Глава 8. Сторож Чеквалапа
25 октября 2022 г., 19:00
В зале бушевало море, стоял несмолкаемый гул, а Дзержинский, пламенея, рисовал суровому и разгневанному воображению людей задачу завтрашнего дня. И. Бардин, «Слушая Дзержинского»
За ширмой в углу пряталась железная кровать, на вешалке пристроились потёртая куртка и кожаные бриджи. За стопкой бумаг виднелась тарелка, в ней — оловянная ложка: похоже, он только что закончил то ли ранний завтрак, то ли поздний ужин. — А скажите, Данила Иванович... Что вы думаете о вашем аресте? — вдруг спросил Дзержинский. Данька удивился, что разговор начался не с подробностей сорванной церемонии: похоже, здесь уже выяснили всё и без него. — Говорите смело, — потребовал Дзержинский. — Без обиняков. Его фигура едва виднелась в сизом облаке сигаретного дыма. — Это... трудно было, — признался Данька. — Я за решёткой, все меня предателем считают... — В горле снова заскребло. — Ну, насчёт «всех» вы, положим, погорячились. Товарищи с самого начала не сомневались в вас, — заметил он спокойно, и Даньку ощутимо кольнула совесть. — А сейчас? — Про меня или про задание? — уточнил он, чувствуя горячую пульсацию в висках. — Про вас. — Так было нужно для дела, — твёрдо произнёс Данька. — А у меня на совести пятен нет. Стенные часы щелчками отсчитывали секунды. — Что ж... Тогда второе, — произнёс Дзержинский, и на стол лёг коричневый конверт. — Ваши документы. Теперь вы работаете ночным сторожем на складе Чеквалапа. — Работаю где? — хрипло переспросил Данька, чувствуя, что никак не может согреться и вообще плохо соображает после тревожной ночи. Полузнакомое слово щёлкало и хрустело на зубах, почти как «Талерхоф» или «Дёбериц». — На складе Чрезвычкома по заготовке валенок и лаптей, — отчеканил Дзержинский. Может, это бредовый сон? Вроде наглой говорящей вороны. Но нет, товарищ председатель был серьёзен и вполне материален. — Вы, я полагаю, понимаете, что у нас были веские причины требовать вашего перевода в Москву. — Дзержинский вынырнул из дымного облака и несколько раз прошёлся взад-вперёд по скрипучему паркету. Тонкие ноздри его нервно дрожали, глаза искрились. — Три раза в неделю по вечерам вы будете приезжать на склад Чеквалапа и выполнять поручение партии... «Сторожить валенки», — мысленно заключил Данька и представил, как шагает с винтовкой по тёмной, слабо освещённой улице. Впереди — нестройная войлочная цепь из разноразмерных серых валенок, самостоятельно бредущих по белому насту. Хитрые валенки так и норовят сбиться в кучу: пошептавшись, они вдруг бросаются врассыпную, как зайцы, громко хихикают и, демонстрируя неудачливому конвоиру неприличные жесты, скрываются в закоулках и подворотнях. Зимой можно, конечно, разыскать их по следам на снегу, но вот вопрос: как быть летом с лаптями? Кабинет перед Данькой покачнулся, и он спрятал надрывный кашель в рукав гимнастёрки. — Плохо выглядите, Данила Иванович, — заметил Дзержинский, уже вернувшийся за стол и перебирающий какие-то бумаги. — Вы нам нужны здоровым. Как поняли? — Слушаюсь, товарищ Дзержинский, — проговорил Данька и удивился, что собственный голос эхом отдаётся в ушах. — Прекрасно. Дальнейшие инструкции получите в понедельник, в девять вечера, вот здесь... Борясь с головокружением, Данька с усилием собрал в слова мелкие, по-жучьи разбегающиеся буквы. Когда он спустился на этаж ниже, к рабочему кабинету, и подёргал ручку, комната оказалась почему-то заперта на ключ. Чёрт, куда все делись-то?.. Нелепый арест, ночь в неотапливаемой камере, ледяные взгляды ребят — всё это застряло в лёгких колючим шипом, который никак не хотел раствориться, пропасть, дать дышать свободно. Данька опустился на холодную ступеньку, обхватил себя за локти, стараясь не замечать, как крупно вздрагивают плечи, а зубы выбивают мелкую дробь, и сидел так долго, целую вечность, пока где-то над ухом не раздались торопливые шаги. — Даня? А я тебя ищу. Что с тобой? — спросил кто-то, и на лоб ему легла маленькая прохладная ладонь.***
Укутав Даньку в тяжёлый меховой тулуп, Варя заставила ждать, пока вскипятится вода. — Потерпи, хорошо? Я быстро... Данька молча кивнул, не сразу поняв, что размеренный грохот, раздающийся где-то в углу, — бам, бам, бам — это стук капель, падающих в жестяную раковину из протекающего рукомойника в каморке у Кутузова. В горле скребло, как тёркой, свет из незашторенного окна резал глаза, а в мысли, как в бессвязный радиоэфир, вплетались посторонние шумы, похожие на тяжёлые, гулкие, убаюкивающие волны. Но вот запахло пряным и сладким, как из детства, то ли брусникой, то ли клюквой — и ещё чем-то незнакомым, травяным. Варя села рядом, обняла за плечо. Протянула кружку — и Данька удивился, как странно колеблется перед ним воздух и щиплет глаза: так бывает, когда смотришь на пламя костра через терпкий, обжигающий дым. — Очень плохо тебе? — тихо спросила Варя. — Не очень, — соврал Данька. — А где ребята? — Японца охраняют. А твои — провожать пошли... тех, — проговорила Варя отрывисто. — Тебя они... сильно? Даня? Данька помотал головой. Варя прижалась щекой к его плечу. Попросила: — Пей. Малина жар сбивает. Мы когда с братом болели в детстве, папа всегда... «С братом? Папа?» — удивлённо отозвалось в Даньке. Эх ты, разведка... Ладно. Всё это после. Сначала — о главном. — Так ты... тоже знала? — О чём? — растерялась Варя. — Что ты не виноват? Ты... совсем глупый, да? — Я... да, — признал Данька и уткнулся носом в алюминиевую кружку. Горячее питьё возвращало его к жизни: зубы уже не стучали, и понемногу прекращалась дурацкая дрожь. Мир, зыбкой эфемерной субстанцией выплеснувшийся из берегов, снова приобретал знакомые очертания. — Теперь ложись, — решила Варя, забирая пустую кружку. — Ой, нет. Сначала снимай рубашку. — Зачем? — Делай, что говорят... Или помочь? — Сам, — неуклюже произнёс Данька, с одной стороны, тронутый заботой, а с другой — отчего-то смущённый: наверное, из-за латаной, перепачканной кровью рубахи. Но спорить уже не было сил. Быстро стянув рубашку, он бросил её на спинку стула, с облегчением лёг и закрыл глаза. Словно издалека, донеслись до него звяканье каких-то склянок, резкий запах спирта, и в тот же миг прошедшие сутки навалились, придавили свинцовой тяжестью. И Варя, и залитая солнцем комната вдруг растворились в черноте. Звук капель в умывальнике сам собой превратился в стук лошадиных копыт: хруп, хруп, хруп. Знойная степь плыла перед глазами, вода из горячей фляжки, конечно, совсем не утоляла жажды, а конники всё шли, шли, шли недлинной, упрямой цепочкой. «Великие воины ислама!» — вдруг раздалось совсем рядом, и Данька вздрогнул. Кудасов? Не может быть! Не мог же он, в самом деле, вернуться из преисподней — ещё, чего доброго, вместе с Лютым и батькой Бурнашом? «Гриня! Ку-ку!» — лёгок на помине, радостно откликнулся Бурнаш. «А ты, Щусёнок, поди уж и панихидку по мне справил?» — прищурился Лютый. Лошади беспокойно переступали в вязком песке. Нет, теперь не уйдёте, гады... Даже если придётся пристрелить вас во второй, а некоторых — даже в третий раз. Атаман щербато улыбнулся и раскинул широкие объятия: «Ну, чего стоишь, дурень? Батьку обними!» «Гоните эту красную нечисть с нашей родной земли!» — скомандовал Кудасов и несколько раз выстрелил в воздух. Данька что-то прокричал и пришпорил коня, на скаку доставая наган. Копыта яростно взрывали раскалённый степной песок... А потом вдруг всё кончилось. Под лопатками оказались сырые скрипучие доски, а над головой — бескрайнее ночное небо. Воздух стал прохладным и влажным, совсем как тогда, в Крыму, разве что звёзды были теперь почему-то удивительно крупными, пятиконечными, и светились пронзительной яркой синевой. Кроме спящего моря, неба и странных этих звёзд в мире не осталось ничего — ни звуков, ни запахов. Только маленькие прохладные ладони решительно и осторожно растирали ему грудь, плечи — словно пробивался сквозь черноту крошечный проблесковый огонёк на вершине маячной башни.***
Когда в коридоре послышался стук нескольких пар сапог, уже близилась полночь. Валерка распахнул дверь и застыл в ярко освещённом проёме. Из-за его плеча тревожно выглядывали Яшка и Ксанка. — Где Данька? Варя прижала палец к губам. — Не шуми. Заходите. В углу тускло светила настольная лампа, под которой золотились страницы какой-то раскрытой книжки; от незаклеенного окна тянуло холодком. Данька, укрытый двумя одеялами, крепко спал на единственной койке. — Будить не дам, — сурово предупредила Варя и добавила мягче: — Я вам сухпаёк захватила из столовой. Ксанка прислонилась спиной к стене, вытерла лоб рукавом. Сказала устало: — Брат не простит нам... этого. — На два штыка вниз земля вашей будет, — отчётливо произнёс Данька, не просыпаясь, и все вздрогнули, обернулись. — Простит, — уверенным шёпотом сказала Варя, раскрыла потрёпанный армейский вещмешок, и из него вынырнули три банки мясных консервов и полбуханки чёрного хлеба. — Что у вас? Какие новости?
