Как можно больше

      Тишину летней ночи в бухте разрезал шум мотора, когда к скрытому от чужих глаз причалу подошёл прогулочный катер. В каюте на удивление было просторно и тепло, только лёгкий сквозной ветер скользнул по полу, когда в помещение зашёл промерзший от важного морского воздуха мужчина. Разумовский не любил море, и уж тем более не любил покой, но уединение, которое им дарила поездка, того стоило. Косыгин встретил его тёплой улыбкой, жестом приглашая на место рядом с ним на плетенной обивке дивана. Ужасно хотелось уже сойти на берег и, по возможности, утянуть за собой спутника в ближайший бар, но до окончания поездки было ещё далеко, а содержимое мини-бара было ничуть не хуже пойла в ближайшем на суше заведении. Пётр обошёл низкий стол и нырнул под дверцу буфета в поисках чистого стакана.       — Не знал, что ты так хорошо ходишь под парусом, — сказал Илья, заглядывая на чужую спину. Разумовский лишь устало кивнул на комплимент, и уселся рядом с Косыгином, прижимаясь к тому боком, желая согреться.       — А что за внеплановая стоянка? — спросил Илья, одной рукой обнимая плечи партнёра, а другой водя незамысловатые узоры по его бедру.       — Ах, это всего-навсего встреча с подрядчиком Holt International, — после короткого обжигающего алкоголем горло глотка ответил Пётр, не поднимая взгляда от бокала, — не все же мне в хакерах сидеть.       Разумовский предпочел игнорировать в момент ослабевшую на своём бедре хватку и слишком задумчивый вид Косыгина. Пусть думает что хочет — Петру надоело сидеть в четырёх стенах и брать заказы, он хочет снова исполнять им же задуманное и вершить самосуд, не считаясь ни с чьим мнением или интересами. С такими триумфальными мыслями мужчина откинул голову на плечо любовника и расслабленно вытянул ноги. Он почти задремал в объятьях Ильи, когда в дверь каюты осторожно постучали.       Внутрь зашёл чересчур опрятного для загородных окрестностей вида человек, сжимающий в бледных ладонях тонкий чёрный портфель, набитый бумагами. Кратко поздоровавшись и метнув настороженный взгляд на Косыгина, он придвинул к столу японскую табуретку и выждал ещё полминуты, прежде чем начать беседу. Илья сел прямо, отстранившись от Петра на полуметр, и заметно напрягся всем телом.       Разговор на английском, шёл медленно, Разумовский то и дело, что поправлял режущий уши акцент собеседника и глазами стрелял на молчавшего все это время Косыгина в поисках насмешливого одобрения. Последний вдруг встал, поднявшись над остальными, и, вежливо откланявшись, ушёл, после чего вновь повисла тишина. Напряжение в воздухе можно было резать ножом, никто из присутствующих казалось не ожидал удаления из разговора самого незаинтересованного в сделке лица.       Разумовский едва выдержал дальнейшие переговоры: чувство тревоги после внезапного ухода Косыгина слишком давило на него, словно он унёс с собой за дверь часть его уверенности в себе. Ему следовало бы сдерживаться, чтобы не вылить свое разочарование в ярость, но к счастью, его оппонента недовольный тон только подстегнул к краткому освещению всех вопросов и стремлению закончить разговор как можно скорее. Пётр облегченно вздохнул, провожая посредника с борта яхты на пирс, и в один поворот на каблуке встретился взглядом с Ильёй, стоящим на палубе.       — Не делай вид, что тебя смущают разговоры об оружии, — выпалил Разумовский, подступая ближе, — сбегать было не обязательно.       — У каждого своя работа, Петь. В твои дела я не лезу, — тихо сказал Косыгин, вглядываясь в лицо собеседника. Такая манера у него появилась совсем недавно. Взгляд внимательно окинул все детали, и Петру казалось, что его впервые в жизни читают как открытую книгу. От такого неприятно, даже стыдно, словно его поймали с поличным, хоть он и не пытался скрыть свое раздражение.       — А меня твои дела и не интересуют, — сухо съязвил Разумовский, переводя взгляд на водную гладь. Несказанное «мне важно, чтобы ты рядом был» осталось гнить где-то в мыслях.       Наверное, люди называют это ревностью. Но можно ли ревновать партнёра к работе? В их случае — ещё как можно. Ревность это беспокойство, боязнь потери отношений, сомнение в собственной значимости в глазах любимого; и ничто так не толкало Разумовского на ревность, как осознание собственного места в жизни Косыгина. Они невероятно близки, и последний человек до Петра, позволивший себе такую близость с Ильёй, был стёрт из его жизни и из собственной тоже — его жене пришлось сменить все, вплоть до имени и места проживания. Косыгин пожертвовал близостью, чтобы, по его словам, "обезопасить" тех, кто ему дорог. Сам Разумовский видел это как решение поставить свои идеалы выше личной жизни. Он это уважал, он этого боялся. Риск быть также забытым, задавленным под постаментом идеи о справедливости и правосудии злил до клацанья зубов и ноющей боли от кома в горле.       Последний раз он себя так чувствовал после предательства брата. Разница в случаях была огромной: со стороны Сергея это было скорее проявлением его слабоволия, к чему Пётр привык ещё с детских лет; со стороны Ильи — слепое следование устоявшимся в Белой Стреле порядкам. Страх подкидывал в подсознании картину возможного скорого прощания, крутил по кругу несуществующую запись спора о возможности сохранить отношения.       От всех этих мыслей ночью укачивало не меньше, чем от слишком долгого пребывания на судне. Ужасно хотелось уже сойти на берег и, по возможности, напиться в ближайшем баре, чтобы крепкий алкоголь развязал ком, застрявший в горле, и смыл горечь под языком.