Отрицание

      Он тянет к нему свои руки, касается чужой груди пальцами, пытаясь прочувствовать лихорадочное сердцебиение. Оно вальсирует сквозь ткань тонкую, покрытую пылью и кровью яркой, такой уродливой на этих белых складках, в его сознание, помраченное мутной болью и желанием первородным сохранить неутерянное.       Беннет не слышит собственного дыхания, но ощущает волчье сердце в своих ладонях.       -Ха-ха.       Рэйзор смотрит на него снизу-вверх, корявое дерево освещает элементальный мрак пройденного испытания, и в этом тусклом плаче ободранные фаланги Беннета сжимают его платок. Костяные клыки ожерелья звенят о каменный пол, трескаются перебором вырезанных краев.       Он прижат им, прижат почти невесомым Беннетом, пригвозден его маниакальной попыткой удостовериться, что Рэйзор все еще жив, и Рэйзор хотел бы сказать ему, что все нормально, что они оба были отброшены последней атакой, и волноваться только за него глупо, и что это даже не его кровь — это кровь самого Беннета, и она капает вниз из рассеченной ударом скулы.       Рэйзор думает, что Беннет должен плакать, но Рэйзор слышит смех.       Рэйзор не понимает.       Он медленно поднимает руку, чтобы дотронуться до его щеки. Пыль размазывается о мокрые багровые пятна, создавая уродливые следы, грязные на искосах разошедшейся кожи. Не опавшая листва чужих глаз резонирует с красной водой заката, пенясь ядовитыми красками отринутых сочетаний.       Рэйзор не знает, почему Беннет счастлив, когда ему должно быть больно.       -В порядке?- эта боль пачкает перчатки, расплываясь на них гниющими сметенными листьями.       И чужой голос хрустит, охрипшим эхом бьется о стены глубокого подземелья:       -Ты в порядке?       -Да,- он подтверждает, позволяя Беннету склониться вниз, уткнуться лбом в его плечо и затихнуть, как рычагу излишне сложного саморазрушающегося механизма.       Чужое тело ощущается излишне слабым, таким бледным, измученным, с грубыми широкими шрамами, неизлеченными царапинами и чернильными синяками, оно выглядит изношенным, почти растресканным, как каменное полотно, покрытое детской росписью.       Рэйзор слышит прерывистое дыхание и больной перестук в груди, его горло липкое от крови, что не прекращает течь, и он прижимает Беннета ближе, обнимая за тонкую талию.       Цифры щелкают в воздухе, напоминая о перезагрузке, напоминая о стирании далекой награды из странных цветов и часов сломанных. Артерии земли пульсируют, дрожь рассылая по узорам пола, рассылая ее по позвоночнику и заставляя вздрагивать.       Беннет откликается на потусторонний зов, приподнимается на ладонях и останавливается. Он смотрит ему в лицо невысказанными словами, с желанием странным в глазах и нервным затиском губ. Взлохмаченные волосы Рэйзора щекочат его запястья.       -Нам пора,- он говорит совсем тихо, но с места не двигается, запечатленный и запечатанный.       -Нам пора.       Беннет улыбается одними кончиками, незаметно почти ни для кого, кроме Рэйзора, и эта улыбка ни капли не напоминает счастье. Рэйзор видит ее, но никогда не может ее понять, как не может понять, почему Беннет вновь склоняется вниз, и их губы соприкасаются.       Холодные, искусанные, сухие.       На одно мгновение.       И Беннет снова встает, его глаза теперь опущены вниз, даже когда он протягивает руку, помогая ему подняться. Он идет к старому дереву, поднимаясь по ступенькам вверх и ни разу не оборачиваясь.       Рэйзор может лишь смотреть, и его губы прошибает статическим электричеством, когда он открывает рот:       -Лупикал.       Но Беннет не останавливается, и Рэйзор чувствует себя виноватым. Он не знает почему, но он снова не зовет его его именем.