Альдерамин

Парты, компьютеры, пыль. Компьютеры, пыль, парты. Пыль, парты, компьютеры. Пыль, парты, мутные разговоры. До бесконечности. До конца рабочего дня, с протяженностью которого он почти смирился. Когда-то убеждал себя, что не будет работать в офисе. Что попадет в NASA, и все будет по-другому. Он реализует свои вселенские потребности, будет заниматься наукой на официальном уровне, родители будут гордо рассказывать всем своим знакомым о старшем сыне… Ну, все такое. Все такое, пока взрослая жизнь не сбросит на порог к пыльным партам, ксероксу и книгам в шкафу из Икеи. Должны обеспечивать досуг, но у всех есть телефоны. Просто собирают пыль. Просто грустно смотрят на него своими скучными названиями и типичными сюжетами. Даже не романтика. Даже не приключения, а что-то нужное для PR-менеджеров. Когда-то убеждал себя, что если чего-то очень хочешь, то это обязательно сбывается. Стараешься, учишься, ходишь на все подготовительные и имеешь неплохой GPA. Хорошие рекомендации от преподавателей, мечта на языке и блеск в глазах. Сейчас хочется горько усмехнуться, но мешает пыль на губах. И зачем нужно было рассуждать подле книжной полки? Он часто меняет место работы. Пытается найти что-то лучше, что-то интереснее и круче. Какое-то такое занятие, чтобы зацепило. Чтобы зудело в груди, и идти туда очень-очень хотелось. Так сильно хотелось, что сводит коленки от предвкушения. Хотел стать космонавтом. Не все мечты сбываются.

---

Реальность не жестокая, нужно лишь адекватно воспринимать ее выпады. Они обычные. Они спокойные. Нельзя болезненно реагировать на каждое происшествие, никаких нервов не хватит. Не стал космонавтом — станешь бухгалтером. Станешь адвокатом, станешь рядовым работником, может быть, даже начальником. Флористом, кассиром, официантом, программистом. Да, не космонавтом. Да, жизнь не заканчивается. Да. С небольшим, тяжелым вздохом. «Мне холодно» — иногда он слышит такие мысли. Такие дрожащие, мурашечные мысли. Осенние и до содрогания неприятные. Иногда ему очень холодно, но он не в силах согреться. Получается лишь слушать прохладные мысли. Короткие, чересчур тяжёлые вспышки льда в голове. Дела, которые ему нужно сделать. Тягостные вещи, к которым Дрим должен вернуться. Звезды, которых не досчитались. Ему непросто. В перерывах между молчаливыми завтраками, минутными взглядами и одинокими вечерами в своей комнате. За дверью, которая закрыта на три оборота до щелчка. Ему и нормально тоже. Жизнь не сосредоточена на невзаимной привязанности, на тяжёлых переживаниях и холодных мыслях. Загнанных, тяжёлых размышлениях в час ночи, когда наедине с самим собой. Холод — он не только внутри. Он ещё и снаружи, на осенних улицах. На пустых проспектах, на мёртвых листьях на пороге дома. Мокром телескопе, который так засрали грязные дожди. Убрал его ещё неделю назад. Запер у себя в комнате, перед этим тщательно протерев целой кучей специальных тряпок, хотя сгодились бы любые. Закрылся один. С телескопом, в который они больше не смотрят. С чувствами, которые давят. С мыслями, от которых холодно. С долгом: завтра на пыльную, скучную работу. На партах из Икеи, с дешевым ксероксом и досадным раздражением. Досадными действиями, досадной зарплаты. Досадных чисел, досадных бумаг и досадных чувств. Корочка льда на осенней луже. Корочка досады на свежей ране. Корочка на пальцах, тоска на руках, пока затаскиваешь свою любовь к себе в комнату. Когда закрываешься, но про себя шепчешь: в левом ящике. А в голове потрясная, потрясная, жестокая мысль. Мысль. Мысль: хочется, чтобы он услышал. Хочется, чтобы он зашел, чтобы он открыл, чтобы он нашел ключ и сделал себе копию. Чтобы он настоял, чтобы он тоже что-то исправил и помог с телескопом. Но прошла уже неделя, а Джордж так и ничего не заметил. Джордж не заметил, что телескопа больше нет. Джордж не заметил, что Дрима больше нет. Что они все меньше и меньше разговаривают, а ребра сводит от досады. От ревностной, грубой эмоции на грани. От любви, которой в их вселенной не существует. Которая проявилась совершенно случайно. Нужно стереть. Нужно вымыть, нужно отмыть. Тряпки в стирке. Ластик в офисе. Наверное, он только что нашел повод туда вернуться. Завтра. Послезавтра. Послепослезавтра. К пыли. К компьютерам. К партам. К старому ксероксу и книжной полке. К мечте, которую он похоронил в спокойной реальности. К мечтам, которые он каждый год хоронит. К детской непосредственности, которую больше не достичь. К телескопу, который занимает почти все место. К звездам, на которые больше не посмотришь. Испортил зрение, пока что-то искал в темноте. Может быть, свои мечты. Может быть, свои грезы. Может быть, последнюю горсть земли на их могиле, которую он так и не решился сбросить в пучину своего сожаления. Может быть, ему стоит лечь пораньше сегодня. Нужно вовремя успевать на работу. К партам. К спокойствию. К скуке, нудным делам и тупым поручениям. К пыльным разговорам, пыльным мыслям, тяжелой, загрызающей тоске. Наваливается, когда вокруг столько людей. Когда кажется, что он не один. Но Дрим один совершенно. Дрим совершенно один, и руки заняты механической клавиатурой, чтобы позволить себе душить собственное уныние. Собственную горечь снова на гранях, потому что телескоп не у него в комнате. Телескоп не у него в комнате, он даже не у него в доме. Он в сердце. Он там, он хочет, чтобы в него смотрели. Он хочет, чтобы его ценили. Он хочет, чтобы его заметили, чтобы им восхищались и хотели быть рядом. Проводили теплые, добрые вечера рядом и смотрели в него. Не сквозь, не насквозь, а в него. В сам механизм, в самую суть, в самую правду. К сожалению, он больше не нужен. К сожалению, он никогда не был «достаточно нужен», и поэтому Дрим один. Потому его руки на клавиатуре, чтобы не позволить себя душить. Чтобы отвлекаться, чтобы сетовать на спокойствие реальности и закрыть глаза на жестокость вселенной. На чувства, которых не должно было существовать в этом таймлайне. На чувства, которые разъедают его сингулярность и портят обшивку. На черную дыру, которая игнорируется почти садистки. На линзу его телескопа, для которой нужна дорогущая тряпка. Дорогущая тряпка, не способная впитать его разочарование и ревность. Его грезы, землю с могилы его грез, топь с могилы его мечты, тупую заевшую фразу: ты не стал космонавтом. Хотя, конечно, проблема вообще не в этом. Проблема не в том, что Дрим им не стал. Проблема в том, что Дрим и космонавтом был бы никому не нужен.

---

Всегда возвращается домой в одно время. Предварительно громко шаркает на пороге, роется в карманах куртки и тянет время. Тянет время, потому что домой идти не хочется. Потому что хочется быть космонавтом и улететь куда-нибудь подальше, где людей еще не знают. Где не знают их реальности, их спокойной и немного жестокой реальности. Где не знают его неудач, где нет его чувств и бесконечного самокопания. Где нет Джорджа и его веснушек. Где нет совсем ничего, но у него была бы возможность хоть что-то воздвигнуть и найти смысл. Обрести его. Обрести смысл в вещах, в которых его нет. В газовых шарах на небе, которые совсем не греют. Его ничего не греет. Холод — он не только внутри. Он ещё и снаружи, на осенних улицах. На пустых проспектах, на мёртвых листьях на пороге дома. Мокром телескопе, который так засрали грязные дожди. Замок. В доме отличается, он поворачивается 4 раза, и достаточно быстро. Быстрее, чем все остальные. Быстрее, чем три оборота в обратную сторону, до щелчка. Дрим спокойно нажимает на дверную ручку и аккуратно проскальзывает в неосвещенную прихожую. Каждый влажный звук, сотрясающий коридор, заставляет пожалеть о своем рождении минимум четыре раза. Сотню. Бесконечное множество сотен раз: какой-то блондин прижимает его вселенную к стене. Впивается кончиками пальцев в бедра Джорджа, пока шатен что-то неразборчиво мычит ему в губы. Поцелуй грязный. Наклоняет голову, большой палец ползет от бедра к краю футболки, ощупывает теплую кожу и- Джордж отстраняется. Прижимает влажный поцелуй к горлу, возвращается к челюсти, и мужчина на мгновение задерживает дыхание. Дрим не дышит вообще. Реальность, такая ебаная мразь, приземляется на него всем своим многотонным весом. Все падает. Звезды разбиваются в щепки, чёрный потолок гостиной рушится, немыслимые созвездия смешиваются в кучу побелки. Дыхание замирает. Все замирает, пока Дрим инстинктивно сжимает ключи в руках. В это так сложно поверить, это так сложно осознать- — Простите , — вырывается у него, ботинки шаркают по паркету, а свободная ладонь судорожно хватается за дверную ручку. За что ты извиняешься. Джордж вздрагивает. Джордж замирает, поворачивается к нему с такими широко-раскрытыми глазами, что это почти что-то дергает внутри: — Клэй… — тон такой сладкий, такой слабый, боже, разрушенный. — Клэй, — шепчет он, — я думал, ты вернёшься позже… Мужчина, прижимающий Джорджа к стене, медленно отстраняется. Подносит руку к глазам, отодвигая низкую челку — Дрим скользит по нему смазанным взглядом. Крупное, сильное телосложение, приятные черты лица. Хорошая, привлекательная внешность. Ему… Не за что его презирать. Ничего не внушает агрессии, ничего не внушает зависти- Он хорош. Он очень-очень хорош, и Дрим может понять, почему Джордж- Неважно. Мир внутри трескается. Так отчаянно, что это даже слышно. Слышно, как последняя надежда рушится: зачем он сюда пришёл. Почему в коридоре. Почему под его дверью. Почему. Руки дрожат. — Простите, — больше ничего не получается сказать. Одна заевшая фраза, заевшая пластинка на граммофоне его языка: шок выглядит именно так. Ощущается именно так. Мужчина скользит рукой по талии Джорджа, прижимая его к себе. Шатен тихо, смущенно ойкает и быстро поворачивается на спутника. Дрим невольно следит за этим мягким, таким правильным, таким родным движением, и что-то сглатывает. Взгляд. Полный нежности, покорности и чего-то такого атмосферного: Джордж никогда так на него не смотрел. Никогда. Космическое благословение. Человеческая отрешённость: он не должен этого видеть. Это все — не для него. — Хэй, не при нем же… — Джордж нежно улыбается, а внутри что-то режет. Режет. Все так быстро, все так стремительно. Вот так сразу, свалилось на него метеоритным дождём: не успел опомниться. Не успел разобраться, а сердце выбили из груди, разбив о плитку под ногами. Осколки больно скребут по нервам, вся грудь тоскливо сжимается — кулак с ключами лихорадочно дрожит. Теперь ясно, почему динозавры сдохли. Дрим сглатывает. Горло щемит. Стоит какой-то колючий ком, который не получается проглотить, как бы он не пытался. Вздыхает, осторожно, боясь лишних звуков; нажимает на ручку двери. А руки дрожат. — Зачем же в коридоре, — пытается шутить Дрим, пытается шуТИть, — вдруг кто-нибудь зайдёт? — губы растягиваются в улыбке; и он не может смотреть. Он не хочет смотреть, как чьи-то большие руки обхватывают за талию его вселенную. Его вселенную, которая ему не принадлежит. И никогда, никогда не будет. Дрим смеется. Он смеется чтобы не плакать, не выть, не кричать и не ругаться. Потому что смех — просто еще один способ дать выход своим эмоциям. Закрой глаза. Представь что-нибудь хорошее. Представь то, что у тебя никогда не отнимут. Джордж не отвечает, мечтательно запрокидывая голову, глядя на потолок: — Повесишь какой-нибудь плакат туда? — На потолок? — переспрашивает Дрим, тоже поднимая голову. — Ага. Может, карту звездного неба какую-нибудь. Что-то такое. — Нет карт таких размеров, — с сомнением отвечает Клэй, почесывая затылок. Выражая двойное сомнение. — Мы можем сделать, — Джордж улыбается. «Мы можем сделать», в переводе с Джорджовского обозначает: это сделаешь ты, а я буду ворчать, что мне не нравится. Собственно, именно так в их зале и появился чёрный потолок, ярко контрастирующий с белыми стенами. Джордж любил говорить о том, что видит какие-то свои созвездия в каждом непрокрашенном кусочке. В каждой белой точке — своя звезда. С новым, неизвестным ранее спектром светимости. Что-то еще круче, чем диктует пресловутая диаграмма Герцшпрунга — Рассела, известная в астрономии как диаграмма «цвет — светимость», отражает расположение различных групп звезд в соответствии с эволюцией звезды. Дрим задирает голову, скользя взглядом куда-то за Джорджа. За его парня, за их мутную позу. Туда, в зал, с белыми, небесными стенами, и черным, космическим потолком. Отчаянно пытаясь вспомнить хоть что-то хорошее, чтобы сохранить лицо. Сохранить самообладание, которое почти трескается. Он не может бороться с тем, кто так открыто говорит о своих чувствах. Он не может бороться с нежным «я люблю тебя» за его дверью. Он не может сопротивляться любви, которой так много, что она происходит прямо в коридоре их дома. Совсем без его участия. — Простите, — снова бормочет. Почему большая медведица так называется? Потому что Зевс полюбил женщину, на которой он не был женат. — Простите, — снова вырывается — смотреть не может. Смотреть не хочет: напоследок поднимает взгляд. На спутника даже не смотрит. Смотрит на Джорджа. На растерянного, чем-то испуганного Джорджа, в объятиях чужого человека. С растрёпанными волосами, влажными губами и задранной футболкой. Вспомни еще что-нибудь хорошее. Хотя бы что-нибудь, что ты можешь себе оставить. Назови мне хоть одну вещь, которая тебе действительно принадлежит. Про которую ты можешь спокойно сказать: мое. Это как удар под дых. Удар в солнечное сплетение — все гаснет. Все так потухает, что не получается сказать ничего больше. Лишь извинения: простите, что помешал. Простите, что нарушил. Простите, что вообще живу здесь. Тянет дверь на себя и выскакивает с бешеной скоростью. Захлопывает, закрывает и осторожно, неуверенно делает шаг вперед. На самом деле лишь капитулируя. Впервые за 3 года, 5 дней, 6 часов и 11 минут чувствуя, что в эту ночь он точно не вернётся. Пора заканчивать скверный, болезненный- Они целуются. Тянущий марафон- Господи, они целуются. Как прошло? Они… ОтЛиЧно.

---

Сердце ужасно колотится. Именно ужасно. Выбежал на улицу. Иногда дома оставаться совершенно бессмысленно. Запираться в своем дымном углу наедине с космическими чувствами под давлением разговоров за дверью. Влажных поцелуев за дверью, самого факта этих поцелуев и тянущей, давящей тоски внутри. Куда бы он не прятался — от себя никуда не деться. От памяти, от воспоминаний, от тяжести своей ноши и пессимизма где-то в груди: больно. Успокойся. Есть вещи, которые никак не изменишь, как бы ты не пытался. Абсолютная, жестокая истина. Абсолютная жестокая правда, с которой нужно жить. Руки трясутся. Из-за погоды дома, Дрима всегда так сильно тянет на улицу. На дикую, холодную улицу. Потому что его хлестнуло жестокой, отвратной, тяжелой атмосферой. По ребрам. По сердцу, в кровь, чтобы болела каждая клетка. Каждая мышца, каждый мускул сокращался в бессильной агонии. Успокойся. Ноги сами ведут в ближайший сквер, пиная подвернувшиеся камни. Они со свистом летят под колеса проезжающих мимо машин и недовольно проклинают — рассыпаются в пыль. К сожалению, в обычную. А руки дрожат. Ты живешь с ним по инерции или потому что сам хочешь? Он так сильно его любит. Бесконечно, безмерно, самоотверженно и очень, очень глупо. Руки дрожат, не в силах сдержать подступающие эмоции. Не в силах отогнать сиплые воспоминания от своего сердца- Почему оно так болит. В чем виноваты звезды? В чем виноваты эти чертовы звезды? В чем виноваты звезды, ради которых он дышит? Можно ли их в чем-то обвинять? Выдвигать требования, убиваться и так по-космически, бесконечно любить? Смотреть из своего телескопа, запираясь на три оборота в обратную сторону, до щелчка. Пускать бесчисленное множество спутников, чтобы разглядеть их еще ближе, еще лучше. Различать спектры их сияния, пытаясь определить температуру. Высчитывать, сколько осталось на них смотреть. Сколько им осталось жить. Любить, и любить так, чтобы дрожали коленки. Чтобы дрожало сердце: его опередили. Его опередили, а он ничего не может сделать. Так бессилен, что хочется выть. Клэю хочется выть, но он молчит. Прикусывает язык и почти физически запихивает боль куда-то подальше. Пытаясь быть таким сильным, таким космическим, что от этого еще больнее. Потому что он всего лишь человек. Человек с нереальными чувствами. Реальными, трясущимися руками. Эмоции сквозь дрожь. Разве он может что-то сделать со своим чувственным масштабом? Разве Клэй может позволить ему разрывать его на части? Разве он не может просто отпустить, просто отправить в путешествие до Сириуса? Наверное, нет. Потому что это значит, что ничего комического в нем больше не останется. А так хочется. Наверное, потому что это слишком страшно. Наверное, потому что он потеряет свою единственную возможность любоваться даже не его вселенной. Наверное, он просто жалкий трус. С эфемерной, невообразимой атмосферой за ребрами, разрывающей его на звездную пыль. На одинокой, холодной лавочке в их сквере. В который они уже несколько месяцев не ходят. Воспоминания о котором почти стерлись. Почти, но не совсем. Сидят за ребрами. Теперь ему почти понятно, почему динозавры сдохли. Почему они так трагично передохли, сгнили в земле, были закопаны заживо под тоннами, грудами камней и пепла. Задыхались, цеплялись когтистыми лапами за жизнь, бросая тоскливые взгляды на мутное небо с красными, кровоточащими облаками. Почему-то ему кажется, что в то время небосвод был именно таким. Может быть, динозавры сдохли, потому что их никто не любил? Потому что никто не смотрел на них мягкими взглядами, потому что никто не остановил их у самой двери, потому что никто и никогда не сказал им простого и человеческого, смазанного и нежного, чистого и искреннего слова? Может быть, динозавров не за что любить? Может быть, в этом чертовом городе ему больше некуда бежать? Может быть, от самого себя никуда не спрячешься? От старых парковых воспоминаний, от разговоров ни о чем и обо всем, от пыли в глазах и нытья в сердце — метеоритный дождь оставляет след. Взрывы сверхновых миллионы и миллиарды лет назад, события вчерашнего дня. Тонкие, почти неслышные прикосновения за дверью, которые так же ярко и точно режут по сердцу, в самую кровь, в самую сингулярность — затягивает до бесконечности. Вертится, крутится, вертится, крутится, тянетянетянет, пока не разорвет в клочья. Так много чувствует, но не имеет никакого права. Хочет счастья, но не может взять себя в руки. Принять, отпустить, не убегать и сидеть часами на тупых лавках, которые пропахли его прошлым. Его счастьем, прикосновения которого он так ждал и так боялся. Может ли быть, что динозавры смотрели на небо? Восхищались светилами, сгорали от любви? Мечтали, строили планы, верили во что-то там свое? И видели. Так много видели, так много восхищались, что просто-напросто не заметили что-то такое страшное и опасное. Что-то, что их убьет. Дрим не может быть в этом уверен. Но очень хочется. Очень хочется иметь хоть что-то, за что можно держаться. Собственные убеждения, собственное прошлое. Что-нибудь. У него ничего не осталось.

---

— Все ведь в порядке? — неуверенно спрашивает Джордж, останавливая его в дверях. Почти сразу, как он переступает порог дома этим же вечером. Возвращаясь в него физически, духовно оставаясь где-то там, за дверью. На холодной, дикой улице, которая постепенно становится ему роднее собственной комнаты. С динозаврами, странными мыслями, дикими мечтами и тупыми желаниями. — Почему ты тогда так сказал? — вместо ответа спрашивает Дрим. Мыслями снова в каких-то болезненных воспоминаниях. Хотя прекрасно знает. Прекрасно понимает, потому что знает, что такое трусость. Что такое страх перед лицом того, кто тебе нравится. Джордж открывает рот, но Дрим перебивает: — Почему назвал меня соседом? — А разве мы не соседи? — Разве мы не друзья? С какого момента люди начинают говорить о ком-то «друг»? После того, как пообщаются с ним какое-то время? Или обменяются контактами? Или после того, как у них появляются совместные фото? Что же это такое — «друг»? В каких они отношениях? Просто соседи? Соседи, которые часами смотрят на звезды и вместе готовят завтраки? Соседи, запертые под одной крышей? Соседи, чьи судьбы связаны общим увлечением? Соседи, атмосферой по ребрам? Джордж — просто сосед, которого хочется… Которого хочется? Шатен опускает глаза: — Я думал… Думал, что это очевидно. — Понял, — иронизирует Клэй. — Раз очевидно, то пояснений не требует. Ему больше не к чему придраться. Ему банально больше нечего сказать. У него нет никакой возможности выплеснуть накопившуюся горечь, кроме как бросаться вопросами, на которые он уже знает ответ. Бросаться вопросами, на которые Джордж ничего ему не ответит. — Почему ты упрекаешь меня? Наверное, я просто ревную. Я просто ревную, потому что ты мне не принадлежишь. Ты не мой, и никогда моим не станешь. Ты — что-то космическое. Ты — на орбите, на мкс. А я — здесь. На Земле, могу лишь смотреть, отчаянно надеясь, что ты заметишь меня со своей высоты. Спустишься с небес, протянешь мягкие руки, и я смогу к тебе прикоснуться. Хотя бы прикоснуться. Больше ничего не нужно. Больше ничего. Одно запрещенное прикосновение. Пылью в воздухе, по венам в кровь, дальшедальшедальше, пока не отпустит. Пока не начнется обратный отсчет: шесть, пять, четыре, три, два, один. К запуску не готов, отмените. — Я просто ревную, — они «честны» друг с другом. Они так «честны», тактактак честны, что это почти больно. — Ревную тебя. Для тебя это хоть что-нибудь значит? Тебе это хоть о чем-нибудь говорит? Воображение — оно безгранично. У него нет никаких ограничений, никакой четкой стены, за которую ты не заглянешь. Можно вообразить себе что угодно. Любую вещь, любую реальность: никто не может запретить тебе мечтать. Никто не сможет сказать твоим фантазиям — хватит. Секрет в том, чтобы не позволить воображению свести тебя с ума. — Меня? Ты? — Джордж усмехается. — Правда? Любовь — странное чувство. Очень сложное, не совсем понятное: состоит из множества подводных камней. Из метеоритного дождя препятствий, если воспринимать ее как что-то космическое. Из ночных «как прошло? отлично», из утренних «где был? бегал», из каждодневных «три раза в обратную сторону, до щелчка». Из ревности, недопониманий и многогранного, бесконечного восхищения. Из фантазий, которым не суждено никакое воплощение. Из фантазий, которые одновременно радуют и одновременно заставляют закрывать дверь на ключ. Пока не щелкнет. Из мыслей, которые просят спрятаться как можно дальше, сбежав на прохладную улицу. Из диалогов за дверью: «в чем же виноваты звезды?» Из ревности, которая прожигает мозги насквозь, уничтожая всякую рациональность. Развязывается язык. Собственноручно затянутый в тугой узел, чтобы не ляпнуть лишнего. — Почему? Чтобы не ответить настолько честно, насколько он на самом деле способен. Потому что мечтать — это очень больно. — Мы больше не смотрим на звезды, — тихо отвечает Дрим. Хотя причина совсем не в этом. Причина совсем не в звездах. Причина не в них, конечно, конечно- В чем виноваты звезды? Виноваты ли они, что он больше не хочет на них смотреть? — Да, — спустя время соглашается Джордж, — ты запер телескоп. Неделю назад, кажется. Может быть, даже больше. Неделя и один день. Один день и одна неделя. Восемь дней. Восемь дней. Зачем ты это считаешь? Когда он втягивает носом воздух, в нем парит невысказанное, тяжелое признание — оно давит на легкие. Оседает тяжелой пылью, и хочется выкашлять эти мысли: и заперся сам. Но по-другому… У него просто не получается. По-другому Дрим просто не умеет. И, честно говоря, по-другому он не хочет. — Так уж вышло. — Ты ведь мне его откроешь? — с улыбкой спрашивает Джордж, кладя руку ему на плечо, слегка сжимая ткань футболки. — Открою, — пожимает плечами Дрим, сбрасывая теплое прикосновение. — Как-нибудь потом. Прекрасно зная, что не сможет достать свой телескоп. Прекрасно осознавая, что есть вещи, через которые он не переступит. Прекрасно, отчаянно, почти дико, почти до нытья в груди. Детское, импульсивное желание. Жалкий, одинокий протест: не открою. Больше не покажу. Больше не хочу. Мое.

---

— Что ты чувствуешь, когда смотришь на звезды? — Восхищение. Что ты чувствуешь, когда смотришь на меня? Ты хоть что-нибудь, черт возьми, чувствуешь?

---

Клэй избегает его. Конечно, он немного избегает его. Совсем чуть-чуть. Как прием лекарства перед сном, когда уже чуть-чуть полегчало: кажется, что уже нет смысла. А потом болезнь накрывает с головой так сильно, что уже не оправишься. Клэй просиживает каждый чертов день на работе, даже когда у него выходной. Больше нет болезненно-тяжелых «временных акций», которые слегка успокаивают расшатанные нервы. У него больше ничего этого нет. Потому что есть вещи, которые никак не вернешь. Есть вещи, через которые не перешагнешь, которые не исправишь, которые не перемотаешь- Путешествия во времени невозможны. Можно искривить что угодно: пространство, материю, его бесконечные нервы, отношения с людьми, материальные объекты, жизнь повернуть на 360 градусов и вспять. А время — оно неподвластно. Придуманное людьми понятие, чтобы было чем измерять свою жизнь. Можно сделать абсолютно все, но он не вернется во временную акцию. Никогда. Никогда у него больше этого не будет. Теплых, тянущих, далеких временных акций. Приятных, болезненных, нежных прикосновений. Чтобы до: как прошло? отлично. У него этого БоЛЬшЕ НиКоГДА НЕ будеТ. Наверное, можно представить, что этого никогда и не было. Легче ли грезить о том, чего никогда не существовало? Больнее ли терять то, что получилось сжать в руках лишь единожды? Режет ли взгляд на звезды, которые каждый день прожигают роговицу? Если Клэй попробует сделать вид, что не любил: перестанет ли он? Конечно, нет. Конечно, нет. КоНеЧнО, нЕт. Но телескоп он… Не достанет.

---

— Ты счастлив? — тихо спрашивает Джордж. В один из таких спокойных дней, когда ничего странного или сверхъестественного не происходит. Когда все тепло и хорошо. Когда не приходится закрываться на три оборота до щелчка. В один из дней, когда Дрим пытается свыкнуться с мыслью, что все так, как есть. Как сложилось в их реальности, и он никак, никак не способен выбраться в другую. По правде говоря, он не чувствует себя счастливым. Вроде бы и нормально, живешь как-то, что-то делаешь, а потом так накатывает, так эта вся тленность накатывает, что хочется спрятаться. И не как обычно, не за тремя оборотами, а закрыться куда глубже. Уйти в пучину своего подсознания, где ты всегда сможешь найти поддержку, которой нет наяву. Где тебя всегда поймут, приласкают и дадут забытое чувство счастья. Забытое, потому что с возрастом запоминать такие моменты все сложнее. Кажется, что проблем так много, что ничего хорошего никогда и не было. Это не так, конечно. Конечно, были чудесные моменты. Конечно-конечно, он будет хранить их в своём сердце столько, сколько сможет. Только вот… Какой толк от этого счастливого, хорошего прошлого, если настоящее умело подставляет подножку, стоит попытаться его преодолеть, попытавшись добраться до такого же счастливого будущего? Стоит задуматься о том, чтобы открыть самый нереальный портал в другое измерение. Дрим опускает взгляд свои ладони. Большие, с длинными, чересчур вытянутыми пальцами и шершавыми подушечками — на изгибе кисти небольшая царапинка: на днях поранился. Ты счастлив? Смотря что ты имеешь в виду. Руки вроде бы такие большие, а ничего сделать не могут. Совсем-совсем. — Наверное, — продолжает рассматривать собственные пальцы, теряясь в размышлениях, когда раздвигает и сдвигает их, пытаясь сжать в безобидный кулак. — Не думал о счастье. Я уже давно о таком не думал. — А ты? — Я? — переспрашивает Джордж. — Я в порядке, — коротко отвечает. — Я спросил, счастлив ли ты. — Я в порядке, — повторяет Джордж. И Клэю очень хочется, чтобы он был счастлив. По-настоящему счастлив, действительно счастлив. Чтобы Джордж смеялся как раньше, не думая о вещах, с которыми ему не нужно сталкиваться. Ему просто очень-очень этого хочется. Ему просто очень-очень жаль, что это будет не с ним. Как же сильно ему жаль. КаК Же емУ ЖаЛЬ. И это, на самом деле, совсем не так уж и просто. — Мои ты топчешь грезы, — вздыхает Дрим. Мечтать — это так больно. — Что? — переспрашивает Джордж. — Ничего, — мягко улыбается и прячет руки в карманы толстовки. И думает, думает, думает. Ведь им же нравится одно и то же. Один спектр интересов, одна светимость, почти одно прошлое. Неразрывность, неконтролируемое притяжение. Так много, слишком много прошли вместе, чтобы сейчас сидеть вот тут и пытаться на мгновение вернуться во временные акции. Неужели их воспоминаний, их одних и тех же воспоминаний, их спектра светимости, их навсегда — этого недостаточно? Незначительно, несмотря на неразрывность? Неужели все прошлое не имеет никакого смысла? Неужели он все-таки не может его создать? Неужели все это — пустота, которую можно пропустить сквозь пальцы? Неужели не имеет значения? Неужели не имеет? Никакого… значения? Нет. Нет. Нет, ну конечно, имеет. Все так же важно. Все так же дорого. Просто Дрим — он не тот. Ну вот просто не тот. Вот просто так легко, вот так легко-легко. Просто не тот. Просто не с тем. Просто он — здесь, совсем как динозавр, а Джордж там — на небе. Просто он и не счастлив даже. И не счастлив, наблюдая за чужим. И вообще все не очень легко как-то. Все хаотично, все неправильно, все вертится, крутится, а руки такие большие и ничего не могут сделать. Ничего не можется, ничего не получается. Ни повернуть время вспять, ни искривить материю и пространство, исправить их прошлое — это не поможет. И будь у них хоть тонна общих интересов — это бесполезно. Это все ничтожно и не имеет никакого смысла. И смысл даже не найдешь, если человек тебя просто не любит. Он и космонавтом был бы никому не нужен. Если Джордж его просто не любит — это не делает его хуже. Просто Дрима просто ломает. Просто Дрима крутит, вертит, крутит, вертит, выворачивает, опустошает, гонит на улицу. И он сидит. Сидит, думаетдумаетдумаетдумает. Но так и не может понять, о чем.