Как можно больше

      — Раньше не мог написать? — сама мысль о том, что Разумовский не совсем удачно отбивался от противника в нетрезвом состоянии, беспокойством сжималась комом в груди.       — А у меня тут, — развёл руками Павел, рискуя, если бы не хватка Ильи на его талии, потерять равновесие, — все под контролем!       — Да, — сказал Косыгин, окидывая взглядом кровавые разводы, громадными кляксами украшающие кафель, — и чего ты только меня позвал?       Найти чистое место, чтобы наконец усадить пьяного товарища, оказалось задачей труднее, чем заставить того сесть.       — Как почему? — возмутился Разумовский, наконец обрушившись на пол и пятёрней пытаясь распутать колтуны в забрызганных кровью волосах, — не давать же мне первому встречному в этой дыре? Тем более он уже умер.       Его вторая рука ловко скользнула по бедру партнёра, отчего тот напрягся. Илья ещё минуту смотрел в глаза напротив. От количества выпитого свойственный внутри них блеск переменился, словно вместо тягучего и излучающего опасный грев пламени свечи там горел прозрачный свет лампы накаливания. С таким светом в глазах Павел умудрялся даже с полу опущенными веками напоминать собой оленя перед фурой. Непривычно, странно и совсем не сексуально.       Внезапный смех Косыгина ударил по ушам Разумовского, пусть тот и не сразу отреагировал, съёжившись и отдергивая руку:       — Да ты же в стельку пьяный!       — Я тебе таким не нравлюсь?       — Нравишься, но я тебя таким впервые вижу. Считай, мы ещё не знакомы.       Павел отвернулся, сплевывая накопившуюся во рту кровь. Повисла тишина. Илья знал, что его бедоватый друг не мог обидеться до той степени, что бросит затею. Ни в коем случае! Разумовский вызвонил его среди ночи только потому что передёрнуть самому себе после убийства ему показалось недостаточно интересным. Косыгину оставалось только смирится со своей участью и принять роль, данную ему в спектакле. Конечно, свою награду за эту ночь он ещё попросит, как и извинения за невменяемое состояние главного артиста; а пока — шоу только начинается.       Видимо, градус всё же сказывался на гениальности Чумного Доктора, потому что, вместо привычных пятнадцати секунд, у него ушло порядка минуты, чтобы снова свести разговор к своим потребностям:       — А если, — начал он, игриво склонив голову, — если бы мы и не были знакомы, понравился ли?       — В смысле? — заинтересованно переспросил Илья. Павел ответил ему чересчур широкой улыбкой, прежде чем снова надеть маску невинной отрешенности.       — Ну вот представь. Ты заходишь в квартиру, а тут я в таком виде, — он неуклюже повернулся и навис над партнёром, пальцами одной руки расстегивая пуговицы тёмного от засохшей крови ворота, обнажая шею.       — Оглушил бы и в участок, — сухо ответил Косыгин, всё ещё взвешивая все "за" и "против" идеи взять Разумовского в грязном туалете. Последний бросил возиться с рубашкой и губами припал к щеке партнёра, изрядно устав выстраивать прелюдии.       — Ну товарищ майор, — в ход пошли томные полустоны.       — Я же подполковником ушёл, — Илья воздержался от смешка под конец фразы, рискуя быть задушенным в тот же момент: Павлу не нравилось, когда что-то шло не по сценарию.       Представить что они не знакомы? Косыгин едва бы представил себя лет шесть назад в такой ситуации и с таким человеком. Не будь они знакомы — подумал бы что Разумовскому место в психушке: просаживать на таблетках остатки мозгов, а никак не рядом в одной постели под боком. И не будь они знакомы, Илья бы подумал, что тот любит жёстко, быстро и без привязанности. Они уже давно прошли этап исследования своих предпочтений в постели, оба прекрасно сходились в мнении, что лучше медленно и со вкусом, чем наспех и с болью. Павел только выглядит как призыв «валить и трахать», сам он на такое не согласился бы. В ситуации, когда рядом лежит труп и в комнате отсутствует хоть какая-то чистая горизонтальная поверхность, жёсткий перепихон был бы уместен, но лучше переиграть предложение пьяного вусмерть, чем причинить ему боль. Этого Косыгин себе не простит, даже если Разумовский не вспомнит.       Потому он не делал попыток вести в поцелуе, послушно дав партнёру вылизывать свой рот; он только запустил пальцы в рыжие волосы, чтобы потом слегка оттянуть от себя.       — У нас совсем нет времени.       — Тогда давай быстрее, — глухим шёпотом сказал Павел: после поцелуя дыхание сбилось, а глаза так и закатывались, когда рука Ильи легла ему на пах.       Всё мысли переключились только на ощущения от прикосновений чужих рук, а после и чужого рта. Горячо, мокро, до безумия хорошо. Хотелось стонать, чтобы дать партнёру знать о своём удовольствии, но сил хватало только на шумные вдохи и редкие всхлипы. Смотреть вниз тоже не получалось — глаза закрывались под тяжестью век, словно кто-то положил горячее полотенце ему на лицо. И в момент не было за пределами их близости ничего: казалось, весь мир сузился до тесной ванной комнаты, обитой холодными кафельными плитками. Оргазм прошиб тело до трясучки и волны усталости. Павел обмяк, привалившись к бортику ванны, словно пытаясь упасть за него, пока Илья выцеловывал его живот, оставляя мокрые дорожки от паха до груди. Голова медленно начинала проясняться от оргазма и алкоголя, но нежность партнёра вновь накатывала тёплое чувство опьянения. Павел любил, когда его ласкают до одури, сам ластился к трепетным поглаживаниям по спутанным волосам и прикосновениям пальцев, очерчивающих выступающие рёбра. И Илья это прекрасно знал.       Как хорошо, что они знакомы.