Мунсу и белый кролик

      — Ливета, пойми уже наконец, — кролик зачем-то снова решает лишить себя рассудка, посмотрев на койку, но отвертеться он от этого никак не может. В его мутном слезном взгляде лишь мучение и страх. Он успел возненавидеть весь мир, разочароваться в чем угодно, но оставить надежду на спасение своего любимого он никогда бы не смог. — Я сделаю всё для того, чтобы его спасти и мне плевать на последствия, даже если его жизнь стоит моей!!!       Твёрдый, но такой разбитый голос отчаяния, врезался в холодные сырые стены палаты, в которой они находились, так там и оставшись. Голова пошла кругом, но Тэхен не чувствовал, что отключается. Он видел, как после его крика в палате началась беготня ворвавшихся медработников, сбежавшихся на шум; он слышал голос Ливеты мелодичный, посаженный, что давал распоряжение всему персоналу. Тэхен чувствовал, как его укладывают рядом с Мунсу, всё в той же палате, слышал звук пикающих приборов. Он видел, как заполняется отведенная в его вену трубка и чувствовал биение своего собственного сердца при виде него.       Мунсу лежал рядом; по его венам уже расползался этот крысиный яд, оставлявший за собой тёмные чернильные узоры, а на груди из-за жара всё еще была испарина. Но в целом, складывалось впечатление, что мужчина просто спит. Тэхен готов был все отдать, чтобы это было именно так: сон, который просто вскоре закончится. Мунсу бы крепко зажмурился, как бывает перед самым рассветом, когда на еще спящее лицо попадает луч света, сжал бы губы и тихо притянул бы его к себе, понемногу освобождая взгляд от пелены сновидений прошедшей ночи. Тэхен помнит, как он смотрит. Так, что белый влюблённый загнанный в ловушку кролик забывал как дышать. Глупый кролик — ну, а охотник просто мазохист…       По бледной щеке в полупустой палате катится одинокая слеза прямо на больничную простынь. Гул и шум приборов не умолкал ни на минуту, но и с ним находиться в этой комнате было тихо, пусто, страшно, а все из-за неизвестности, продолжится ли это все завтра.       Тихий, протяжный, звенящий писк приборов выводит сознание из полудремы, в которой мужчина пробыл по меньшей мере три дня. И ладно бы, будь это просто сон, но увы, практически кома.       Веки, налитые чужой кровью, дрогнули, открывая свою завесу стеклянным тёмным глазам. Вся палата, погруженная в утренний рассеянный свет, гудела от тишины, закладывало уши, вызывая приступ тошноты. Последнее, что Мунсу помнил, это то, как его обдувал прохладный ветер морозной ночи, как его любимый кролик просил остановиться и как сердце бешено забилось, отправленное крысиным ядом. Неужели, он умер?       Глаза скользят по тёмному потолку, на стены, грядушку палаточной койки и туда, где на его ладони покоится тёмная макушка. Это Тэхен — его любимый, его самый родной человек, его мальчик, вытерпевший столько боли, спит в его большой ладони, пока на подрагивающих мокрых ресницах покоятся лучи утренней зари.       — Тэ-хен-а, — глухо шепчет старший, не в силах пошевелить и пальцем той руки, — Тэ, малыш…       Кролик, переживший столько бессонных ночей, столько мучений; уже привыкший к тому, что первым кто его последние несколько дней и будит, так это Ливета, теперь и вовсе не хотел раскрывать глаза. Каждый день это невероятная борьба над собой, над теми мыслями что коршунами вьют прямо у его сердца так и норовя клюнуть больнее. Но Ким старался им не сдаваться. И хоть от столь большой потери крови, которую он отдал на анализ, его голова кружилась, даже пока он спал, он все равно ждал и верил, что эти муки не напрасны, что Мунсу к нему вернется и он увидит еще раз его чудесную улыбку. Ну мечты хоть иногда сбываются?       Темные, ещё влажные от слез ресницы на уставшем бледном лице дрогнули, почувствовав тихую вибрацию такого же ослабшего голоса, показавшегося ему таким знакомым и родным. Тэхен ещё в полной мере не осознавал, что происходит; ему начало казаться, что он бредит от того, насколько скучает, но затем он открыл глаза.       — Мунсу… — имя рвалось произнестись не из губ, а из сердца. Ким всё ещё думал, что он спит. Каждый раз подходя к его больничной койке, он подолгу смотрел на его серое, почти безжизненное лицо, шрамы, закрытые веки. Сейчас они были открыты и темные омуты глаз снова зачаровывали его, на когда-то серых щеках появился румянец, а губы снова пытались произнести его имя. Сон резко отступил, сменяясь резким желанием коснуться их, коснуться этих щек, глаз, так трепетно и осторожно, словно боясь того, что все-таки это иллюзия, даже такая светлая, и она исчезнет. Но нет. Родные глаза напротив так и смотрели на него, не в силах ничего передать словами, пока белые холодные пальцы кролика нежно касались его лица тоже в нерешительности того, что все это происходит, но сердце уже все осознало и из глаз снова полились слезы.       — Я так ждал тебя… Мунсу… Ты правда со мной?       — Да, малыш, я здесь, я рядом, — с большим трудом Чон тянется ладонью, чтобы прикоснуться к уставшему и беспокойному лицу своего любимого, дать понять, что он жив, что он его не оставит, что он не оставит тех, кто теплится внутри кролика, ожидая своего дня. — Меня заразила крыса, в тот день, когда мы отбивались от Арахнидов. Я помню, что все закончилось, но сейчас, меня всё ещё не покидает странное ощущение, что мы все-таки не смогли выйти из воды сухими…       Мужчина морщится, пытаясь приподнять голову, на что Тэхен сразу срывается и укладывает его обратно.       — Сколько прошло времени с тех пор, как я потерял сознание? Где Ливета и Хопер, с ними в все в порядке?       — Все хорошо, они в полном порядке, не переживай.       Кролик, как может, успокаивает, тепло улыбаясь тому, как быстро охотник приходит в себя, и, конечно же, своему счастью, что он сейчас с ним, живой. Он медленно поднимается с пола на стул рядом, прикрывая, только разве что, свою руку повязкой. Конечно от пытливого взора Мунсу этот жест не мог укрыться, на что Тэхен вновь молча и грустно улыбается.       — Ты очень долго не приходил в себя. Три дня если быть точным. И так как мы не знали какой дозировки будет достаточно, Ливете приходилось снова искать ответ в моей крови, — отвернувшись на секунду, в руках у него через мгновение оказался бесцветный пакет переработанной крови, — представляешь, это и есть мутаген? С помощью него мне удалось вернуть тебя и… Скоро узнаешь, кто еще поднялся на ноги.       Мунсу не могли не зацепить сказанные кроликом слова, однако, он решил больше ничего не спрашивать о том дне, когда они потеряли столько людей из-за проклятого вируса.       — И что теперь? Арахнидам был дан отпор, лагерь разрушен, сотни людей пострадали, и нет никакой гарантии, что крысы не вернуться по следам спор. — Мунсу на секунду опускает взыскующий взгляд на свои ватные руки, израненные и покрытые рубцами, — Я очень рад, что ты жив, что жив наш малыш, и что вы в порядке. Но теперь, Тэхен, ты же понимаешь, — мужчина говорит чуть тише, — что все будут надеяться на нас, на тебя и Хопера?       Окунаться в мысли об этом кролику совсем не хотелось, тем более когда недавно так громко содрогнулась осевшим пеплом земля под ногами из-за ухода их главы Брэнды. Лагерь, и сам Тэхен, еще не успел свыкнуться с их нынешним положением, потому как последние дни он думал совсем не о том. Кролик впервые думал не о благосостоянии лагеря, он просто-напросто пропал, и Мунсу сейчас ему напомнил об этом.       — Прощание с Брэндой еще не состоялось, сейчас лагерь наиболее уязвим. Им некому управлять, — Тэхен знал, что еще дольше затягиваться это не может, люди и сейчас готовы устроить бунт, напуганные тем, что не знают, что делать. Ким тоже не знает или боится сам себе признаться в том, что действий ждут именно от него, ведь все-таки стать таким главой, каким когда-то был Брэнда, у него не получится. — Я мало бывал в зале советов, но знаю, что Юн после госпиталя туда заглядывал. Кажется, он спорил с Хопером. Я просто не мог на это смотреть, я был сломан и сейчас… Не знаю, готов ли я туда вернуться.       Широкая мужская ладонь спешно касается опущенного подбородка, когда Чон ловит нотки страха в голосе любимого кролика.       — Тэхен, не сомневайся в себе, ни на минуту. Пускай ты и был капитаном бегунов, принимал решения, касающиеся только твоей команды, но в самую трудную минуту, не ты ли взял всю ответственность на себя? Когда Цикадам некого было слушать, когда они отчаялись, не ты ли дал им надежду? В тебе гораздо больше смелости и силы, чем ты думаешь… — Большой палец разглаживает уголок рта, пока собственные губы слегка приоткрыты, чтобы сказать что-то еще.       Тэхен всегда отрицал какую-либо помощь, он считал слабостью скатиться до каких либо чувств ведь они всегда ему мешали, но, что как не эти чувства сейчас помогают ему не увязнуть в собственноручно созданной трясине, не утонуть там с головой. И без них разве можно быть человеком, пускай и таким как он — выжившим. Точно нет. И пока Мунсу единственный кто рушит его предубеждения, возводя на их место то, что действительно так долго ото всех прятал кролик — себя самого.       — Я лишь делал то, что должен, но пост главы… Мне всегда казалось, лишь Брэнда его достоин. Он был мудрым, ответственным, и уж точно не таким вспыльчивым как я…       — В любом случае, нам нужно принять решение относительно судьбы лагеря и его жителей. Мое мнение, о том, что достойнее тебя явно не будет претендентов, неизменно. Я жил в лагере, я знал его структуру и управленцев, и, Тэхен, — мужчина выдерживает паузу, собирая по осколкам воспоминания о той жизни, — я уверен, что ты справишься.       И если бы только охотник знал, как кролик благодарен, когда сам сейчас он столь уязвим после стольких битв если и не с мутантами и людьми, там за стеной, то по крайней мере с самим собой. Наверное, правду говорили еще тогда все мыслители и философы прошедших лет: главный враг тот, кто может погубить все — ты сам. Так оно и есть, просто почему-то жизнью заложено, что каждый раз человеку нужно в этом убеждаться снова и снова. Не зря же жизнь — цикличный процесс. Тэхен это точно знает, не зря…       Прошла по крайней мере еще неделя, пока всеми заключениями доктора Ливеты, Чон мог покинуть госпиталь. Тэхен к тому времени почти свыкся с тем, что он стал главным обсуждаемым лицом во всем поселении, после Брэнды, конечно. Слухи о его мутации и врождённом иммунитете, после событий в госпитале, были слышны в каждом уголке, в каждом шёпоте у него за спиной, выклике, то ли восторга, то ли страха. Ким боялся именно этого, поэтому появлялся на публике очень редко. Для него это не было поводом для гордости, ведь теперь он точно был белым пятном в этой истории, связанной с вирусом. Одного он не мог заметить, что направленные на него взоры были взоры надежды. Надежды на лучшую жизнь. Разве мог он им это дать?       — Наверное, я все-таки был глупцом, раз не мог понять, как важно оставаться в ладу с самим собой, не так ли Брэнда? — Смотря вслед уходящему за горизонт солнце, Ким грустно улыбался, вспоминая былые года процветания его лагеря. Процветания Брэнды. Стоя на могиле своего давнего друга, он мог окунуться в воспоминания былых лет, когда все еще казалось таким простым и ясным. — Я в большом долгу перед тобой. Прости, что хранил тайны от тебя, но я не знал, кому доверять… — Тэхен усмехнулся и улыбка наконец озарило его лицо. — Думал, что стану подопытным кроликом, не иначе…

***

      Утром, когда еще уставшая деревня Цикад, тяжело дышавшая от ран минувшей битвы, не проснулась, охотник отправился на привычный, теперь уже, ему обход. Эта необходимость появилась сама собой; Мунсу был готов каждый день вставать на рассвете и покидать кровать, только бы быть уверенным, что для него и его деревни утро точно наступит.       Ровным шагом, направляясь вдоль поросшей на черной смоляной земле полыни, мужчина напряженно смотрел вдаль, разглядывая детали сумеречных окрестностей деревни. В голове то и дело ютилась беспокойная мысль о том, что Арахниды точно не отступились, хоть и прошло больше месяца, а просто затаились и ждут. Несмотря на то, что Баксли больше не возглавлял отряд бегунов пауков, мерзкий фантом его присутствия словно всегда бродил по пятам за Мунсу, пытаясь напомнить о себе. Мужчина обогнул два высоких дерева и остановился, прислушиваясь к шуршащей на ветру листве. Вот и ему было бы так спокойно, как этому рассвету, восходящему над уничтоженным вирусом миром.       Только вот недолго он мог вот так стоять, вслушиваясь в безропотный шепот листвы. Где-то за спиной загудела толпа бегущих, подгоняемых тонким, но таким строгим голосом. Мунсу сразу понял, что это Хопер и новый отряд бегунов, которых стало на порядок больше, после минувшей войны. Раздетые по пояс, молодые парни колонной тянулись от края горизонта, погоняемые тем же самым криком, который совсем недавно звучал навзрыд.       Хопер потерял не только главу деревни, лучшего друга, он потерял Баксли, а вместе с ним и часть себя, которая почему-то верила в него. Хопер знал, что то дитя, что он носит под сердцем однажды точно задаст вопрос о нем, и что ему снова придется душиться слезами по тому, кто его даже не любил.       Чем ближе и ярче становился его боевой голосок, тем тревожнее Мунсу становилось. Но он стоял между двумя тополями, ждал, пока Хопер сам его заметит, и точно остановится, чтобы поговорить.