Глава 1. Лягушка в кипятке
21 сентября 2022 г., 21:00
Быть корректным, вежливым, скромным, находчивым. Не кричать, быть мягким, однако знать, где проявлять твердость. Каждый сотрудник должен помнить, что он призван охранять советский революционный порядок и не допустить нарушение его: если он сам это делает, то он никуда не годный человек и должен быть исторгнут из рядов комиссии. «Памятка чекиста», 1918 год
Клюв у него был в несколько раз крупнее, чем у обычного обитателя столичного гнезда. Жёлтые глаза смотрели со странным для пернатых ехидным любопытством. Нет, конечно, Данька не верил во всякие приметы, но Вари почему-то всё не было. Минуты еле ползли, тянулись вязко, словно застревали в расстилавшемся над прудом густом тумане. — Что, не пришла твоя дивчина? — ухмыльнулся ворон. — Так, может, оно и к лучшему. Целее будет, а? «Ах... Ах... Ах...» — разнеслось над прудом гулкое эхо. Данька пожал плечами: какое твоё дело, носатый. — Да никакого, — равнодушно буркнул ворон и зарылся клювом под крыло, вычищая перья. — На кой ты мне? За неё переживаю. Хорошая девочка, жалко будет, если... Данька молча подышал на замёрзшие пальцы. Беседовать с птицей — странная идея. — Уж больно ты, хлопче, идейный, — скаламбурил ворон и неприятно заржал. — Какой? — переспросил Данька, чувствуя, как по щеке пробежал холодок: его собеседник не по-птичьи шумно плюхнулся рядом на скамейку. — И-дей-ный! — проорал ворон прямо Даньке в ухо и добавил шёпотом: — Чтобы японец с пересадкой ехал — твоя идея? Данька вскочил, выдернул из кобуры наган, но скамейка была уже пуста. Понять, куда пропал клювастый и откуда он мог узнать про японца, Данька не успел: бульвар вдруг поплыл, закружился перед его глазами и утонул в безумном, каркающем хохоте. — Дань! — Валерка тряс его за плечо. — Данька! Он быстро поднял голову, и дурацкий сон тут же растворился в лязгающем стуке колёс. — Что? Японец? — Нет. Миша кипяток принёс. Будешь? Данька кивнул и взял в ладони протянутую кружку. На стене слабо мерцал фонарь, внутри коптила и оплывала свеча. В круглом зеркальце, закреплённом на двери, отражалось заходящее алое солнце.***
Тонкие листы раритетной, но отлично сохранившейся «Сумису Мари-но дэн» подрагивали в такт перестуку колёс. Средних лет японец поймал в дребезжащем оконном стекле своё расцвеченное закатом отражение, машинально поправил галстук и вновь обратился к книге. — Любопытное издание, Танака-сан, — заметил его спутник, тактично дождавшись, пока тот перевернёт последнюю страницу. — Вы правы, Ёсикава-сан. Книгу я позаимствовал в отцовской библиотеке. — Ваш отец увлекался русской литературой? Или, быть может, переводами Дзискэ? — Едва ли он когда-то держал её в руках, — произнёс Танака, вежливо избегая прямого «нет». — Как же она попала в его библиотеку? — Дань моде, — коротко ответил Танака. — Сорок лет назад Япония бредила Пушкиным. Интересно бы узнать, почему. — Роман не оправдал ваших ожиданий? Танака перевёл взгляд за окно. Предвечерние облака, истекающие алым, отчего-то казались ему трагической метафорой, которую он никак не мог разгадать. — Главный герой знаменитого русского романа, — произнёс он, тщательно подбирая слова, — почему-то носит имя Джон Смит. Я рассчитывал, что книга раскроет читателю секрет загадочной русской души, но... в дело неожиданно вмешались англичане. Ёсикава предпочёл не заметить двусмысленности в его словах. — Русская душа... Вероятно, чтобы постичь эту тайну, Танака-сан, вам нужно было родиться здесь, в России. — И что же, иного пути нет? — поинтересовался Танака, пряча улыбку в краешках губ. — Полагаю, есть. Долгий и беспокойный, как течение Синано... Зато полностью безопасный. — Какой же? — Выучить язык и читать Пушкина без Дзискэ. По-русски. Танака вздохнул. В Сохё Косюдзё — Высшей коммерческой школе — он изучал этот каркающий язык не слишком прилежно, да и прошло с тех пор уже более полутора десятков лет; мог ли он тогда догадываться о своей будущей миссии? В отличие от Ёсикавы, Танака знал по-русски не более (он подсчитал и даже составил список) семнадцати слов. Солнце дрожало, как беспокойная река, собирающаяся вот-вот выплеснуться из берегов. — Вы, конечно, читали Пушкина на русском, — с трудом оторвавшись от окна, уважительно наклонил голову Танака. — О да. Разумеется, со словарём. — И каковы ваши впечатления, Ёсикава-сан? — Достойный хайдзин. Известно ли вам, что... Беседу прервал громкий стук в дверь. В проём тут же, не дожидаясь разрешения, просунулась бородатая голова, покрытая форменной чёрной фуражкой. На околыше блеснули перекрещённые топор и якорь белого металла. — Я чего хотел-то, — заботливо сказала голова густым русским басом, сильно налегая на «о» и заметно волнуясь. — Захолодали, поди, хуже лягушек. Может, вам того... кипяточку принесть, а? Танака перебрал в памяти семнадцать русских слов, но ничего похожего не обнаружил. «Кипяток. Лягушка», — понял Ёсикава и, стараясь не выдать своего замешательства, встал и вежливо поклонился. — Танака-сан брагодарит и обесяет подумати. Голова повисела в проёме ещё пару секунд и исчезла, захлопнув за собой дверь. — Что нужно этому господину? — спросил Танака. — Вы лестно отзывались о моём владении русским, Танака-сан, однако... я не уверен... — И всё-таки? — Кажется, он предлагал попробовать какое-то местное блюдо. — Какое же? — Кажется, лягушку, сваренную в кипятке. Танака не изменился в лице. — Разве русские едят лягушек? — спросил он бесстрастно. — Русские способны на многое, Танака-сан. И не всегда предсказуемы. Как раз об этом дипломат, первый посол Японии в СССР Токити Танака знал более, чем кто-либо другой. Путешествие оказалось полно сюрпризов: начиная от вынужденной пересадки из комфортабельного вагона первого класса, где ехал основной состав японской делегации, в дребезжащую, неотапливаемую развалюху — и заканчивая серьёзными молодыми людьми в соседнем купе, без ведома которых, как оказалось, в России нельзя было даже дойти до уборной. Глядя через нечистое стекло на закатное российское небо, он сожалел, что из-за поездки пропускает в этом году сезон Момидзи — пору любования красными клёнами, которые за одну только ночь превращали сумрачные склоны гор в пёстрые огненные палитры. Сваренная в кипятке лягушка — это, конечно, любопытно, но эмблема на фуражке проводника... Кровавое небо, а теперь ещё и топор. Символично. Или просто нервы? На лбу Танаки появилась тонкая, едва заметная морщина.***
— Час назад. — Председатель ОГПУ выпустил облачко сизого дыма. — У себя в квартире. — А... — Вопрос застрял в горле Степнова колючим комком. — Сердце, — коротко произнёс Дзержинский и затушил в пепельнице недокуренную сигарету; морщась, бросил взгляд за окно, на закат, и в серо-зелёных глазах словно блеснули язычки пламени. — Вы поедете в Харьков и от всех нас проводите Ивана Фёдоровича в последний путь. Присаживайтесь. Начальник оперода Иван Кузьмич Степнов хотел сказать что-то, но не смог и молча сел — как будто сами собой подкосились ноги. Перед глазами стояло усталое и суровое лицо тёзки, друга и командира. Иван Степнов и Иван Смирнов — почти как Пушкин и Пущин: и звали их похоже, и трудный путь прошагали плечом к плечу, только Степнова волею судьбы забросило сюда, в столицу, а Смирнова — в Харьков. Эх, Ванька... Значит, не зря в последнюю встречу ты так подробно рассказывал про своих гавриков. Как заранее знал... Хотя мог бы и не стараться: всё было решено ещё в начале весны, и спортобщество настоятельно требовало их перевода в Москву. Почему-то непременно всех четверых. — Сразу всех не отдам, — отрезал тогда Смирнов. — Сам понимаешь. Но идея хороша, признаю. — А не сразу и не всех? Тот вздохнул, тяжело опустил руку ему на плечо: — Двое тебя устроят? — и задумчиво добавил то, чему Иван Кузьмич — вероятно, от усталости после партсобрания — сразу не придал значения: — Нужно успеть закончить кое-какие дела. Скоро, Ваня, уже скоро. Может быть, полгода... О стол брякнула, возвращая Степнова в реальность, походная алюминиевая кружка. В кипятке болталась пара пахучих травинок. — Пейте, — велел Дзержинский. — Пока вас не будет, я лично прокурирую охрану японского дипломата. Когда прибывает поезд? — Завтра в полдень, — проговорил Степнов и глотнул из кружки. Было горячо и горько. — Вас что-то беспокоит? — проницательно поинтересовался Дзержинский. — Кандидатура дипломата? — Честно говоря, да. — Чай был невкусный, но кружка приятно грела пальцы. — Мы до последнего думали, что с миссией прибудет Юсидзава, сведения по крупицам собирали... А о Танаке информации — ноль. — Токити Танака — заместитель министра иностранных дел, — произнёс Дзержинский. — И это свидетельствует о том, какое значение придаёт японское правительство отношениям с Советской Россией. — Да, но... известно ли что-нибудь о его характере, привычках? — Почти ничего. Могу сообщить, что он очень плохо понимает по-русски. А кроме того, склонен к мистицизму. — Что вы имеете в виду? — На вокзале в Токио он был расстроен тем, что его спутник наступил на муравья. — Что?.. — машинально переспросил Степнов, поморгал, отставил кружку. — Это... примета такая? — Именно, — спокойно кивнул Дзержинский. — Что за примета? — Есть японское поверье, что у того, кто наступил на муравья, сначала прольётся над головой дождь, а потом... остановится сердце.
