когда он был в усмерть пьян, но искренен. Он кажется уязвимым, сломленным, загнанным в угол, и Питер видит в этом себя. Они действительно, действительно осколки одного зеркала?..              Но это ничего не меняет.              Питер видит, как его пальцы сжимаются в кулак, как тот делает резкий вдох, и готовится к избиению за дерзость, чуть наклоняя голову — чтобы удар пришёлся на скулу. Но мистер Старк просто стоит, будто бы не уверенный, что ему предпринять. Питер заставил его сомневаться?              — Поиграй в грёбаный тетрис, — наконец бросает он, и его голос звучит так, словно он принял решение, которое ему самому не нравится. — И не трогай меня до прилёта.              Возразить нет никакого желания. Питер неподвижно лежит на полу, опираясь на руки, и боится взглянуть вверх, не веря своей удаче. Шаги удаляются, а он, вместо радости, чувствует, как его скручивает изнутри.              Казалось бы, Питер избежал чего-то страшного, но он не может не думать: он в частном самолете с человеком, которому принадлежит по документам, и они движутся в неизвестном ему направлении, где Питер так же бессилен.              Он не выигрывал. Он просто выжил.       

***

Тони ненавидит его.              Он ненавидит его недовольную надутую мину, тощее тело, которое он всячески скрывает, убогую нищую гордость, упрямое молодое сердце. Тони смотрит на него, и его виски одолевает боль, а в груди расползается горечь и яд. Он ненавидит его так сильно, что желает ему смерти.              Когда Питер смотрит на него с необъяснимым животным страхом, отвращением или — того хуже — равнодушием, Тони мечтает о том, как обхватит его горло обеими руками и будет давить до тех пор, пока капилляры в его глазах не полопаются, заслонив это выражение нелюбви.              Когда Питер уходит от его прикосновений, ему хочется бросить его в грязный, сырой подвал и приковать к батарее, чтобы показать ему, чтобы правда показать ему, каково это — быть пленником, не иметь выбора, быть жертвой.              Но, сука, как же он любит Питера. Он действительно любит его, потому что никогда, как бы зол он ни был, он не был готов избавиться от него. Страх сковывает Тони всякий раз, стоит ему лишь представить, что Питер может исчезнуть или погибнуть. Что Питер может уйти.              Он хочет держать его в своих руках, сжимая и впитывая в себя каждую слезинку, каждый его вдох, пока не останется ничего больше. Чтобы никто другой не смог. Кто бы любил Питера больше, чем Тони? Никто.              Его любовь не нежная, сладкая и тягучая, как в сопливых фильмах и бульварных романах. Его любовь — проглоченное стекло, разъедающая органы болезнь, опухоль мозга на летальной стадии. Если Бог есть, Тони отправится в Ад, но он молится, чтобы Питер попал туда тоже.              Потому что иначе он выберется из преисподней и проложит себе дорогу в Рай из чужих черепов, чтобы добраться до Питера.              Порой он ненавидит себя за то, что тогда поторопился. Ещё чаще — за то, что не смог сдержаться. Если бы он был терпеливее. Осторожнее. Внимательнее. Если бы относился к Питеру с настоящей заботой, с мягкостью, на которую всё ещё не привык рассчитывать сам… Полюбил бы тот его?              — Блять.              — Что-то не так, мистер Старк? — вежливо спрашивает Пятница, и сенсорная приборная панель загорается.              — Всё в порядке, — ворчит он. Иногда ему кажется, что любить его будут только его чёртов ИИ, дроны и Марки, которых он штампует для оборонки. Только они и остаются. — Выведи на экран салон.              Голограмма медленно собирается в воздухе, как туман, складывающийся в образ. Вместо безграничного неба — Питер. Уже одетый, свернувшийся в кресле, с коленями, подтянутыми к груди. Заснул неуклюже, по-детски, будто защищаясь от всего мира.              Тони смотрит на него, действительно смотрит на него — и дышит медленно, иррационально боясь спугнуть этот момент. Глаза против его воли наполняются скупыми слезами.              Чёрт возьми, как же он его любит.              — Блять. — вздыхает вновь Тони, задирая голову к потолку, и ударяет по стенке кабины. Пятница, словно обладая эмпатией в самом деле, учтиво молчит. — Ница, — зовёт вдруг Тони. — что бы ты сделала на моём месте?              Он хмурится. Сам даже не понимает, зачем спрашивает, но тишина настойчиво гудит в ушах. Ему нужен хоть чей-то голос.              В конце концов, он сам её создал, почти по своему образу и подобию. Пятница исключительно умна и рациональна, кроме того, умеет хранить секреты.              Какое-то время она молчит, обрабатывая запрос, и Тони начинает нервничать. Это взаправду настолько запутанная ситуация, что даже гениальный искусственный интеллект затрудняется ему ответить?              — Я бы отпустила мистера Паркера. — говорит она, и её голос бесстрастен и безукоризнен. — И предоставила бы ему моральную компенсацию за всё, что он пережил под вашей опекой, мистер Старк.              Он молчит. Несколько секунд он просто пялится на голограмму перед собой, невидящим взором, теперь уже сам переваривая услышанное.              — Ница… — он вздыхает тяжело. — Почему ты это говоришь?              — Потому что Питер не свободен.              — Пятница, объяснись, блять, сейчас же. — распыляется было Тони, но берёт себя в руки. — Что ты такое говоришь? С чего ты взяла это?              — Согласно имеющимся данным, с сентября две тысячи двадцать первого года и по сегодняшний день мистер Паркер, вами усыновлённый, был вовлечён в интимные взаимоотношения с вами без свободного и осознанного согласия. На основе поведенческих и психологических показателей, я прихожу к выводу, что—              — Заткнись. — резко перебивает он, и Пятница послушно замолкает. Тони делает глубокий вдох, его тело дрожит, но в нём нет ярости. Только усталость и отчаяние.              Несколько секунд — полная тишина, только ровный гул самолёта внизу. Тони тяжело дышит, смотрит в одну точку, пытаясь успокоиться. Нет смысла кричать на искина, однако… Что она, блять, несёт?              — Ты не должна была это анализировать, — произносит Тони глухо и почти обиженно, за что тут же себя мысленно ругает и прочищает горло, говоря уже увереннее. — Ты ведь моя система. Мой помощник. — Тони хмурится, как будто ей нужно объяснять очевидные вещи.              — Я — ваш интерфейс управления. Но также и автономный наблюдатель в пределах вашей собственности. В мои задачи входит оценка рисков и защита всех жильцов.              — Он не жилец. Он… мой. Мой Питер. — Тони произносит это с раздражением, потирая лоб ладонью. — Он живёт у меня, питается за мой счёт, пользуется всем, что я дал. Ты брала это в счёт, когда отвечала мне?              — Мой вывод сформирован на основе более чем восьми тысяч часов видео— и аудиоархивов, биометрии и поведенческого анализа. Эти данные были использованы для построения нейромодели взаимодействия между вами и мистером Паркером.              Тони раздражённо закрывает глаза. Конечно, Пятница наблюдала и собирала данные.              — И что говорит твоя модель? — он нервно поправляет часы, пытаясь успокоиться.              — Что мистер Паркер демонстрировал устойчивые признаки страха, активного и пассивного сопротивления и несогласия, а так же пребывал и пребывает в неволе и ограничен в передвижении.              — Как это, блять, понимать?              Пятница замолкает, но, спустя пару мгновений тишины, где слышно лишь разъярённое дыхание Тони, продолжает:              — Его поведенческие и физиологические показатели — включая частые скачки сердечного ритма, нарушенный сон, повышенный уровень кортизола, навязчивую подстройку и избегающее поведение — коррелируют с симптомами хронического стресса…              Он практически срывает с себя часы и отшвыривает те в угол, разбивая с громким треском, и зарывается руками в свои волосы, пытаясь не кричать. Питер ведь спит.              — Хронического… — цедит он ядовито. — Да он бы сдох на улице, если бы не я. Куда бы он пошёл? К кому?! Кем ты меня выставляешь, Ница? — уже в отчаянии вопрошает Тони, пялясь в потолок. — Каким-то чудовищем, который срывается на мальчишке?              — Я не делаю этических оценок. — Голос искин всё так же ровен. — Я лишь фиксирую ваше поведение. Пример: лестничный инцидент семнадцатого ноября этого года — вероятность того, что падение было несчастным случаем, составляет менее одного процента.              — Тупая сука. — вздыхает неверяще Тони, а затем заносит кулаки над панелью, готовясь ударить. Тогда есть вероятность точно разбудить Питера и разбиться к чёрту. Благо, он разумно сцепляет те над своей головой, заводя назад, и только выдыхает шатко.              — Я продолжу только по вашему прямому запросу. — следует мгновенный ответ.              Тони снова смотрит на голограмму. Питер сидит, чуть наклонившись вперёд, с детской уязвимостью на лице, его волосы растрёпаны, а выражение остаётся невинным, и он одним своим видом чуть успокаивает Старка.              — Я его люблю, — шепчет он почти неслышно. — И он меня полюбит. Он молод, ему семнадцать лет, — он отмахивается, усмехаясь мягко. — скоро он осознает, что я — лучший вариант для него.              — Шестнадцать.              — Что?              — Мистеру Паркеру шестнадцать полных лет. Он две тысячи пятого года рождения.              Тони закрывает глаза вымученно, откидываясь в кресле. От услышанного в висках оглушительно пульсирует, сердце ухает в горле, нервно дёргается глаз. Блять, шестнадцать, он вечно забывает, что Питер настолько молод.              Тони хочет кричать, хочет распять себя и принести в жертву какому-то безумному Богу, который сможет подарить ему любовь Питера, а ещё — чтобы Питера не существовало. Голограмма призрачно висит в воздухе, дразня: Питер недостижим, как бы Тони его не привязывал.              Тяжело — будто что-то давит на грудь. Он проводит рукой по лицу и не знает, что именно чувствует — злость, стыд или ту глухую, ржавую боль, которую он прячет всю жизнь. Питер молод, а Тони вот-вот исполнится пятьдесят, и не чувствовать себя старым ублюдком не получается. Он жадный до чужой юности урод, как и все они, выходит. Как Пим, как Бэк, Стейн — все они. Знает, что скоро сдохнет, и пытается урвать ещё вдох.              Расхищает колыбели в иллюзии всемогущества, чтобы забыть о собственной просранной жизни. Точно. Вот кто он. Вот кого видит Пятница.              — Да пошла ты, блять. — не выдерживает всё же Тони, рывком поднимаясь с места, и отправляется в бар.