Отрицание

      Чайльд смотрит со стороны и находит это весьма забавным. Ему нравится, что работа Бога сейчас заключается в том, чтобы помогать людям умирать правильно, а не давать им надежду и защищать их.       -А мне церемонию проведешь?       Чжун Ли отвечает замедленно, ровно через сорок секунд, как только кладет последний цветок на гроб и склоняет голову. Знал бы этот труп, что это был Бог, трижды бы перевернулся.       -Я не знаю, какая именно тебе нужна,- он отходит в сторону, почти задевая Тарталью плечом в немом призыве покинуть ставшее чужим место, и он покорно тащится следом за зыбкой фигурой незыблемого существа.       Чайльд думает, что их общение напоминает ему бесконечный флирт, и меньше всего сейчас он собирается отрицать это, потому что ему это нравится. Чужая спина не выглядит далекой, опасной или загадочной, Тарталья не знает, стоит ли ему воткнуть в нее один из своих водяных клинков, чтобы проверить ее на прочность.       -А ты можешь и свадебные проводить? Сяньшен, не знал, что ты настолько крут.       Он смеется над абсолютно неизменным лицом, лицом метафизическим, вылепленным драконом из камня. Тарталья хочет коснуться тонких тяжелых век и постучать ногтями по склере белесых глаз — услышать звон и треск расходящегося стекла.       -Для тебя все, что угодно.       Они плетутся по склону: один — без головы, другой — без сердца, две игрушки сломанные: один — в бездне, другой — временем, абсолютно бессмысленные и лишенные всяческого пьедестала.       Чайльду интересно, почему Чжун Ли все равно на то, что он его ненавидит, но продолжает идти за ним от одного края до другого ущелья, где даже моста нет, нет ветряного потока — одна лишь пропасть и улыбающийся слуга Фатуи рядом. Он мог бы просто сбросить его, и также уважительно склонить голову над его могилой.       Но Чжун Ли снова поворачивается к нему спиной, чтобы создать дорогу, и Тарталья не двигается с места, лишь наблюдает за силуэтом, освященным солнцем.       -Все Боги такие красивые или только ты, сяньшэн?       Моракс усмехается коротко, щуря слегка глаза, и они плавятся медом янтарным, выставленным на свет. Чайльд отчего-то чувствует себя удовлетворенным и радостным. Он не понимает о себе ни черта и понимать не хочет.       Чжун Ли, кажется, знает намного больше, но ничего ему не говорит.       -А тебе нужен кто-то еще?       Он задумывается всерьез, по-детски оббегая фигуру неторопливую и оборачиваясь, чтобы не потерять движения тонких губ, складывающихся в его имя, такое же фальшивое, как и он сам, как и сам Чжун Ли.       Как и все то, что он мог бы о них придумать.       -Может быть.       Может быть ему нужен кто-то, у кого есть сердце? Тарталья смеется сквозь ладонь, сомкнутую на его лице. У Моракса его никогда не было, ему даже забирать было нечего.       Бог отводит взгляд в сторону, и Чайльд чувствует себя победителем, ядовитой лозой, обвившейся вокруг камня, сомкнувшейся где-то под ребрами и высеченной диафрагмой.       -А может и нет.       Но Чжун Ли не оборачивается, Чжун Ли смотрит на солнце, что движется к своей смерти, вынужденное каждый день сгорать, чтобы каждый день возрождаться. Пустота в его груди тает болью, оборачиваясь горечью на языке.       Это правильно. Они лишены своей полноценности.       Его голос тих.       -Чайльд.       Его голос произносит имя.       Моракс больше не улыбается, и Тарталье совсем не жаль.