Кровавые фиалки

К вечеру город превратился в сумрачную пустыню. Витрины модных бутиков постепенно потухали, словно светлячки, уставшие летать меж деревьев-небоскрёбов. Веяло зноем, который буквально пронзал кожу острым стрелами, покрывая её тонкой песчаной коркой. Огненный шар солнца неторопливо опускался за горизонт, будто художник, раскрасил небо вишнево-персиковые тона. Люди, как серые унылые тени, потерянно блуждали по улицам. Уставшие от изнурительной работы, они спешили домой, в горячую ванну с мыльной пеной и гелем для душа с лёгким запахом медового печенья. Город медленно засыпал, обнимая тёмными лапами уютные кофейни и магазины. Токио лучше всего виден с крыши её дома, Киригири всегда знала об этом и поэтому активно пользовалась сией привилегией. Одинокие вечера она поводила здесь с мелодичной минорной музыкой и расслабленной, но грустной ухмылкой на потрескавшихся губах. Ей нравился игривый ветер, путавшийся в лиловых волосах. Он создавал чувство чьего-то присутствия. Человека с холодными мягкими руками и тёплой, словно чашка утреннего кофе, душой. Отогревающей айсберги и освежающей безводные пустыни. — Быстрее, Кёко! — выкрикнула Селестия, распахнув дверь на крышу. Вид с неё просто восторгал, и Люденберг тихо ахнула. Будучи тонким эстетом, темноволосая была просто восхищена. Она глубоко вдохнула, и лёгкие заполнил свежий морозный воздух. Странное чувство. Из-за двери показалась Киригири, явно не пребывающая в сильном восторге. Она подошла к Селестии, которая, кажется, застыла от изумления. Поправила растрёпанные от ветра фиалковые волосы и глянула на Люденберг. Аристократический профиль, тонкие черты лица. Еле заметная улыбка тронула потрескавшиеся губы Кёко. Она мельком зыркнула на тонкие изящные руки Селестии. Как хотелось дотронуться до них, почувствовать то ли колючий холод, то ли мягкое приятное тепло, сжать так сильно, как только сможет. Лишь бы быть рядом. Лишь бы слышать размеренное, спокойное дыхание. Раздумья вдруг прервались — Киригири почувствовала непривычный резкий запах и, нахмурившись, повернула голову на Люденберг. Та, зажав между двумя пальцами тонкую трубочку сигареты, медленно выпускала пепельный дым, который извивался словно гибкие змеи. Он поднимался к небу, бесследно исчезая и оставляя после себя лишь терпкий запах. Лицо темноволосой приобрело задумчивый, серьёзное выражение, будто бы сейчас Селестия и впрямь рассуждала насчёт человеческого существования. Затяжка, затем ещё одна, такая же неторопливая и умиротворённая. Темноволосая посмотрела на Кёко, которая заворожённо наблюдала за неспешно растворяющимся сигаретным дымом. — Будешь? — внезапно спросила Люденберг, протягивая Киригири почти пустую пачку. — М, нет, — покачала головой Кёко, едва скривившись. Сизый дым обволакивал тело как одеяло. — Я вообще не курю, — девушка неосознанно передёрнула плечами. Привычка. Люди так преданы своим привычкам. Будь-то вредные или полезные. Они так фанатично придерживаются их, порой не осознавая этого. Становятся заложником собственных принципов, хотя всё равно считают себя свободными и не от чего не зависимыми. Наивный обман разума. Обман самого себя. Селестия хмыкнула и вновь воззрилась на догорающую полоску огненного заката. Было в нём что-то притягивающее, захватывающее. Словно все тёплые краски вмиг собрались на одном большом небесном холсте. И, кажется, это тепло пробиралось под кожу, разгоняя кровь. Сигарета медленно тлела, и робкий огонёк угасал. Девушка бросила окурок под ноги и растоптала его подошвой кед. Киригири жадно проследила за каждым её движением, которые были легки, словно беспечный полёт изящных бабочек, наводящий на душу умиротворённое спокойствие. Темноволосая глянула на Кёко, которая потупленным взглядом смотрела в пол. Пальцы Киригири едва касались её. Они были холодными, как ледники в Арктике. От них веяло зимней морозностью. Так и хотелось их сжать и передать тепло по тонким проводкам заботы, переплести их пальцы. Выходит, обе хотели одного и того же? Весьма иронично. Люденберг потянулась к руке Кёко и слегка сжала её. Последняя удивлённо вздрогнула, а сердце затряслось с сумасшедшей силой. Тело накрыло лихорадочными мурашками, брови вскинулись. Девушка изумлённо посмотрела на Селестию, а потом на сцепленные руки. — Ты такая холодная, что вот-вот превратишься в ледяную глыбу. Я буду очень сожалеть, если так получится, — усмехнулась Люденберг, обратив на детектива взгляд, полный заботы и мечтательности. Всегда отчуждённая и отстранённая Селестия Люденберг сейчас беззаботно усмехалась и трепетно, чутко сжимает руку девушки, с которой познакомилась всего несколько недель назад. Совсем другая, живая и наполненная эмоциями и чувствами. Киригири Кёко — абсолютная противоположность темноволосой. Спокойная и рассудительная, она редко даёт поводы радости или грусти, а лицо сохраняет серьёзный, вдумчивый вид. Не может согреть, но хочет тепла. Они такие разные, но так одинаковы. Обе любят крепкий чай на завтрак, любят классическую музыку в дождливые будни. Ненавидят громкие компании и молочный шоколад предпочитают горькому. Темноволосая девушка прошла к краю крыши и глубоко вздохнула. Воздух с примесью пыли нещадно бил в лицо порывами. Киригири скептически нахмурилась. — Всё нормально? — дрожащим голосом спросила она, подойдя чуть ближе. — Иди ко мне. — Что? — озадаченно переспросила Кёко, будто бы не расслышав чёткие слова. — Стань рядом со мной, я говорю, — повторила Селестия, вздохнув. Киригири тихо подошла, неловко мявшись и смотря в спину темноволосой. Спустя секунду размышлений она всё-таки стала, поравнявшись с Люденберг. Сердце стучало то ли от страха, накатывающего волнами, то ли от волнения. — Знаешь, Кёко, ты напоминаешь мне фиалки кровавого цвета, — невзначай выпалила Селестия, мечтательно разглядывая потухающий огонь заката. — Нежные и беспечные, цветущие раз и навсегда. Они пытаются дарить счастье, даже несмотря на то, что существуют изящные орхидеи и величественные розы, которые в тысячу раз превосходят какие-то сиреневые цветки в глиняном горшочке. Страдания и внутренние терзания невольно окрасили их в цвет крови. — Цвет крови? — непонимающе переспросила Кёко, сощурившись и недоуменно посмотрев на Селестию. К горлу начал подступать ком, а пальцы — лихорадочно подрагивать. — Тот, что стал цветом твоих шрамов на руках, — спокойно пояснила Люденберг. В глазах Кёко потемнело. Откуда она знает об этом? Киригири резко схватилась за руку Селестии, держась за неё так, словно, отпустив, она упадёт в бездонную пропасть из собственной лжи. — Зачем? Зачем ты это делаешь? — Я... я, — замялась Кёко, опустив взгляд, — мне больно, Селестия, — призналась она и почувствовала, как темноволосая сжимает её ладонь в ответ. — Отчего? Тебя что-то волнует? Послышался отрывистый вздох Киригири. — В общем, когда ты ещё не появилась в моей жизни, я была одиноким человеком, — начала Кёко, чувствуя, как ком подступает к горлу, а на глаза наворачиваются слёзы, — я была чем-то вроде серой тени среди ярких людей. Я была дождливым днём среди солнечных и жарких. Я была одна, всегда наедине с самой собой. Всегда думала, что справляюсь с одиночеством, могу его контролировать. Но в один из дней, вернувшись домой, я не выдержала. Будто все эмоции, которые томились в моей душе, вдруг прорвались сквозь оболочку человеческого тела. Тогда я впервые раз коснулась омерзительного металлического лезвия. И знаешь, истекая кровью, я не почувствовала ровным счётом ничего. Пустота. Душевную боль заглушила физическая. Именно с того дня я стала полагать, что лезвие у тонких запястий — решение всех проблем, избавление от лишних чувств. Наивная, — с усмешкой выплюнула Кёко. Девушка ощутила, как фарфоровая рука медленно ложиться на дрожащее плечо, как Селестия трепетно, с замиранием сердца прижимает её к себе и шепчет: — Ты не одна, Кёко Киригири, у тебя есть я.