Кровавые фиалки

Опять бессонница. Это слово всегда пугало Киригири, будто бы оно было выстроено из ледяных глыб и воющих бурь. Будто это не простые несколько букв, а всемирное наводнение или пожар. Бессонница так часто навещала девушку, что ей казалось, что она стала навязчивой подружкой Кёко, которой хочется постоянно находиться рядом. В своих невесомых объятьях. Снова таблетка снотворного и стакан воды стояли на столе и так и норовили сказать: "Всего лишь маленькая горькая таблеточка и стакан прохладной воды, и ты заснёшь сном мёртвого". Но, о Боже, её организм и так состоял только из лекарств и мерзкого запаха эвкалипта и вновь пихать в себя эту гадость — кощунство и только. Включив телефон, девушка листала ленту с новостями. У неё не так уж и много вариантов для занятия делом ночью. Политика, арест какого-то преступника и снова политика. Мир так скучен и бесцветен. Киригири, вздохнув, снова положила телефон на подушку и лопатками упёрлась в стену. В узком окне блёкло сияли фонари с коваными узорами, а на небе сгущались сизые тучи, пряча плеяды мерцающих звёзд и бледную дугу месяца. Пряча свет и наводя темноту, поглощая город дымчатой червоточиной. Кажется, скоро на дороги наконец почувствуют, как лёгкие снежинки лягут на них, укроют тонким покровом. Киригири любила снег, восхищалась неспешным падением снежных хлопьев, которые опускались на ресницы и тёмно-розовые перчатки. Они мгновенно таяли на алых, горящих от мороза щеках. Это такое странное, нелогичное чувство. Кёко испытывала его только глядя на зимнюю метель из огромного окна в кафе у дома и смотря на неё, Селестию Люденберг.

***

— Чёрт, больше никогда не буду пить это, — сотый раз повторяла Селестия, злобно глядя на две пустые чашки, которые некогда были наполнены ароматным зерновым кофе. Она была зависима от него, не представляла собственную жизнь без терпкого напитка с тонкой воздушной пенкой. Но порой кофе играло с ней злую шутку: Люденберг вновь не может уснуть, а вместо этого сидит за столом и с унылым выражением лица смотрит в пустой лист бумаги, который, по-видимому, должен был быть заполнен чувствами. Волнением, смятением, тревогой, сожалением — всем, что мешает сердцу биться стабильно, как раньше. До появления в жизни девушки с пурпурными волосами и загадочными, чарующими глазами. Люденберг снова залезла в телефон, листая скучную ленту в одной из социальный сетей. Вдруг девушка мимолётно заметила, что Киригири тоже в сети, и недовольно нахмурила брови. — Опять не спишь, голубка, — Селестия расстроенно покачала головой и стала писать сообщение. «Почему не спишь?» — и отправила, ожидая ответа как можно скорее.

***

Назойливый звук рингтона вырвал Кёко из размышлений. Она потянулась к телефону и удивлённо вскинула брови, увидев на дисплее надпись «Селес<3». Что ей нужно в такое позднее время? Прочитав короткое сообщение и слегка улыбнувшись, она поспешила написать: «Не знаю, не спится)». — О Боже, какая тупость, — неловко выпалила Киригири, влепив себе рукой по лбу. Общаясь с Селестией, девушка напоминала себе застенчивую школьницу, которая слепо влюблена в мальчика из старших классов. «Влюблена,» — повторила в голове Кёко и пренебрежительно зажмурилась. Влюблённость — чувство возвышенное, по-детски чистое и непорочное, как изящный цветок, взращённый с заботой и теплотой. Но все мы знаем: «И для цветения скромного цветка мука мира должна быть горька»*. Не бывает бескорыстных чувств без гнетущей тьмы. Киригири всегда считала себя титанически-сильной и металлически-непробиваемой. Чувства не должны были подбираться к ней даже на километр, огороженные высоким забором изо льда. Что же случилось сейчас? Неужели холодная крепость начала неожиданно таять, орошая всё вокруг, заставляя цвести полевые цветы? Как это могло случиться? Вновь сигнал телефона оповестил её о новом сообщении, которое гласило: «Что-то случилось?». Да, Киригири не могла почувствовать тепло от какого-то текста в телефоне, но почему где-то у рёбер зародился неистовый жар, опаляющий сердце. Он пробегался по венам и артериями, бил в мозг. «Нет, всё ок. А почему не спишь ты?» — задала вопрос Кёко и отложила телефон, шумно вздохнув. «Тоже не хочу спать,» — мгновенно последовал ответ, который был прочитан так же быстро. «Слушай, хочешь, я приеду?» — снова последовало сообщение от Селестии, от которого у Киригири так широко распахнулись глазе, что казалось, что глаза теперь вполне могли бы подражать блюдечкам. Сердце вдруг замерло, а мозг отказывался перечитывать или понимать смысл текста. Почему это происходит? Неужели чувства действительно уничтожили хмурое хладнокровие? Они прочнее. Они сильнее. На бледных щеках запылал лёгкий румянец. «Зачем?» — неловко спросила Кёко, сожалея, что отправила такое до нелепости глупое сообщение. — О Боже, опять опозорилась, — Киригири опустила голову на согнутые колени. «Просто. Для этого ведь не нужны поводы, так?» — уклончиво ответила Селестия, которая волновалась не меньше, чем её собеседница. «Да, ты права. Если хочешь — приезжай. Я всегда рада тебе,» — написала Киригири, а лицо озарила довольная улыбка. Как бы она не карила себя за некоторую наивность или легкомысленность, Кёко всё равно была бы счастлива снова увидеть Люденберг, невзначай заглянуть в таинственные алые глаза, которые удивлённо посмотрят в ответ, а затем резко отвернуться, умирая от стыда. Девушка с замиранием сердца стала ждать Селестию, уткнувшись в экран телефона, чтобы скоротать время. Кстати о времени. Оно уже давно перевалило за два часа ночи.

***

Сидя в душном поезде метро, Селестия лишь мечтала как можно быстрее добраться до дома Киригири. Вагон был пуст —весь город давно спал под тёмной дымкой ночи. Теребя в руках край чёрной толстовки, Люденберг нервно закусывала губу. Даже самой Селестии идея казалась просто заоблачной, почти невероятной. Хотя, честно говоря, все её мысли сейчас напоминали что-то, вышедшее за грань реальности. Размеренный голос оповестил о прибытии поезда. Девушка встала, закинув на плечо рюкзак с цветастыми значками. На улице было намного холоднее. Морозец жёг фарфоровые щёки и плотно прилегал коже. Укутав руки в тёплый шарф, Селестия следовала дороге, которую помнила почти досконально. Словно уже давно была запрограммированная на маршрут от станции метро до одинокого сквера с акациями. Подъезд хоть и не был новым, однако его убранство точно нельзя было назвать убогим. Пройдя на пятый этаж — там и жила Киригири — она несколько раз стукнула в дверь и, приосанившись, стала ждать, однако никто не открыл. Девушка постучала ещё раз — по прежнему тихо. Селестия удивлённо вскинула брови и дёрнула холодную ручку двери. Та, к великому удивлению, поддалась, обнажая мрачное, слегка пугающее нутро однокомнатной квартирки. Почувствовав себя во второсортном хорроре с дешёвыми спецэффектами, Люденберг, затаив дыхание, почти на носочках прошла в коридор. В голове уже вырисовывалось множество сценариев, которые варьировались от ухода из дома до убийства с сокрытием улик. От навязчивых мыслей ноги задрожали, отказываясь нести тело, хотя девушка, будучи самым главным вселенским параноиком, старательно уверяла себя в самых благоприятных исходах жуткой ситуации. Сейчас накручивать себя — самое ужасное. В комнате Киригири было темно, и Селестия прищурилась, разглядывая во мгле предметы мебели: стол, большой комод, бархатное кресло и кровать, на которой лежала... Кёко? Люденберг изумлённо улыбнулась и подошла к изголовью. Киригири, даже не укрытая одеялом, тихо сопела и обнимала руками подушку. Темноволосая села около спящей подруги и с трепетом погладила ту по шелковистым волосам, которые сейчас были беспорядочно усеяны по подушке. Плед аккуратно лёг на плечи спящей. Сердце то и дело совершало сумасшедшие кульбиты, а сама Селестия сгорала от умиления. Некогда серьёзная и вдумчивая Киригири была сейчас как беззащитный маленький котёнок, свернувшийся от холода в комочек. — Спокойной ночи, моя дорогая голубка, — тихо проговорила Селестия и ушла. *** Кёко проснулась от странного дискомфорта, сковывающего тело лёгкой судорогой. Открыв глаза, она увидела, что рука свесилась с кровати и повисла. Девушка забрала её под одеяло, не желая вставать. Шторы были распахнуты так, что солнечный свет надоедливо падал на лицо, и Киригири отдала бы многое, чтобы занавески сами собой закрылись. Как жаль, что это всего лишь мечты, которым не суждено сбыться. Сделав неутешительный вывод о том, что она больше не уснёт, Кёко с протяжным сонным стоном села на кровать и привычно оглядела комнату. Она стала чище, чем обычно. Книги, некогда разбросанные на ковре, ровно стояли в шкафу на полочках. Пыль с подоконника чудесным образом исчезла, а сама комната, кажется, блестела то ли от счастья о том, что её прибирали наконец, то ли от чистоты. Киригири настороженно покачала головой и встала, протерев глаза от ещё не сошедшей пелены сна. Неужто она — лунатик? Или, может, в её квартире завелись призраки, которые любезно убирают беспорядок, которая Кёко самодовольно называет «творческим». Девушка уловила гром посуды и столовых приборов, который доносился с кухни, и нахмурилась. Действительно ли призраки? Киригири взяла в руку ручку и с уверенным видом двинулась в сторону шума, будто бы в её руках не инструмент для писания, а настоящее огнестрельное оружие. Стоя около кухни, Кёко помедлила: вдруг к ней пробрались воры? Она сильнее сжала пластик ручку. Сердце стучало так сильно, что заглушала журчание воды и грохот кастрюль. Девушка без раздумий вбежала на кухню и грозно закричала: — Что ты делаешь в моей квартире?! Отвечай! — однако агрессивное выражение лица быстро сменилось насмешливым и даже удивлённым — около плиты стояла Селестия, которая старательно готовила завтрак. Крик Киригири испугал темноволосую так, что она чуть не выронила из рук тарелку, на которой лежало несколько тостов с авокадо, и стакан со свежевыжатым апельсиновым соком. — Боже, Кёко, ты меня до смерти доведёшь, — облегчённо вздохнула Люденберг, поставив еду на стол. — Извини, я не думала, что ты будешь в восемь утра готовить у меня завтрак в один из солнечных дней, — Киригири иронично подняла брови и сложила руки на груди. — Что ты здесь делаешь так рано? — А ты разве не помнишь? Я обещала тебе приехать ещё ночью, однако, когда я приехала, ты уже мирно спала. Ехать обратно не хотелось, поэтому я осталась тут. Прости, если помешала, — девушка слегка опустила взгляд в пол и села за стол. — Ты так и будешь стоять, как чужая, или всё-таки соизволишь поесть? — А, да, — выйдя из раздумий, покивала Кёко и приземлилась около Селестии. — Тебе не стоило так заморачиваться и готовить мне. Я бы могла сама поесть, — Киригири неохотно откусила тост и изумлённо распахнула глаза, поняв, что это чертовски вкусно. — И каков бы был твой завтрак тогда? Дешёвый энергетик под названием “Убей своё сердце» или чипсы «Не жалей желудок»? — саркастично усмехнулась Люденберг, с улыбкой наблюдая за тем, как подруга с удовольствием уплетает её стряпню. Кёко хмыкнула, но помолчала. Тосты закончились так быстро, что она не успела заметить, когда тарелка оказалась полностью пуста. Девушке было неудобно, что темноволосая тратит своё время на то, чтобы банально покормить её, но где-то на задворках сознания она точно желала, чтобы такие уютные завтраки были каждый день. — Ну как? Вкусно? — спросила вдруг Селестия. — Безумно вкусно! — восхищённо воскликнула Киригири, готовая наброситься на Люденберг с крепкими объятиями и словами благодарности, однако вместо этого она спокойно выдала: — Спасибо большое. Если бы не ты, я бы, наверное, умерла от голода. — Не неси чепухи, — смущённо сказала Селестия, пытаясь не показывать предательского румянца, заставшего на щеках. Она слегка отвернулась, будто бы заглядевшись на слегка торчащую половицу. Неужели квартира настолько стара, что пол в ней не ровен? Вроде нет. — Эй, чего задумалась? — проследив за взглядом Люденберг, Киригири едва ли удалось сдержать волнение. — Да так, ничего, — она снова воззрилась на собеседницу и улыбнулась. Каждая из них хотела бы, чтобы этот неловкий и наполненный теплом завтрак продолжался вечно. Но как мы все знаем, ничто не может длиться бесконечно. Несмотря на это, обе из них знают — их любовь друг к другу парадоксальное исключение из всех правил.