Лепестки

- Ты мать не любил, - бросил Кирк. Эти самые слова взбаламутили Спока, выбили красной пеной ярости рациональную пробку и заполнили его изнутри. Когда Спок на секунду замер, пытаясь оценить ситуацию, хотя бы попытаться, - под ним Кирк, с кровью на лице и разбитым носом - Спок осознал, что именно эта секунда стала решающей. Остановил Спока не окрик отца - хотя каждый решил для себя именно это - а громкий, оглушающий стук сердца Кирка. Стук, который доходил до мозга Спока через нервы кончиков пальцев, предназначенных для объединения разумов. Кирк тяжело дышал. Жизнь перед глазами у него не мелькала, поэтому он знал, что сейчас не умрет. Кирк вообще не представлял собственную смерть. Кирк был олицетворением уверенности. Ограниченной уверенности. Спок глубоко вдохнул и выдохнул - уже остывающее мятное дыхание коснулось губ Кирка - и понял, что ему надо отстраниться. Еще секунду. И еще одну секунду. У Спока не хватало человечности, чтобы погрузиться в весь водоворот чувств, но в тот момент недоставало и логики-выдержки-твердости, чтобы порвать внезапно появившееся магнитное напряжение. Глаза Кирка, похожие на два кусочка льда, смотрели прямо в глаза Спока, будто бы ожидая и одновременно потешаясь над ударами. - Прошу простить меня... Собственный голос показался Споку чужим, шум вокруг приглушенный, отдающий в его голове далеким эхом. На его руках кровь. Кровь-кровь-кровь. И даже если сейчас он помоет руки, даже если стерилизует химикатами, Спок был уверен, он не забудет, чья она.