С неба тёмно-синие звёзды

Люблю двужильных.

Не люблю двудонных. Двуличных не люблю и двухэтажных. Я больше всё за тех — за непоклонных. Я больше всё за тех — за непродажных. Они бывают истинно прямыми. Стой на своём — они тебе помогут. Они бывают жёсткими и злыми, И только подлецами быть не могут. С. Островой

Данька глянул в смуглое, застывшее лицо. — Яшка… Тот бросил, не глядя: — Молчать под конвоем. Ребята встали у стены — четыре чёрных пятна на белом: кроме Яшки, Валерки и Ксанки здесь был ещё молодой комиссар, отдавший вчера приказ о Данькином аресте. Берензон сидел за длинным дубовым столом, сложив руки на потёртом зелёном сукне. Со стены за всеми наблюдал, близоруко щурясь, товарищ Ленин в скромной деревянной рамке. Прозвучало дежурное «пригласите свидетелей», и Данька почувствовал себя героем дурацкого шпионского романа. Но если плохую книжку можно было просто закрыть и выбросить, то в реальности приходилось играть до конца — не исключено, что до того самого, когда Будда, сочувственно улыбаясь, схлопнет весь твой мир одной своей ладонью. Стукнула дверь; в допросную, беспокойно озираясь, вошли кривоносый и похожий на селёдку. Данька почему-то представил, что и Варя стоит вместе со всеми у стены — с каменным лицом, с кобурой на поясе. Он машинально сосчитал семь патронов в барабане и явственно услышал щелчок взводимого курка. Чей-то палец уверенно лёг на спусковой крючок; от удара бойка бахнул капсюль, мелькнула вспышка — и в тот же миг, за милисекунду до темноты, ноздри щекотнул запах старой кирзы и пороха… Нет. Невозможно. Но… невозможным было и то, что происходило с ним сейчас. Данька сделал глубокий вдох и, внезапно ощутив в груди противный холодок, закашлялся так, что закружилась голова. Словно через заложенную в уши вату, пробился напряжённый, чужой Валеркин голос: — Предупреждаем об ответственности за дачу ложных показаний… Патрульные шагнули ближе, остановились перед Данькой. — Посмотрите внимательно. — Ксанка кивнула в его сторону. — Подтверждаете ли вы, что именно этот человек напал на товарища в японском посольстве? — Да, — веско произнёс кривоносый, смерив Даньку брезгливым взглядом. — Ну да, эт-та… он самый, — подтвердил похожий на селёдку. — Пожалуйста, опишите нападение, — продолжала Ксанка. Надсадно скрипела перьевая ручка. А может, с таким звуком скребут на душе кошки? Данька вдруг понял, что не может поймать их взгляда — ни Яшки, ни Валерки, ни Ксанки, ни склонившегося над бумагами Михаила. Только молодой комиссар смотрел на него широко распахнутыми, небесно-голубыми глазами, словно боялся, что Данька вот-вот выкинет что-то неожиданное и опасное. — Патрулировали мы территорию возле… как её… — начал кривоносый и бросил быстрый взгляд на Селёдку. — Эт-та… Большой Никитской, сорок три, — подсказал тот. — Точно, — кивнул кривоносый. — Слышим крики, выстрелы… Забегаем, стал быть, вовнутрь… — Что? — дёрнулся Данька. — Это когда вы внутрь забежать успели? — Задержанный, вам слова не давали, — громко прервал его Валерка. — У него, может, эт-та, в голове перепуталось чего, — негромко, как бы извиняя Даньку проговорил Селёдка. — Ему, кажись, японец по кумполу съездил, когда отбивался… — Разберёмся, — жёстко пообещал Яшка и непонятно усмехнулся. — Че-го? — Данька, не веря, обвёл взглядом лица друзей. — Вы тут… рехнулись все, что ли? — Ну… зачем уж теперь-то, — укоризненно покачал головой Селёдка. — Чего запираться-то? — Продолжайте, товарищи, — велела Ксанка. — А вы, задержанный, не мешайте. Скажете, когда вас спросят. — В общем, внутри — тот, — вмешался кривоносый. — Японец который. Пальцем вот так показывает — на этого. А у самого кровища так и текёт… Потом в окно ка-ак сиганёт. Этот. И — бежать… Ну, мы его и… приложили малость. На всякий случай. — Говорите, пожалуйста, яснее, — поднял голову Берензон. — Значит, японец указал на преступника, — он кивнул на Даньку, — и вы задержали его при попытке к бегству, так? — Так, получается, — согласился кривоносый. — А что значит «приложили»? Ударили? — Так мы ему кричим: руки, мол, вверх. А он — за наган, — пояснил Селёдка. — Ну мы ему и двинули разок. Чтоб охолонул… Берензон покивал как-то слишком уж невозмутимо — словно исход очной ставки был предрешён и ему оставалось только проделать рутинную бумажную работу. От неожиданной догадки у Даньки по спине пробежал холодок. — Новые методы внедряете, — произнёс он отчётливо, и все повернулись к нему. — Подставных дурачков где-то раздобыли… — Эт-та кто здесь дурачок? — обиделся Селёдка. — В провокаторы записались, — ни на кого не глядя, рубанул Данька. — Ну-ну, — недовольно поморщился Берензон, не отрываясь от бумаг. — Выбирайте выражения. Вы всё же сотрудник Политуправления. По крайней мере, пока. На разбитых Данькиных губах мелькнула кривая усмешка. — Вот, значит, как. Быстро же вы… — начал он, но закончить не успел: по лёгким словно садануло безжалостным когтем. Данька закашлялся, уткнувшись в рукав. Валерка выразительно посмотрел на Яшку, попросил патрульных: — Продолжайте, пожалуйста, — и бросил негромко: — Воды налейте ему. Яшка чеканным шагом пересёк комнату, плеснул из графина. Подошёл, сунул Даньке гранёный стакан. — Топорно сработали, Данила Иванович, — вдруг произнёс Берензон. — Что?.. — Данька, глотнув воды и немного отдышавшись, отставил стакан. — Я имею в виду вашу попытку напасть на Токити Танаку в гостинице «Савой». Вы же не думали, что мы всерьёз воспримем историю про японские кусты и тряпичных кукол? К счастью, товарищ Мещеряков весьма своевременно изложил нам свою версию… Данька вдруг увидел, как дрогнули и застыли Валеркины плечи. Мир, скрипучий и непрочный, обрушился, как плохо закреплённая театральная декорация. Несколько секунд Данька слышал только громкий, гулкий стук — неровные толчки собственного сердца. — Значит, товарищ, — повторил он медленно и наконец встретился с Валеркой взглядом. — Что ж ты меня в прямо в «Савое» не грохнул… товарищ Мещеряков? — Руки пачкать не стал. — Валеркины глаза были чужими, злыми и колючими. — За предательство по закону ответишь. — Сиде-еть! — Яшкина рука крепко ухватила Даньку за плечо. Да сидит он, сидит… Селёдка ещё что-то говорил, время от времени указывая на Даньку узловатым пальцем, но тот уже не слушал, рассеянно блуждая взглядом по кабинету. На часах — семь. За окном — обычное серое утро. Из-за тучи выбился сноп золотистых лучей, и по пыльному сукну, как по лужайке, прыгали совершенно лишние здесь солнечные зайчики. Берензон что-то уточнял густым басом. Селёдка отвечал — надтреснуто и скрипуче. — Он — от нас, стал быть… Но мы эт-та… Тоже не лыком шиты… Яшка — суровый, непоколебимый, как скала. Валеркины брови сведены в прямую черту, бледные губы сжаты. И… сестрёнка. Кивает патрульным серьёзно, сочувственно даже, — мол, неприятное какое дело, дорогие товарищи, ловить врагов Советской власти, да что делать: служба, — и на Даньку не глядит. Как так-то?! — …хоть и гнида, а дерётся как чёрт! — закончил Селёдка. — Вдвоём еле скрутили па-адлюку. Вдруг что-то кончилось в Даньке, и он понял, что не будет ни спорить, ни доказывать. Это с врагами он готов был драться до последней капли крови, а сейчас… получается, сейчас врагом был он сам? «За предательство по закону ответишь…» Берензон пробежал взглядом написанное. — Проверьте, товарищи. Всё верно? Кривоносый и Селёдка, поизучав бумагу, дружно кивнули. — Распишитесь… Здесь. И здесь. Ну что ж… Благодарю за помощь. Можете быть свободны. Ваши пропуска. А вы… — Михаил смерил Даньку полным презрения взглядом и выплюнул: — готовьтесь сдавать подельников, Данила Иванович Щусь. Патрульные, а с ними и ребята, так и не взглянувшие на Даньку, исчезли, и скоро звук шагов в коридоре затих. Михаил поднялся, что-то неразборчиво шепнул в приоткрытую дверь, но в допросную никто не вошёл. Борясь с кашлем, Данька допил воду крупными глотками и с грохотом поставил стакан. Михаил вернулся за стол, неловко помолчал и вдруг произнёс немного виноватым басом: — Неважно выглядишь, Даня. Простыл? Данька не ответил, старательно изучая носок собственного нечищеного сапога. Михаил сочувственно вздохнул и выдал что-то совсем несусветное: — Эх, проморозили тебя в камере почём зря… Давай я тебе коньяку накапаю, что ли. Будешь?

***

От коньяка он, конечно, отказался, и не из чистоплюйства — причина была самая прозаическая: даже после пары глотков крепкого спиртного его мучила дикая головная боль и, чего греха таить, выворачивало наизнанку. Выяснилось это давно, ещё в конармии, исправно служило поводом для Яшкиных шуток и иногда создавало трудности — например, после Перекопа, когда он слёг с жестоким воспалением лёгких, пока его менее разборчивые товарищи дышали осенним разнотравьем освобождённого Крыма. Михаил отодвинул от края стола бронзовое пресс-папье — словно ожидая, что Данька, разбушевавшись, кинется разносить кабинет. Но бушевать Данька не стал, а проговорил с тихой яростью: — Так ты… знал, что ли? Какого чёрта, Миша? — Тоже мне бином Ньютона, — рассеянно отозвался Михаил, роясь в ящике стола. — Изменник родины из тебя, как из меня… хм… балерина. Мадам Семнадцать, слышал? — Он послюнявил пальцы, извлёк из-под копировального листа бумагу с протоколом и дунул на неё, стряхивая пыльную крошку. — Тебе не кажется, что бледновато отпечаталось? Перед носом у Даньки повисла неяркая копия казённого бланка. — Что?.. Подожди. Значит, ребята — тоже… тоже знали?! — Ясен пень. — Берензон забрал листок, старательно рассмотрел на свет. — Бракованная. Того, кто эту копирку привёз, я найду и… — Устроили представление, — хрипловато произнёс Данька, глядя в пустоту. — А я… я вам что, петрушка балаганный? Мне о подробностях операции знать необязательно?! Его трясло — то ли от ярости, то ли от спокойствия Берензона, а может, от всего сразу — и чёртовой простуды в придачу. — Сестра твоя говорила, что психовать будешь, — сообщил Михаил и посоветовал: — Умойся холодной водичкой. — Иди к лешему, — сказал Данька. — Ах, простите, особый отдел не доложил вам о своих планах! — не без ехидства проговорил Берензон. — А не приходило ли в твою умную голову, Даня, что мы здесь тоже не первый день на службе? Что у товарищей твоих, у нас то есть, тоже не кочан капусты на плечах? А? Что-то злое насчёт капусты и балета вот-вот готово было вырваться у Даньки — и какого дьявола Миша взялся заговаривать ему зубы? — но в дверь постучали. На пороге возникла стройная фигурка в гимнастёрке, подпоясанной широким ремнём. — Михаил Александрович, извините. Феликс Эдмундович просил, если можно, побыстрее. Торопится на поезд. — Передайте, что заканчиваем. Три минуты. Что-то ещё? — Да. Разрешите?.. Даня, я жду тебя в отделе. Большие тревожные глаза на секунду задержались на Даньке — и дверь закрылась. То, что Варя где-то совсем рядом и не смотрит на него как на врага, почему-то сразу погасило злость, придало сил, и полминуты он сидел молча, о чём-то размышляя, уткнувшись горячим лбом в сжатые кулаки. Берензон терпеливо ждал, постукивая крепкими пальцами о плоскость стола. — Патрульные должны были видеть, что я арестован, — наконец дошло до Даньки. Михаил кивнул, убрал копию в стол. — Уж очень старательно они тебя путали. Как будто счёты свести пытались. Тебе рожи их знакомыми не показались? Данька покачал головой. — Ну, это мы разберёмся. Может, от них теперь следок какой протянется… Смекаешь, нет? — Не дурак… А Ёсикава жив. И уже дал показания. Верно? Берензон снова кивнул и, подумав, вернул пресс-папье на место. — Ему теперь охрана нужна там, в госпитале, — заметил Данька. — Без тебя бы не догадались. Даньке почему-то вспомнились окровавленный топор и взлетающие в воздух вороха леденеющих листьев. — Миша, — сказал он устало. — Если ты знал заранее, что ж ты мне не объяснил-то всё? Ещё тогда, в камере… Берензон улыбнулся, и Даньке в очередной раз бросилось в глаза его сходство то ли с кузнецом, то ли со сказочным медведем с резных полок отца Мокея. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Ты весь такой был… Руку протяни — обожжёшься. Ну посуди сам: стал бы ты меня тогда слушать? А если и стал бы… Разве сыграл бы сейчас так натурально? Не-ет… Понял, что ли? — Угу. А… ребята? — Во! — Берензон с удовольствием продемонстрировал большой палец. — Орлы. Им бы в тиятре играть, а не бандюков ловить… — Он глянул на запястье, встал из-за стола, протянул руку. — Всё. Шагай. Товарищ председатель у себя в кабинете. — Так я… свободен, что ли? — глупо уточнил Данька, попутно радуясь, что после рукопожатия его пальцы остались целы. Могучая лапища опустилась Даньке на плечо, и его слегка качнуло. — Тебе, я смотрю, совсем худо, а? Пойдём, провожу. И умойся. А то и правда на бандюка похож, — заметил Михаил и, встретившись с Данькой глазами, ухмыльнулся. — Ну… не буду, не буду, не буду…