Альдерамин

Ему всегда хотелось думать, что он в чем-то особенный. Что вот есть в нем какое-то яркое качество, способное затмить других людей. Открыть новые горизонты, помочь достичь небывалых вершин. Почувствовать себя чем-то большим. Человек, конечно, очень сложная конструкция. Тысячи лет эволюции, годы и десятилетия опыта, мясные связки упругих мышц на костях. Мозг. Сердце. Гипотетическая душа. Качества. Качества. Качества. Хотелось обладать каким-то особенным качеством. Преимуществом, возможностью, силой — что-то из разряда фантазий и фантастики. Хотя, необязательно. Может быть, ему хотелось иметь при себе что-нибудь попроще. Просто, чтобы… Компенсировать свою человечность. Свой ничтожный, незначительный размер в сравнении со звездами, которым так легко присваивать разные прекрасные качества. Потому что Дрим… Достаточно поверхностно с ними знаком. Он всегда лишь смотрел, наблюдал, анализировал, строил гипотезы, но никогда не мог прикоснуться. Дотянуться до небес, бескрайних, бесконечных, идеальных небес, чтобы попытаться отыскать среди них хотя частичку себя. И отпустить это тяжелое чувство тоски. Тоски по людям, которые никогда на него не посмотрят. Тоски по людям, которых он никогда не достигнет. Тоски по качествам, которые он никогда не приобретёт. Тоски по чему-то настолько прекрасному, что даже осознать страшно. Красота над ним. Красота вокруг. И он так, так, так… Безумно, бездумно ничтожен, мал, крохотен, человечен- Это просто не его. Это просто не его, эти космические характеристики и данные, которыми позволено лишь восхищаться. Он сам выделил себе эту социальную роль. Эту позицию, эту профессию — безмолвный, бессильный, несчастно влюбленный наблюдатель. Страдалец, вечно обреченный на прекрасную боль. Идеализированную им самим же. Чтобы пережить очередной день. Чтобы в итоге вернуться на свой пост, занять его, улыбнуться. Замкнуть круг. Распасться. Столкнуться вновь. Улыбнуться. Замкнуть круг. В каждом человеке теплятся атомы давно погибших звезд. Если их часть есть внутри него, значит ли это, что Дрим имеет призрачный шанс… Хотя бы понадеяться достигнуть этого космического совершенства? Абсолютного, прекрасного вакуума вокруг? Который его непременно убьет. Убьет совершенно идеально. Может быть, именно та маленькая, незначительная часть внутри, может быть именно она поможет показать хотя бы самому себе, что… Не все еще потеряно. Что Дрим… Почти такой же. Что у него… Есть та самая, желанная возможность. Вероятность, не приближенная к нулю. Хотя бы одной тысячной. Одной миллионной. Одной. Деление, сдвиг, возможность, мечта. В нем те же атомы. В нем те же молекулы. В нем есть связь, у них есть связь, у него есть что-то, способное связать их запястья до жестокости слабо, но связать. Сломать галактики, силу притяжения, радиацию и гравитацию, приблизить человека к невозможному открытию через себя, через свою суть, через ничтожно маленькую вероятность в груди. Которая… Ничего не весит. И практически ничего не стоит. Так слаба. Так слаба. Их связь, их свЯяЯзь, она таАаАк слаба. Она тАаАк глупа. Она ТаАаК малодушна. Так болит. Неосязаемая, она ноет и трепещет, она просит и канючит, она тянется к звездам, и создает из их газового лица нечто туманно-прекрасное. Нечто особенное. Нечто идеальное. Нечто… Любимое. До кончиков. Иногда ему кажется, будто бы в каждого человека насильно впихнули эти звездные атомы, которые так отчаянно тянутся к своим собратьям на небесах. И видят в них ту самую, безупречную особенность, которой ему когда-то хотелось обладать. Которую ему все еще хочется иметь при себе. Которая хочет развиться внутри, просто слишком слаба и человечна. Ее кости сковали, мышцы задушили, кровь затопила зрение. Осталось только чувство прекрасного где-то поблизости. Которое разрывает на части. Ему всегда хотелось во что-то верить. Чем-то обладать, во что-то уверовать. Глупые мечты. Детские надежды. Бог. Любовь. Разумная жизнь за пределами Земли. Человечность. Звезды. Верит ли Дрим в любовь? Раз он ее проживает, чувствует — верит ли в это чувство? Или просто вынужден испытывать? Просто вынужден смириться, раз она существует в его системе координат? Может быть, нужно сдвинуть пару точек, кривая бы приняла другое значение, идеализация займет адекватные цифры, боль… Отступит. Три оборота до щелчка его отпустят, потому что ужасно болезненны. Осознание, насколько сильно, насколько долго, насколько тщательно он лелеял мечту, он создавал идею в своей голове, он боялся, он чтил, он верил, он умирал и разбивал колени- Осознать для себя еще раз, что вся эта многолетняя слежка за далекой Альдерамин, далекой и яркой красоте где-то там, за стеклом телескопа — это просто больная влюбленность в его голове. Жестокая идеализация человека, человека, человека, человека, не божественной сущности, а такого же человека. Принять для себя, что все это время ошибался, просто смотря на лампу в соседней комнате. Просто пытаясь скрыть чувство за увлечением космосом. Звезды его не видят. Это плюс. Звезды его не видят. Это ужасный минус.

---

Что он вообще может? В потрепанной кочерыжке избитого мыслями разума, когда пальцы переживают каждую эмоцию, а сердце колотится от бреда совершенного. От бреда и несовершенного, до сущего тремора в ресницах. Мысли искрят, загораются, мозг горит и тлеет до бессмысленного пепла. Отвлекся. Для чего он живет? Где грань между жизнью и существованием? Какой смысл романтизировать свою действительность, вносить в нее краски, цвета, эмоции, чувства, если можно спокойно двигаться по течению? Зачем что-то из себя представлять, если проще — как все? Если он ничем не отличается от массы, от массы таких же кочерыжек с рефлексией на лбу. С очевидной философией, банальными изречениями и стремлением нажраться. Выжраться, подняться выше, вышевышевыше и голодными глазами выгрызать себе дорогу к Солнцу, которое даже не греет. Которые светит, светит, но лживо улыбается и обесценивает все заслуги. Которое манит позолоченным пальцем, манит богатыми одеждами и бесконечным космосом, но даже не вращается. Это он вращается. По орбите. Вокруг, кругом, кругом, кругом, голова кругом и не сместить влево. Не сместить вправо — нужен толчок. Нужна черная дыра, способная поменять движение, нарушить законы, сломать рефлексию как у всех, и показать дорогу в настоящую бесконечность. К другой власти. Не золотой, не пожирающей. Открыть дорогу к собственной философии, к собственному пути. Сингулярности, которая пожирает его сердце. Отвлекся. Зачем что-то из себя представлять, если проще — как все? Зачем? Ради бесконечности? А кто ее вообще видел? Отвлекся. Самое болезненное открытие любого ученого? Изобретателя? Творца? Обычного человека? Влюбленного? Разочарование в объекте исследования. Разочарование в труде всей своей жизни, разочарование в картине и пьесе, фальшь нот и несоответствие качеств. Несоответствие тз, заданным характеристикам и собственным ожиданиям. Ожиданиям, которые он осознанно и неосознанно взращивает. Которые он кормит, вспоминает, придумывает новые, и даже не может избавиться от идеализированных. Не может, потому что продолжает их лепить из радужных картинок в своей голове. Потому что Дрим постоянно на что-то надеется, и не может отрубить себе доступ к своей же глупой башке. К своей человеческой натуре, которая построена на тупом инстинкте. Всем хочется воспринимать его как нечто большее. Что-то возвышенное и недоступное животным. Что-то чистое, что-то идеальное, что-то совершенное. Совершенство. Совершенство чувств, эмоций, потребностей. Совершенство его любви, потому что она не может быть больной. Она же такая чистая. Она же такая хорошая. Она же совершенна и направлена к вселенной, что так бесконечна и загадочна. Она направлена к вселенной, которая так невзначай жрет его жизнь день за днем. Отрубает пальцы его чувствам, и заглатывает один за другим. Джордж измазывается кетчупом и облизывается. Вселенная облизывается тоже. Совершенство. Можно ли его критиковать? Можно ли в нем сомневаться? Оно ведь так совершенно, но так инстинктивно. Может ли что-то совершенное происходить из чего-то настолько неидеального? Может ли идеал содержать в себе ошибки? Совершенство. Инстинкты. Любовь. И любовь тоже. Субъективность. Субъективность — не все найдут красоту в звездах. Кто-то вообще на небо не смотрит. Кто-то роется носом в земле, и находит там прекрасные желуди. Кто-то копает шахты. Кто-то проводит всю жизнь за компьютером. Кто-то находит идеал в подводном мире, кому-то нравится биология. И каждый это по-настоящему любит. И каждый это по-своему идеализирует. И каждый по-своему обжигается. Каждый обжигается, но как будто бы только Дрим горит. Потому что все еще чуть-чуть надеется, что сможет дотянуться до небес. А они ему все еще не принадлежат. Отвлекся. Они ему никогда, никогда не смогли бы достаться в эгоистичное владение, к которому он каждый день стремился и протягивал сожжённые в прах пальцы. Радиация проела кости. Они никогда, никогда не хотели ему принадлежать, но Дриму слишком этого хочется. Дриму слишком сильно этого хотелось. Настолько сильно, что это начинает действовать на подсознание. Кажется, словно он понемногу сходит с ума. Съезжает со своей человеческой орбиты куда-то в бесконечную пустоту. И тонет. Дрим тонет. Дрим тонет. В вакууме вокруг, словно в воде. Никакого воздуха. И продолжает видеть в этом что-то романтически-милое. Приятно-терпимое. Идеально-смиренное. Разве… Разве он не сможет с этим справиться? Это просто промежуток между временной акцией. Это просто такой день. Это пройдет. Это ничего не значит. Это ничего для него не значит, ведь так? Он сможет потерпеть. Дрим сможет подождать еще. Дрим будет ждать, пока не состарится. Пока их галактики не соединятся в одну, и его звезда не заметит такого маленького, такого восторженного, такого любящего человека, который все это время ей восхищался. Не может упустить. Просто сейчас… Она так далеко. Соседняя комната — слишком. Недостаточно близко. Нужно ближе. Нужно ярче. Нужно чуть больше терпения. Нужно просто, может быть, поверить снова. Может быть, достать телескоп на веранду, может быть, проводить больше времени, может быть, отправлять больше сигналов, может быть… Просто. Как-то. Дождаться. Сквозь время, которое сотрет жизнь вокруг. Сквозь гравитацию, которая прижимает его ноги к земле. Сквозь пространство, сковывающее движение. Сквозь расстояние, которого так много. Сквозь время, гравитацию, расстояние и пространство, сотни световых лет… Дриму просто нужно дождаться, когда Альдерамин сольется с Солнечной системой, сольется с его галактикой, и наконец-то его заметит. Тогда. Тогда он, наверное, все ей расскажет. Он покажет все, что знает сам. Он готов рассыпаться, распасться, собраться снова, только бы прикоснуться, только бы дотронуться, только бы почувствовать взаимность, только бы она все поняла, только бы эта звезда была здесь. Рядом. Не имеет значения, сколько придется ждать. Сколько придется наблюдать за тем, как она счастливо светит. Как она раскрывается перед ним, пока Дрим сгорает от того, насколько же ее счастье причиняет ему боль. Насколько же ее любовь к другому астронавту, к другому человеку, к другому человеку несправедлива. Он же был здесь. Все это время, Дрим был здесь, Дрим оберегал, Дрим наблюдал, Дрим так-так-так сильно хотел, но, черт возьми, совершенно ничего не делал. Как он мог? Как он мог? Как он мог позволить себе хотя бы ничтожную попытку дотянуться до небес? Дотянуться до Джорджа, который так четко расчерчивает земную границу между ними. Даже не космическую. Грубую, отрезвляющую, вечную пощечину после временной акции. Хлесткая, она бьет так глубоко, так сильно, так тяжело и четко в цель, что всякая надежда пропадает. Вдруг, Дрим будет ждать, Дрим будет очень-очень-очень долго ждать, Дрим будет покупать самые мощные фильтры, новые телескопы, оборудует обсерваторию, Дрим сделает все свое человеческое, все свое возможное, использует и рассчитает время и вероятность, но это… Ничего не изменит? Вдруг, Дрим будет смотреть, Дрим будет ждать, Дрим будет любить, Дрим будет продолжать верить, Дрим будет здесь, он годами будет здесь, он всегда был здесь, он всегда ее ждал, он всегда его ждал, он всегда был так рядом, так чертовски далеко- Вдруг, Дрим потратит свою жизнь на то, чтобы дождаться Альдерамин, а она никогда-никогда не прилетит?

---

Все было большой ошибкой. Как говорил Эйнштейн: «Чтобы выигрывать, нужно прежде всего играть». Нужно преодолевать себя, действовать, действовать, решаться, мужаться, превозмогать боль и идти вперед. Двигаться дальше. Двигаться к звездам, невзирая на неудачные запуски ракет. Всегда можно построить новую. Всегда можно попытаться. Пытался ли он? Теоретик, который построил тысячу гипотез и планов, но так и не осуществил ни один? Пробовал ли он? Космонавт, струсивший перед космодромом и трусливо поджавший хвост, когда нужно было лишь решиться? Прав ли он? Человек, скорбящий о чем-то, чего гипотетически мог бы достичь, но сделавший так мало? Имеет ли он право? Имеет ли Дрим хоть какое-то моральное право на тоску? На эту горечь? На эту сингулярную боль, которая тянет к себе еще больше страданий из-за безумной гравитации за горизонтом событий. Он ведь просто человек. Людям свойственно ошибаться. Просчитываться. Сдаваться. Если он хочет приблизиться к звездам, нужно исключить вероятность проигрыша. Действовать только на победу. Работать на победу. Идти. Идти, а не ждать. Говорить, не молчать. Может быть, его услышат? Может быть, если Дрим пойдет и признается прямо сейчас, будет не слишком поздно? Может быть, сквозь тысячи световых лет, Альдерамин сможет его услышать. Может быть, пора перестать задавать себе бесконечное множество вопросов, прекратив эту очевидную отсрочку. Прекратив взращивать в себе дебильную надежду, что рано или поздно он пересилит себя и сломает разницу между ними. Сломает идеализацию, и начнет воспринимать Джорджа обычным человеком. Которым он, несомненно, является.

---

И небо его стало бесцветным. Огромное, темное, вечернее небо в одну секунду потеряло все свои краски. Все свои оттенки. До единого. До единого. До единого. До единого. До единого. До единого проблеска чего-то особенного. Кого-то особенного. Дрим пересек какую-то собственную черту. Границу, которую не должен был видеть прямо сейчас. Над собой. Когда погасло все до единого. Когда все разомкнулось внутри. До щелчка. До единого. Щелчка. Абсолютная прострация вокруг. Бескрайнее небо над ним. Земля под ногами. Шум в башке. Колющая боль в груди. Словно пытаются завести мотор, и вечно тормошат ключ в зажигании. Криво и неумело, Дрим хочет почувствовать себя лучше. Но снова и снова прокручивает в голове один и тот же момент. Пальцы подрагивают, «отвлеченное» чувство нервирует хрящи. Хрустят и выгибаются, когда медленно хватаются за волосы и сплетаются в одну целую греческую статую агонии. Только в ветровке и с капюшоном. Из плоти и крови, никакого белоснежного мрамора. Медь, сталь, олово, глина, песок — лепи из чего хочешь, если есть желание. Его создали из мяса. Кто же знал, что оно будет так болеть. Что ему будет так странно-плохо сейчас. Так невыразимо тошно от себя самого. Прошло два с чем-то года. Около того. Два года, десять месяцев, три дня. Если честно, Дрим только сейчас перестал считать. Потому что пустое время не имеет никакого значения. Потому что его пустые взгляды никогда не могли привести к чему-то большему. Потому что его любовь была обречена оставаться идеальной и безответной. Пока он ничего для нее не сделал. Пока он сделал недостаточно, сидел и игрался с вероятностями, к которым даже не приближался. Разбитое кем-то сердце вызывает боль. Ноющая и острая, она прекращается только с распадом обиды на человека. Его же сердце… Колется. Дергается, не может прекратить втыкать в себя все новые и новые прутья, бить по ключу и рвать в разные стороны. Потому что он разбил его сам. Смысл даже не в том, что Джордж с кем-то целуется. Не в том, что Джордж с кем-то встречается. Спит. Живет, обнимается, обсуждает вселенную и задает бессмысленные вопросы. Смысл в том, что все это он делает не с ним. Смысл в том, что Джордж очень счастлив, но без него. Без Дрима. Без Дрима, который засыпал с мыслью о том, как сделать этого человека счастливым. Какие новые фильтры докупить, что приготовить на ужин, что еще такого посредственного и человеческого он может сделать, чтобы заставить улыбнуться целую звезду. И сейчас. Сейчас, когда эта звезда сияет, сияет так, как никогда прежде, он… Конечно, очень рад. Конечно, он очень рад за Джорджа. Конечно, ему очень этого хотелось. Просто не так. Не так. Совсем не так. Совершенно не так. Совершенно несовершенная конструкция когда-то родилась вместе с ним, и внедрила во все естество атом эгоизма. Эгоизма, которому тоже хочется быть счастливым. Обладать, быть рядом, чувствовать, чувствовать, чувствовать, не бояться. Идти навстречу бешеной силе притяжения, притягивать самому. Верить в любовь. Верить в себя. Высший разум. Верить, что он… Тоже будет счастлив. Что ему… Тоже будет хорошо. Что ему… Просто станет легче сейчас. Он встанет со своего места, поднимет глаза, и ничего, черт побери, не почувствует. Никакого сожаления. Никакой тоски. Никакой идеальной любви. Абсолютное, пустое ничего. И бескрайнее, красочное небо вокруг. С миллиардами новых звезд, которые он не станет возводить в божества. И не станет ждать от них чего-то особенного. Слепая вера в чудо только что опустила Дрима на самое дно, вручив грубую и неотесанную веревку с мылом. Записку от руки, нож, камень на шее, горсть таблеток и абсолютную гравитационную аномалию, разрывающую на части. Его ладони пусты, но можно представить в них что угодно. Можно притвориться: он в полном порядке. Он может потерпеть. Он может сходить с ума и дальше, возводить для себя новые идеалы, новые качества, новые особенности, новые милые созвездия и галактики. «Ха-ха, какая милая родинка. Какая хорошая веснушка. Как мило он ест.» Он может. Конечно, почти три года спустя, Дрим может. Дрим может познакомиться с этим его парнем, Дрим может натянуть наушники повыше, Дрим может смотреть с ними футбол по вечерам, Дрим может понимающе уходить из дома и быть хорошим другом. Дрим может глотать колющую боль и улыбаться, закрывая глаза на осколки в своей душе. А еще… Дрим может всего этого не делать. И он будет в порядке. Он будет в полном порядке, когда разомкнет свое идеальное самоубийство. И спустит звезды с небес на Землю. Возможно, они будут вместе. Возможно, они будут счастливы вместе. Просто не сегодня. Не завтра. Не послезавтра. Не в этой Вселенной. Нигде. Никогда. И это нужно принять. Без звездных идеалов. На это потребуется время. Может, даже больше, чем до этого. Нужно постараться потратить его не впустую.