Веточка вербы.

— Слушай, я так и не понял! — остановился посреди коридора Коля, запыхавшись и облокотившись ладонями о свои же колени. — Ведьмы же сейчас находятся в стране Огня, так? Соответственно, чтобы попасть в наш мир, им нужно телепортироваться! А как они это сделают, если телепортация на территории Буяна запрещена? — Пощади меня Белобог, ну не тупи, Коля! — закатила глаза Вика, подходя к одногруппнику и хватая его за локоть. — Они телепортируются за несколько километров от купола Гардарики, только потом уже перейдут через этот самый купол! Шевели ногами, нас все уже заждались, Соловей с Сёмой с нас шкуру спустят, если мы опоздаем на торжественное приветствие! — Так и знал, что не надо было столько жрать на завтраке… — прохрипел Кирьянов, держась за правый бок и ковыляя за причитающей одногруппницей. Как только они, наконец, выскочили к ступеням, ведущим на мост, им открылась потрясающая картина: поглазеть на команду противников из другого мира вылезла вся школа. Со всех шпилей, из каждого окна и каждой бойницы выглядывало по три-четыре любопытных лица, тут и там шныряли между рядами проворные первокурсники, а Хор Приведений во главе с Безглазым Ужасом и джинном Абдуллой уже выстроился по периметру главной стены, готовясь встречать гостей. Всюду стоял невообразимый гомон, телевидение в лице Склеповой громко материлось на бестолкового оператора, кто-то тестировал хлопушки и магические фейерверки, за что немедленно отхватывал от богатырей-вышибал и хмурых циклопов. Прямо перед Викой и Колей стояли спиной к ним преподаватели: Сарданапал о чём-то негромко переговаривался с Медузией, Зубодёриха поправляла пиджак Готфриду, а Тарарах с Клоппиком на плечах о чём-то спорили с горсткой домовых около ног питекантропа. Незаметно прошмыгнув мимо злющего Поклёпа, который немилосердно орал на провинившихся Усыню и Дубыню, ребята спустились по ступеням и прибились к команде, которая, встав в шеренги по пять человек с каждой стороны, тоже готовилась встречать соперников. Пока ребята занимали свои места около Андрея, Сёма, стоявший как раз напротив них, сморщил нос: — Где вас Тартар носит? Они прибывают с минуты на минуту, а у нас не все игроки на месте! Соловей вам обоим бошку открутит! — На завтраке Ужас нас задержал, потребовал сегодня же подтвердить соглашение на Хор Приведений ночью. Отправили его к Тане после встречи, а то никак не могли отвязаться… — пропыхтел Коля, всё ещё пытаясь отдышаться. Сёма злобно цыкнул сквозь сжатые зубы. Гроттер же, подмигнув младшим участникам команды, ободряюще похлопала товарища по плечу, перегнувшись через рядом стоящего Ягуна. — Внимание, школа! — раздался усиленный заклинанием голос академика Черноморова и гвал сразу же стих. — Через три минуты гости будут уже в куполе, только что они телепортировались! Все должны быть в полной боевой готовности! Не ударьте в грязь лицом, представляя родную школу! Ответом академику послужило полное, непрерывное молчание, которое редко можно было услышать даже на уроках у Поклёпа и Медузии. В коридорах школы, как правило, шныряли и смеялись между собой неспокойные духи и призраки, бегали и громко топали маленькими ножками где-то в закоулках замка домовые, барабашки и всякая нежить, русалки плескались и смеялись в пруду за окнами, там же громко кричали гарпии и нападали они на жар-птиц, когда те выбирались полетать на свежий воздух. Также, всегда было слышно топающих по школе по всяческим поручениям циклопов, а Жуткие Ворота не смолкали почти никогда — ближе к аудиториям, которые стояли вплотную к подвалам, были хорошо слышны стенания бессмертных духов Хаоса, которые бесконечно долго ждали любой секунды, чтобы вырваться на волю. Тибидохс был полон звуков, старый замок редко замолкал хотя бы на секунду, именно поэтому идеальной тишины в нём почти невозможно было добиться. Сейчас же, когда вся школа готовилась встретить соперников лицом к лицу, ни единого звука не было слышно из нестройных рядов учеников, магспирантов, духов и нежити. Призраки гордо застыли огромной неприступной армией вдоль главной стены школы, наблюдая за облачным небом — они уже знали, что сегодня ночью их ожидает полная, безграничная свобода действий в их башне, поэтому были готовы увидать тех, кого они будут пугать всю сегодняшнюю ночь. Русалки, мавки, болотницы и водяные плавали в Тибидохсском рву, внимательно созерцая происходящее наверху — в их же рядах блестел зелёный хвост Милюли, нынче главной среди всей водной нежити на Буяне. По берегам рва собрались лешие, спустившиеся к ним домовые, полуденницы, вылезшие со своих полей, было видно даже судениц*, коих редко можно было повстречать в обычные дни — как правило, их искали намеренно, потому что любопытным ученикам суденицам был строгий наказ от Сарданапала не показываться, чтобы не травить судьбу. В тенях кустов было видно несколько богинок**, которые тоже высунулись в белый день поглазеть на дальних гостей — одного или двух первокурсников уже унесли в магпункт, так как зелёные новички перепугались их страшного вида до обморока. Наземная и водная нежить не воевала сейчас между собой и не переругивалась, застыла также, как и остальные присутствующие, в томном ожидании гостей: не время было для тысячелетних войн, когда родной дом требовал от своих жителей понимания и молчаливой гордости. Ученики разных возрастов тоже молчали, твёрдо уставившись на облачный горизонт: магспиранты, пятый и четвёртые курсы стояли плотными рядами на стене, прямо над призраками, сложив руки за спинами и высоко подняв подбородок, демонстрируя гордость школы. Младшие курсы сбились в нестройные ряды по бокам от мощёной дороги, ведущей в школу, стояли они за спинами майской сборной, чувствуя себя за ними, как за каменной стеной. Гости Тибидохса, выпускники, одетые, как и все обычные ученики в ярко-оранжевые мантии, стояли по бокам лестницы, ведущей в школу, даже некромаги, никогда не носившие форму, в этот раз надели её добровольно, в первый и последний раз в жизни. Преподаватели стояли на самой лестнице, созерцая небо и жителей острова, что собрались перед ними. Сарданапал опирался на красивую резную трость, подаренную ему на юбилей в прошлом году, на глазу у него сверкал старинный монокль, а борода и разноцветные усы утихомирились на некоторое время, подчиняясь торжественности момента. Рядом с директором возвышалась Медузия в своём неизменном оранжевом плаще, её медные красивые волосы были уложены и лишь иногда тихо шипели, выдавая лёгкое волнение доцента кафедры нежетиведения. Тут же, по правую руку женщины, примостились Готфрид с Зубодёрихой, которая аккуратно держалась за руку мужа. У преподавательницы проклятий таинственно блестели круглые очки под светлой чёлкой, а Бульонский, держащийся правой рукой за эфес тяжёлого меча, висящего на поясе, лишь нетерпеливо кратко выдыхал, стараясь не делать этого громко. Поклёп Поклёпыч стоял, сложив руки на груди, рядом с академиком, сильно раздувая ноздри и хмурясь, но не роняя ни одного лишнего слова. Тут же, раскуривая вишнёвую трубку, по правую руку завуча, приютилась и Ягге, одетая сегодня в новую цветастую шаль, подаренную ей на днях внуком и Таней — от старой ведьмы веяло спокойствием и тёплой умиротворённостью, она была уверена во всём, что бы сегодня здесь не происходило. Уже на ступенях топтался неловко Тарарах, теребящий большими пальцами нарядную шкуру мамонта, надеваемую только на праздники, а рядом с ним стоял и Клоппик, в новом выглаженном костюме и с хитрой улыбкой на тонких бескровных губах. Тут же парил и джинн Абдулла, отошедший от Хора Приведений, с нормальным расположением носа, глаз и губ на голубоватом дымчатом лице. Совсем на нижних ступенях гордо выпрямился Соловей Разбойник, глядя, в отличие от остальных, не на бескрайнее молчаливое небо, а на команду, что твёрдо стояла двумя рядами вдоль пути, ведущего к школе. В глазу старого атамана блестел едва заметный блик гордости за своих ребят, которые, не зная ни сна, ни отдыха, последние два месяца ждали этих дней, уже готовые, матёрые, в любой момент ждущие команды прыгнуть на инструменты и сорваться в бой с прибывающими таинственными соперниками. Майская сборная, представляющая Буян в этом сезоне, была предметом гордости и восхищения, многие глаза, присутствующие здесь сегодня, нет-нет, да поглядывали на них, отвлекаясь от затянутого дымчатыми облаками бескрайнего неба. Татьяна Гроттер, капитан этой команды, легенда драконбола и магического мира в целом, стояла первой в правом ряду, решительно повернув голову в сторону прибывающих гостей. Баб-Ягун, стоящий рядом, выше капитана на целую голову, лукаво улыбался, стреляя задорными искрами из глаз в сторону купола — он не боялся ни капли, не был напряжён совершенно, именно поэтому большая часть взглядов приписывалась именно комментатору, чтобы снять общее напряжение. На пол головы возвышался над товарищем Семь-Пень-Дыр, на шее которого путалась вязь амулетов, а серьга с вороньим пером колыхалась от порывов лёгкого ветра — тёмный маг созерцал небо с тяжёлым прищуром, плотно сжав побелевшие губы: веяло от нападающего собранностью и напряжением, с которым он собирался встретить гостей. Рита Шито-Крыто, стоящая по его правую руку, не улыбалась, но смотрела на купол расслабленно, не испытывая почти никаких эмоций, ведь была готова к сегодняшней встрече с самого прибытия на родной остров. Тут же приютившаяся Екатерина Лоткова, последняя в правом ряду, ниже тёмной ведьмы на голову, слегка улыбалась, собранная, статная, неоспоримо красивая, готовая ко всему. Первый в левом ряду Георгий Жикин, также неоспоримо красивый и цепляющий взгляды, давил лукавую ухмылку, изредка поглядывая то в небо, то обращая взгляд к ступеням, рядом с которыми стоял искренне поддерживающий его дорогой человек. Рядом с полу-защитником гордо вытянулась в струну Мария Феклищева, высоко подняв подбородок, глядя на горизонт с глубоким прищуром, опустив уголки губ и считая секунды в голове, успокаивая альтер-эго разыгравшейся в груди пантеры. Около нападающей напряжённо жевал губы волнующийся донельзя Андрей Рахло, иногда притопывая правой ногой от нетерпения и мгновенно перестающий это делать, как только ловил на себе взгляд из толпы своего невольного учителя. Николай Кирьянов, стоящий подле него, часто-часто моргал и иногда щипал себя, чтобы утихомирить магию, от которой начинала теплеть вода во рву под его ногами, под мостом. Замыкала левый ряд Виктория Рыжова, часто дыша и иногда переступая с ноги на ногу, чтобы успокоить внутреннее бешеное волнение. Вся команда вытянулась, сложив руки строго за спину и молча ожидая, также, как и вся школа, как и телевидение, как и тысячи зрителей около экранов своих зудильников. Они все ожидали гостей, которые на сумасшедшей скорости приближались к месту завтрашнего, завершающего, решающего матча в Ежегодном Чемпионате по драконоболу, которого ждали практически все в магическом мире. И, наконец, ожидания сотни тысяч зрителей были оправданы. Огромные дымчатые облака расступились и затрещал купол Гардарики, пропуская прибывающих гостей. Спустя несколько секунд взору тысяч зрителей и телезрителей представился клин из одиннадцати летящих в ступах ведьм, вёл клин, по обычаю, тренер команды. В то же мгновение, как клин показался на горизонте, Безглазый Ужас величественно взмахнул дерижёрской палочкой и Хор Приведений грянул, затянув приветственный гимн Магии. Чуть выше летящих, тем временем, над их головами, расправил огромные кожистые крылья иссиня-чёрный дракон, которого с двух сторон курировали МПП и запасной игрок матча. Стоило дракону пересечь купол, как он издал громкий, воинственный рёв, выпустив струю огня в сторону драконбольного поля: спустя секунду ему отозвались Рада и Гоярын из своих ангаров, да сыновья старого дракона, почуяв и поприветствовав чужака на своей земле. — Чёрный китайский дракон, с нотками европеоидного, явно метис. — хмыкнул Ваня, внимательно глядя на поведение огромной ящерицы и цепко придерживая Тангро за кончик хвоста — маленький дракончик так и норовил слетать и навалять гостю по первое число, в качестве торжественного приветствия. — Такая особь должна быть крайне дружелюбна по натуре, все китайцы обладают не хилым умом и сообразительностью, любят людей до безобразия. Странно, что они взяли именно этого товарища для решающего матча, как правило, их подпускают только к новичкам… — Черносвету добрые лет пятьсот уже, примерно четыреста из них он в большом спорте. — отозвался стоящий рядом Шурасик, не сводя взгляда с дракона, который совершал круг почёта вокруг школы вместе со своей командой. — За это время его успели правильно натренировать до такой степени, что никаких людей, кроме этой команды и тренера он уже просто не воспринимает. — Саша, драконы не поддаются дрессировке. — хмыкнул Валялкин, высоко подняв голову. — Уж это-то ты мне можешь не рассказывать. — Зато они поддаются привычкам, привыканию и множеству других психологических воздействий, которые можно оказать на любое животное, магическое и не магическое. — вынырнула из неплотной толпы Жанна, положив руку на плечо ветеринарного мага. Ваня вздрогнул, но не отодвинулся, лишь крепче сжав кончик хвоста Тангро. — Черносвет полвека живёт бок о бок с ведьмами, которые искусны не только в магии и полёте, но и в гипнозе, и в манипуляторстве, и в умении рассказывать невероятно притягательные сказки. Под таким воздействием устоит только тот, кто имеет разум, но никак не несчастная животинка, которую чуть ли не во младенчестве отдали в драконбол. Ваня предпочёл тихо промолчать и никому, ни Жанне, ни Шурасику не отвечать. Правы они, конечно, но не во всём, однако сейчас было не время спорить, да и собственная жизнь, как-никак, дороже будет… Ведьмы в это время, вдоволь покрасовавшись при исполнении круга почёта, наконец снизились и, под сдержанные аплодисменты толпы, направились к соперникам, подхватив ступы с метёлками и накинув их на плечи за специальные ремешки. Черносвета сразу же, вместе с МПП и запасным игроком отправили в гостевой ангар, под попечительство джиннов, а тренер Лунных Ведьм лёгкой, ненавязчивой походкой зашагала к Соловью, который спустился со ступеней и сложил руки на груди, ожидая коллегу по цеху. — Леллия. — вместо приветствия коротко цыкнул он, сдержанно протянув руку для рукопожатия. С этой дамой отношения у него были давно и откровенно натянуты, по одной простой причине — Ведьма умела мастерски мухлевать, разрабатывать отвратительные, но действенные стратегии и Разбойник ещё не простил ей проигрыш, срок которому был лет семьдесят точно. Не потому, что это была какая-то обида, вовсе нет, Буян умел проигрывать достойно. Суть в том, что из-за стратегий данной дамочки двое человек из его тогдашней команды получили несовместимые с драконболом травмы, а ещё один совсем молодой парень остался с обгоревшей на всю жизнь грудью и провалялся в магпункте полгода, потому что Черносвету что-то подсыпали в ртуть, для дополнительного жара пламени. Уж этого старый тренер простить не мог, он ненавидел нечестные игры всей душой и искренне надеялся, что в этом сезоне ему удастся поставить возомнившую невесть что мадам на место. — Добро пожаловать на Буян. — Счастье видеть тебя, давний противник мой, Соловушка! — звонко, словно весенний ручей, прощебетала женщина, мягко пожав тренеру руку своей прохладной ладонью. Другой рукой она откинула светлые, цвета пшеницы волосы с лица и очаровательно улыбнулась, но не было в этой белозубой улыбке ни доброты, ни радушия, ни хоть капли искренности. Демьян, стоящий около лестницы и внимательно следящий за мимикой ведьмы, несдержанно цыкнул сквозь сжатые зубы, от чего тут же завял близстоящий куст калины. Ни румянец на белой коже, ни прозрачные голубые глаза, ни вертлявая фигура женщины не могли его обмануть — вся эта красота, весенняя доброта и милость были не более, чем хорошей маской, под которой скрывалась по-настоящему премерзкая натура, от которой хотелось морщиться и отплёвываться. — Что же ты хмур, аки туча грозовая? Не рад видеть меня после стольких лет разлуки, Соловушка? — Не зови меня так, сколько раз говорено было. — отмахнулся тренер, дёрнув головой. — Не тебе ли знать, почему я бы в глаза тебя не видел?.. Во время разговора тренеров участницы состава Лунных Колдуний тоже подошли к своим соперникам для приветственного рукопожатия. Семь-Пень-Дыр, к которому подошла ведьма, доходившая ему едва ли до ключицы, взглянул на неё сверху вниз и искренне захотел сплюнуть куда-нибудь, до того сладко и неприятно улыбалась ему девушка. Чернильные сальные волосы дамы свисали длинными кляксами по худощавому личику, а наглые, огромные зелёные глаза смотрели снисходительно, пока она, пожимая руку нападающему, говорила: — Что ж ты мрачен, что ж не весел, недостаточно кудесил? — она улыбнулась ещё шире и у Семь-Пень-Дыра начал работать рвотный рефлекс. — Уже хочешь проиграть, раз не можешь отвечать? — Не имею привычки любезничать с противниками. — ответно осклабился Дыр, склонив голову вбок и прищурив чёрные глаза. — Тем более с теми, с которыми не играл. — А с победителями? — хмыкнула, не переставая улыбаться, девушка и, не дожидаясь ответа, развернулась, чтобы отправиться в Зал Двух Стихий, на пригласительный обед, который Сарданапал устраивал гостям после перелёта. — Мразь. — яростно сплюнул всё-таки вбок Сёма, чувствуя, как по лицу алой краской расползается злоба, тянущаяся к самым корням растрёпанных волос. Он сложил руки на груди и горящим ненавистью взором уставился вслед Колдуньям, которые, одна за одной, вместе с преподавателями скрывались в стенах школы. — Сволочи. — Ничего, разобьём их завтра, как кегли с пулемёта, видит Древнир. Руки чешутся сбить с них всю спесь, мамочка моя бабуся. — хмыкнул Баб-Ягун, также сложив руки на груди и сбиваясь в кучку поближе к бывшим однокурсникам. Его прозрачные голубые глаза отдавали алым бешенством и Катя, хорошо изучавшая историю славянских богов на третьем курсе, тяжело вздохнула. — Вот надеру я завтра этой Рокке задницу, как чешуёй в лоб запущу, мало точно не покажется, забудет и думать о победе!.. — Не говори «гоп», пока не прыгнешь. — мотнула головой Таня, приводя обоих нападающих в чувство. — Они сильные, не надо забываться и выходить из себя, более того, они прекрасные манипуляторы, нельзя вестись на их очевидные провокации. — От этого ни капли не легче. — спокойно протянула Рита, тоже подходя к товарищам. — Они слишком высокого о себе мнения, нужно преподать дамочкам славный урок, чтоб на всю жизнь запомнили. Велес, надеюсь, что Вольная Ночь пройдёт отлично и они познают все прелести сумасшествия Дамы и Поручика… Семь-Пень-Дыр криво усмехнулся и кинул выжидающий взгляд на некромага, который уже подходил к компании, аккуратно пробиваясь через толпу второкурсников, спешащих к школе. Уж кто-кто, а Пеньедыр точно знал, что сегодняшняя ночь не пройдёт для гостей сладенько… *** Демьян, аккуратно цепляясь за ветки и выступы на стенах, переступал ногами по камням и корням, осторожно оглядываясь и стараясь не привлекать внимания, как и издавать как можно меньше звуков. У него кое-как получилось отвязаться от Ягуна, который всеми правдами и неправдами пытался выяснить, куда собрался Горьянов (и получил за попытку в подзеркаливание по лбу), а в коридоре Тибидохса он умудрился напороться на Зубодёриху, которая настоятельно попросила его не делать глупостей и намекнула, что водная нежить любит, когда с ней нежничают. Великая Зуби видела всех вокруг насквозь через толстые стекла своих очков и Демьян честно подумывал отказаться было от своей затеи, но, как говорится, долг зовёт, он обещал Безглазому Ужасу договориться об этом ещё в апреле. Лунные Колдуньи остались в Зале Двух Стихий, доедать солянку и блины с икрой, и Демьян искренне надеялся, что у каждой из них сегодня как следует скрутит живот. Он бы не был так категоричен к соперницам и даже не стал бы им гадить, если бы те вели себя подобающим образом, но нет — они паясничали и красовались, лукавили, нагло пользовались радушием Буяна и поливали грязью одними своими взглядами, движениями губ, ресниц взмахами волос. Ягун, отыскав Горьянова после приветственного рукопожатия, с отвращением поведал, что Рокка, с которой он здоровался, в своих мыслях сказала, мол: «Негоже победителям белы рученьки о неудачников марать». Так ещё и сознание нараспашку открыла, дала понять, что даже близко не считает комментатора противником, от чего тут же чуть не заработала мощную блокировку на руническую силу, родственные связи со славянскими богами свободно позволяли Ягуну провернуть подобный трюк. Рокку спасло лишь то, что за такие выходки Ягун получит смачный выговор от Ягге, которая запрещала ему заниматься подобными делами и самого детства, требуя, чтобы тот был самим собой и не зависел от божественных родственников. Так что Рокке невероятно повезло, а Демьян настоятельно попросил комментатора попить успокаивающий отвар и не ходить за ним — сегодня у Горьянова было много важных дел, с которыми он собирался разбираться самостоятельно. Баб-Ягун пожал плечами, тяжело вздохнул, тепло поцеловал его и ушёл в магпункт — и слава Роду, потому что время у зельевара уже поджимало. Наконец вынырнув из плотных зарослей орешника и буйно цветущей сирени, что обвивали стены задней части Тибидохса, Демьян спрыгнул на небольшой каменистый участок около пруда и с облегчением вздохнул, оглядываясь. Пахло тиной, камышами, густыми водорослями и озёрной водой, прудик с русалками, навками и мавками, окружённый ивами и берёзами, встретил его звонким смехом, сплетнями и песнями, которые не действовали на зрелых магов и взрослых людей. Хотя, стоит признать, что все русалки Буяна были относительно добрыми и пакостей не делали, а об утоплении людей у них даже мыслей не было, живые жители острова делали им слишком много добра, чтобы водные жительницы хотели им гадить. Школа обеспечивала мёртвых девушек ткаными белыми рубахами, дети же, особенно первые и вторые курсы, любили послушать русалочье пение, взамен которого носили им гребни, украшения, унесённые тайком из Зала Двух Стихий вкусности. Водные девы любили детишек без лукавства, рассказывали им сказки, пели баллады, спасали несмышлёнышей, которые падали в ров или в океан, начиная тонуть. С драконоболистами у русалок вообще были особенные отношения: те делали им огромную услугу, каждую ежемесячную линьку забирая у них всю русалочью чешую подчистую, вместе с лишними волосами и очищая тем самым пруды, речки и берега океана. Русалки линяли нещадно, в тридцатых числах чешуйки с их хвостов можно было отыскать по всей территории Буяна, если драконоболисты опаздывали со сборами. — Демьянушка! — звонко рассмеялась Милюля, первая заприметившая мага и подплывая к каменистому выступу около берега. Она сложила руки на камне и уложила на них голову, ласково окинув взглядом присевшего на берег зельевара: — Давнёхонько тебя не было, мы уж думали и не зайдёшь к нам за весь приезд. Только Ягунушка каждые несколько дней приходит за чешуёй, говорит, что дел у вас с Ягиней невпроворот нынче… — Что правда, то правда, у нас совсем времени нет, костеростки, отвары и всё тому подобное, сама понимаешь. Да и сегодня я к вам не просто так зашёл, дело есть, нешуточное. — кивнул Демьян, поставив тяжёлую сумку рядом с собой. — А что, подарочки ты нам не принёс? Как же мы тебе поможем, аль задаром просить пришёл? — рассмеялась с другого камня мавка Нилеля, болтая босыми ногами в воде. Мавок, навок и русалок было различить легко: русалки были все с хвостами и зелёными волосами, мавки и навки были с ногами и различались тем, что навки были бледны, как мел и волосы у них не отрастали, а у мавок был зеленоватый цвет кожи и волосы росли чуть ли не до земли. Причины становления нежитью у всех них тоже были разными: русалки были сознательными утопленницами, что умирали в воде по своему желанию; навки были утонувшими некрещёными детьми: мавки стали утопленными насильно, не по своей воле. Тем не менее, несмотря на очевидные различия, вся женская водная нежить отлично друг с другом ладила, да и с суденицами, полуденницами дружила, всё же, мавки и навки могли ходить по земле и нередко болтались по полям от безделья. Демьян улыбнулся краем бескровных губ и вытащил из сумки большой холщовый мешок с различными женскими приблудами: спасибо первокурсницам, которые по первой же просьбе наплели ему бус, ожерелий, браслетиков, бисерных колечек и очелий, пара девчонок даже сделали гребни из эпоксидной смолы с цветочками, сухоцветами и стразиками. Он отдал мешок нежити и весь пруд мгновенно обогатился щебетанием и гомоном, пока они разбирали подарки. — Ай, какая прелесть! — громко воскликнула совсем юная русалка Алька, примеряя на себе бисерное ожерелье. — А переливается как! — Что же ты такого попросить у нас хочешь, Дёмушка? — спросила у Горьянова, смирно ждущего конца делёжки, старшая навка всего Буяна, Руниля, расчёсывая волосы новым гребнем с цветками-колокольчиками. — Уж не просто волос, да чешуи, такое мы и даром отдадим… — Сегодня у нас планируется Вольная Ночь, по случаю прибытия соперников на Буян, вам же об этом уже известно? — девушки, давно поделившие украшения, успокоились и стали внимательно слушать, все, как одна, обернувшись к Горьянову. Они понимающе закивали, переглядываясь. — Призраки уже будут буйствовать, им дано разрешение, а мы, маги, не участвующие в матче, собираемся проводить ритуал Рода, для улучшения работоспособности наших игроков и замаливать Долю с Недолей* о удачном раскладе завтрашнего матча. Я бы хотел попросить вас о том, чтобы вы резвились сегодня всю ночь под окнами Башни Приведений, именно там расположат гостей. Мы не хотим, чтобы нас засекли или услышали, поэтому вам дана полная свобода действий, делайте, что вам угодно, главное, привлекайте внимание, чтобы это было громко. Вам также обеспечена безопасность — все окна Башни будут заблокированы, ни одно заклинание не прорвётся, поэтому они вас не тронут, что бы вы не делали. В этом и состоит вся моя просьба. Нежить возбуждённо зашепталась, потихоньку сбиваясь в небольшой кружок: они бурно обсуждали все расклады, которые им сулило такое желание и Демьян чинно уселся ждать, понимая, что водным барышням требуется время. — В целом-то мы согласны, даже воодушевлены, давненько нам не давали таких полномочий, даже Клёпа такой снисходительностью не разбрасывался. — задумчиво протянула в конце концов Милюля, вновь складывая руки на тёплом камне. — Однако, чтобы нас слышала вся Башня, ещё и на таком расстоянии до окон, силушки много надо, больше, чем у нас есть… — она сверкнула зеленью глаз, блик прошёлся по воде и отскочил прямиком к лицу Демьяна. — Поделишься своей силушкой, Демьянушка? Мы и за подарочки тебе, конечно, услугу окажем, не обидим, но так хорошего глоточка магии хочется, знал бы ты… — Уж этим не обделю, знаю, к кому иду. — улыбнулся Горьянов, вставая на колени к самой воде, засучивая рукава и опуская ладони по запястья в прохладную воду. — Пейте, девочки, щедро награжу, на всех магии хватит… Он закрыл глаза и сосредоточился как следует. Дёма хорошо понимал, когда направлялся сюда, что водная нежить точно попросит его о данной услуге и прекрасно подготовился к тому, чтобы поделиться с дамами своей силой, как следует напитавшись ей за всё пребывание в Тибидохсе. Демьян расслабился и спустил всю свою внутреннюю энергию в ладони, отдавая её воде. Он чувствовал, как напряжение, страх, концентрация, мысли о победе и тепло Ягуновых объятий спадают в русалочий омут и с удовольствием ими делился: вода в ответ заискрилась тёплым, густым, насыщенным жёлтым свечением, растекаясь по камням, водорослям, выступам и чистой воде, заполоняя собою всё подвластное Горьяновой энергии пространство. Водная нежить начала стекаться в воду со всех своих камней и бережков, падая в воду и сладко жмурясь от накатывающего удовольствия: никто из них не хотел упустить свой лакомый кусочек, никто не хотел быть обделённой чужим теплом, по которому каждая из них страдала, не в силах восполнить желаемое солнцем и тёплыми водами. У каждой из них была своя, глубокая рана в месте, где когда-то билось живое сердце и каждая водная барышня хотела не просто магии, не просто силы или потоков, нет: любая из них обменяла бы их на обычное человеческое тепло, которого так не хватало мёртвым телам, в которых не текла живая кровь и как хорошо было, что Демьян озаботился тем, чтобы дать дамам то, чего им так не хватало! Русалки грелись в нёге тёплого жёлтого света, думая о любимых, что не ответили им взаимностью, представляли их руки, их дыхание, шептали слова любви, которые на своём веку они так и не смогли услышать, утонув слишком рано и не попробовав того, к чему так стремились при жизни. Навки, дети, отлучённые при рождении от родителей, не успевшие толком побывать в их объятиях и не получившие даже креста, представляли лица, которые не смогли запомнить, думали о тепле семейном, сладости детства, которое отняла у них вода, об объятиях, о жизни, которая могла бы быть, но которой, волей судьбы, не смогло случиться. Мавки думали обо всём сразу, о родителях, об оставленных детях и скорбящих любимых, о тоске и слезах в первые дни своей нежизни, когда они могли смотреть, как их братья, отцы, матери, сыновья, мужья, дочери ходили к равнодушной воде, искали взглядом родное тело, кричали в скорби, зря надеясь, что у их любимых там, за гранью водной глади, есть новая, хорошая жизнь в другом мире. Пруд наполнился горестно-сладкими стонами, надрывным плачем, одинокими всхлипами и тоскующими стенаниями, поникли камыши, упали весёлые берёзы, ивы склонились ниже, подчиняясь боли, которая окутала закуток за Тибидохсом, мглистый и сырой, одинокий, прохладный, в котором радость была лишь напускная, а веселье недолгим. Водные девы страдали, плакали, давились и стенали, но пили, питались, глотали то, что мог предложить им Демьян: в этой нежизни у них были лишь одинокие, поникшие мечты, обрывки воспоминаний, припорошенные скорбью и слезами, мысли о тепле, которого им так не хватало и которого они не могли уже получить в нужном размере. Они сохраняли в себе это, зная, что долгими бесприютными ночами будут нежить и лелеять это тепло, помнить о нём бесконечно долго, не в силах забыть и отбросить, ведь оно было единственным, кроме сплетен и украшений, что у них было, что им было позволено в их пустой жизни вообще иметь. Когда свечение начало угасать, а Демьян, полностью опустошенный и уставший, выжатый досуха, начал крениться в сторону, заваливаясь на бок, барышни пришли в себя и отбросили все свои сокровенные мысли: у них ещё много будет ночей, чтобы о них вспомнить в полном объеме и в полную силу. Несколько мавок проворно выскочили из воды и осторожно уложили Горьянова на шелковистую травку, пока тот понемногу впадал в полузабытьё. Они разгладили и расчесали ему волосы новыми гребнями, мавки быстро сорвали нужных ягод, чтобы он пришёл в себя и смог спокойно дойти до Тибидохса и уложили их в листы лопуха рядом с зельеваром. Когда Демьян пришёл в себя и, покачиваясь, сел, к нему подплыла Милюля с горстью чистой, искрящейся воды в сложенных ладонях: — Пей, Демьянушка, это вода Живая, из глубоких водоёмов, лучше тебе от неё будет. — Горьянов послушно наклонился и напился из холодных русалочьих ладоней, мгновенно почувствовав, как ему стало лучше. Кровь в венах начала бегать быстрее, пот на лбу и шее высох мгновенно, а усталость сняло, как рукой. Милюля слабо улыбнулась и нежно огладила мокрыми руками горячие Демьяновы ладони, крепко их сжимая: — Спасибо, Демьянушка, сделал нам доброе дело, вовек твоей щедрости не забудем. Всё сделаем ночью как нужно, постараемся изо всех сил, чтобы и вам в ответ помочь. — Благодарю вас, милые мои. — он окинул грустным взглядом пруд, в котором каждая пара благодарных глаз была обращена к нему и Милюля отпустила его, отплывая глубже в пруд. Он, слегка пошатываясь, встал и подхватил лопух с ягодами и свою сумку, закидывая её на плечо. — До скорой встречи, девочки, надеюсь на вас сегодня. Нежить проводила его нежными возгласами и в конце концов Демьян скрылся в зарослях сирени, параллельно поглощая чернику с малиной. Он выжал себя полностью, до самого основания, но Живая Милюлина вода позволила ему прийти в себя, поэтому он чувствовал, что сегодня ночью сможет сгодиться ещё и для ритуала, чтобы помочь остальным. Он редко делал по-настоящему добрые дела, если это самое дело не касалось знакомых, Ягуна и Тибидохса, не занимался благотворительностью, он мог просто дать нежити силы, не человеческого тепла, он мог только лишь напитать их энергией ради завтрашней победы, чего он в итоге и добился, за чем сюда и шёл изначально. Нежить не просила его об этой услуге, об этом тепле, но он был рад, что дамы смогли вновь почувствовать то, что было у них давно утеряно и то, чего они бы уже никогда не смогли вернуть, Демьян по своей шкуре знал, насколько премерзко данное чувство. Горьянов крепко вздохнул, доел ягоды и откинул лопух в сторону: что ж, на сегодня у него есть ещё одно, не менее важное дело. Пора идти и готовиться к нему. Как говорится, долг зовёт. *** Недолеченная Дама, кокетливо поправив шляпку и, одёрнув платье в последний раз, удовлетворённо кивнула самой себе в треснутом зеркале и направилась в сторону Главного Зала Башни Приведений, именно там сегодня Безглазый Ужас собирался проводить Концерт Мрака с гвоздём программы, Арией Тысячи Грехов, которую призраки неустанно репетировали вот уже почти два месяца беспрерывно. Дама предвкушающе облизнула край прозрачных губ и смущённо-кровожадно поправила макияж: предвкушение в бестелесном теле пело, всё нутро, давно пустое и не бьющееся, ликовало, хотелось постыдно смеяться в полный голос: они дождались! Первый раз за последнее столетие они дождались Вольной Ночи, спасибо магам, как же тут было не радоваться, пощадил бы её Мор*! Призраки видели сегодня новоприбывших гостей, Дама в том числе и ничего, кроме отвращения вперемешку с презрением, она к ним не испытала. Даже сумасбродный супруг её, Ржевский, был наполнен мрачной решимостью и не отбросил за день ни единого глупого анекдота, лишь скупо заметив, что у дамочек, за последние годы, самолюбования стало просто до ужаса многовато. Всё, как и семьдесят лет назад, всё такие же наглые, самовлюблённые, через чур вздутого о себе мнения, которым несло от ведьм за версту, больше в них не было ничего, ни достоинства, ни чести, ни уважения к другим. Призракам дан долгий век, поэтому женщина отлично помнила, как эти сволочи — она не любила браниться, но никто бы сейчас не осудил её — ошпарили несчастному Роберту грудь до белого мяса, спалили ему волосы, лишили глаза и оставили чуть ли не калекой, навсегда изуродовав и лишив нормальной жизни несчастного парня, таким образом вырвав свою смердящую победу из рук Тибидохса. Застарелая обида зрела и за Эдуарда, что стал хромым на всю жизнь, и за Зинаиду, у которой остался огромный шрам на лопатке, которые после этого матча не смогли вернуться в драконбол. Призраки не распространялись об этом, но они хороши помнили, почти всех, кто заслуживал этого и тех, кого они помнить хотели, поэтому Дама сегодня собиралась отрываться по полной, как и все её возбуждённые сородичи: месть должна догнать обидчиков, даже если срок ей был размером почти в век. Дама остановилась, заслышав в закутке одного из коридоров знакомый, похожий на собачий лай, смех и со вздохом перенаправилась туда. Скорее всего, в этом месте устроили междусобойчик перед выступлением её подружки, нужно было присоединиться, пока они не успели отлететь далеко, а то некоторые нюансы не будут обговорены и ночь пройдет не так замечательно, как хотелось бы, чего призраки себе позволить не могли. Она проплыла через очередной коридор и, наконец, оказалась в небольшом холле около классов: да, смеялась именно та, о ком она думала, кому же ещё мог принадлежать этот поистине придурошный смех? — Дама, а вот и ты! Мы ждём тебя уже минут двадцать, умоляю, только не говори, что ты столько времени всего лишь наводила марафет! — горласто вскричала молодая призрачная девушка, вскинув саблю в руке, одетая в рваные лохмотья и с повязкой на глазу. Её казачий разрез глаз был прищурен, а длинные кудрявые волосы убраны в низкий хвост. Имя ей было Зарезанная Разбойница, при жизни она была дочерью казацкой сечи, лично знала Емельяна Пугачёва и умерла она в веке восемнадцатом, при грабеже бояр, от того, что собственный брат вскрыл ей горло ради наживы. Огромная рана со спёкшейся кровью была сегодня открыта и выставлена напоказ, сияя густо-синей пустотой на весь холл и окружавших её призраков. — Что ты так долго, неужто снова разругалась с Поручиком? — Мы не назначали встреч, Разбойница, угомонись. — тяжело вздохнула Дама, усаживаясь на подоконник с открытым окном, из которого тянуло постылой мглой. — Ты тоже сегодня вырядилась на славу, не тебе мне петь о марафетах. — Встреча была назначена, однако, не нашим женским славным обществом. — гулко протянул другой полтергейст, выплывая из тьмы коридоров и останавливаясь около сородичей. Длинное закрытое чёрное платье в пол, с кружевами и рюшами, было увенчано различными серебряными украшениями с рубинами, властная рука держала бокал с содержимым, подозрительно похожим на свежую кровь, а чёрные провалы отсутствующих глаз ясно выделялись на вытянутом, словно обтянутым кожей, лице. Костяная Ведьма была призраком тридцатых годов девятнадцатого века, в года декабристов она, вместе с другими малочисленными магами, тайно перенаправляла жён и детей за мужчинами, заговаривая языки правительству и проклянув за всю жизнь, по меньшей мере, около сотни человек до седьмого колена и до сегодняшних дней. Погибла она от своего же проклятия, неосторожно брошенного в некромага, которое отрекошетило ей прямо в сердце, отчего она долго мучилась в агонии и три дня не могла уйти в мир иной, не желая покидать землю, пока не отомстила врагу. Уйти она так и не смогла, но к пятидесятым годам свела в могилу недруга, почти единственная завершившая все свои земные дела, но так и не отправившаяся на заслуженный покой. — Боюсь спросить, кого же мы ждём? Только не супруга моего точно, он уже начищает мушкеты с Капралом Кровящим где-то поблизости Безглазого Ужаса… — Дама громко хмыкнула, оглядываясь и заприметила в самом уголке холла бледную тонкую фигурку около стены, что смущённо заламывала руки и не решалась подплыть ближе. — Невеста, не жмись, подойди к нам, знаешь же, не обидим. Фигура робко выплыла из густого мрака и осторожно приблизилась к беседующим дамам. Её тонкое, прозрачное тело было облачено в белое непышное платье, а светлые кудри до пояса были увенчаны давно увядшим венком из васильков и колокольчиков. Мёртвая Невеста умерла одной из самых незавидных смертей среди всей призрачной армии Тибидохса, это знал каждый и каждый не спешил ей об этом напоминать. Юная светлая волшебница из девятнадцатого века, ветеринарный маг и поистине светлый, всегда готовый на жертву человек, был отравлен цианидом на собственной свадьбе в девятнадцать лет, её отравил её же жених, желавший заполучить богатства её родителей, но не её саму. Девушка умерла в мучениях и страшной агонии, обманутая, преданная, скинутая в овраг к волкам, которые разорвали её тело после поистине ужасающей, долгой смерти. Разбойница ласково обвила плечи Невесты рукой и та вздрогнула, вскидывая бледные, некогда голубые глаза: — Я в порядке… Простите мне мою грубость, просто… Просто я не совсем понимаю, зачем мы хотим навредить нашим гостям, что прибыли так недавно… Разве Тибидохс никогда не был выше этого?.. — робко прошептала она и была перебита яростным шипением со стороны Дамы: — Выше, но не настолько, чтобы прощать изувеченные людские жизни! Ты пришла к нам не так давно, тебя привели в Тибидохс в семидесятые годы, поэтому ты не помнишь дня, за который мы сегодня мстим! — она яростно откинула косу и высоко вздёрнула нос, окинув подруг высокомерным взглядом. — Роберту, выдающемуся драконоболисту и красавцу во всех отношениях, опалили грудь до белого мяса, лишили глаза и половины волос, парень вышел из школы калекой на всю жизнь! Эдуард остался хромым, чуть не потерял ногу, а у Зинаиды была травма позвоночника и шрам на всю лопатку, мы с Ржевским были в ночь после матча в магпункте и своими глазами видели, как рушились их жизни! Не мне вам говорить о том, как бестелесный дух ценит живую кровь и тело, что может ходить, а не плыть, грудь, что может вдыхать воздух, а не притворно опадать, глаза, которые видят, сердце, что учащённо бьётся, а не камнем стоит в мёртвой груди! За это мы мстим, моя дорогая Мёртвая Невеста, за бесчестие, за боль, за страдания, которые никому из нас никогда не были чужды. Мы, конечно, помогаем магам, что будут играть завтрашним утром, но это задача второстепенная, не столь важная, в отличие от той, что я озвучила только что. — Недолеченная Дама успокоилась и села обратно на подоконник, с которого поднялась в порыве патетичности. Она аккуратно уложила на колени зонтик и поправила лайковые перчатки. — Ты, Невеста, попала к нам после этого происшествия, поэтому мы сможем тебя понять, если ты не захочешь участвовать в сегодняшнем представлении, это не твои счёты и не тебе переступать через себя, если ты этого не хочешь… — Нет! — громко воскликнула та, заламывая руки и Дама удивлённо замолчала. Девушка, с придыханием и опущенной головой, тихо залепетала: — Тибидохс и мой дом тоже… Я тоже общаюсь со здешними детьми, с Медузой, Черномором, Соловьём… Это и мой долг, как и ваш — если не отомстить, то сделать всё, чтобы Буян отстоял запятнанную честь!.. Сбивчивую речь девушки перебил громкий, дребезжащий вопль и в холл, из дальнего коридора, на бешеной скорости ворвался ещё один призрак, выделывая пируэты и кувыркаясь по воздуху, громко, на высоких альтах и длинных нотах выкрикивая: — Вольная Ночь! Безлунная Вольная Ночь! Да здравствуют духи, шманайте меня хмыри, разрывайте гарпии! Йухуууууууууууу!!! — он сделал последний, завершающий кувырок через голову и остановился неподалёку от дам, сверкая в полутьме бегающими глазами, пока к нему подлетал его неизменный спутник, чуть более спокойный, но не менее спонтанный и идейный: — Душа моя, Ночь ещё не началась! Побереги силы, родной, нас ждёт сегодня долгое веселье! — он подлетел к товарищу и ласково прижал бестелесное существо к себе, зарываясь в прозрачные, некогда пшеничные волосы, растрёпанные, всклоченные, стоящие торчком. Его глаза тоже горели, но не бешенством, не предвкушением, а вспоглощающей нежностью, какую в мёртвых глазах остальных обитателей замка редко можно было увидать. Молниеносный и Громоподобный были самыми молодыми призраками Тибидохса, умерли они всего лишь лет пятнадцать назад, на закате девяностых*, с разницей всего лишь в шесть часов. Они погибли в годы раздробленности России и, когда после распада СССР всё стало резко можно, резко много, тогдашняя молодежь не знала меры ни в чём, вырощенная в спартанских условиях талонов, рынков, нехватки еды и работы. Молниеносный был одним из первых Питерских байкеров и разбился ночью, во время страшной грозы насмерть, в кашу, умерев мгновенно. Громоподобный, его молодой человек, едва об этом узнавший, вылетел в голое поле и заорал там от отчаянья, проклиная богов и всех, кто был причастен к смерти его любимого, там, собственно, его и настигла молния, от удара которой он умер сразу же. Они нашли друг друга после смерти и скитались по бескрайней России около пяти лет, пока Поклёп, забиравший учеников из Читы, не отыскал их и не пригласил в Тибидохс, с чем они, собственно, и согласились. Эти двое были одними из единственных духов, что после смерти смогли сохранить друг друга и чистую, искреннюю любовь между ними, живя в замке счастливо и припеваючи, на зависть другим полтергейстам. — Мы должны были встретиться ещё двадцать минут назад, молодые люди. — недовольно дёрнула носом Костяная Ведьма, отпивая из бокала, содержимое в котором, почему-то, не уменьшалось и не заканчивалось. — Молодое поколение, судя по всему, нынче совсем не учат пунктуальности! — Ладно вам, чё уж причитать, скоро всё начнётся! — вскрикнул Молниеносный, от нетерпения дёргаясь, но не вырываясь из объятий Громоподобного. Его байкерский комбинезон, забрызганный кровью, отливал сегодня в звёздном свете, а огромная открытая рана на голове была видна лучше обычного, являя миру мозги и несколько литров давно вытекшей крови, что бежала ссохшими потёками по шее, ниже, глубже к комбинезону. — Не терпится, наконец-то хоть какая-то движуха будет в этом замке, за столько-то лет!.. — Ты не так уж долго здесь сидишь, чтобы соскучиться по мероприятиям. — громко хмыкнула Дама, поглядывая на часы. Она встала с подоконника и осторожно оперлась о зонтик, другой рукой поправляя шляпку. — Нам пора идти, Безглазый Ужас устроит нам страшную взбучку, если мы опоздаем хотя бы на минуту и не заявимся вовремя. Поэтому, друзья мои бестелесные, в путь! Главный Зал Башни Приведений сегодня был подготовлен на славу, второсортные духи, не имеющие чёткой личности и не принимавшие участия в хоре, постарались как следует, подгоняемые Безглазым Ужасом. Под потолком летало около полутысячи заговоренных чёрных свечей, с которых не капал воск, огонь в них был густо-синим, под стать приведениям и их бледному свечению. Всю мебель, диваны, шкафы и доспехи, по поручению Ужаса, перенесли ещё несколько дней назад на чердаки циклопы, чтобы дать пространство сегодняшнему празднику и позволить полтергейстам как следует разгуляться. Зал был полон, было видно как ярких, впечатляющих личностей, так и мелких духов, что разлетелись по углам и поглядывали украдкой на зарождающееся торжество. Да, сегодня, помимо мести и гадостей противникам, у духов был праздник, сравнимый с людским Новым Годом, ведь сами бестелесные жители замка его праздновать не могли. Сегодня, кроме устрашающего Концерта Мрака и Арии Тысячи Грехов, у них будут песни и танцы, искреннее веселье и звёздный свет, льющийся из панорамных окон, приглашения на медленные пируэты, улыбки, объятия и истории, ведь, как сказал Сарданапал: «Заслужили, милые мои. Веселитесь, вся сегодняшняя ночь — полностью ваша». — Приятного вам вечера, дорогие дамы, прекрасные джентльмены. — раздался со стороны глубокий, гулкий мужской голос, когда своеобразная компания влетела в зал. Говорил Погребённый Священник, ещё одна яркая личность Тибидохса, сложив руки на большом животе и по-доброму улыбаясь в длинную бороду. При жизни Священник занимался не самыми лучшими, по мнению самой церкви, делами: отпевал некрещёных, благословил и венчал однополые пары, единственный не покинул свою провинциальную церквушку при осаде Москвы в одна тысяча девятьсот двенадцатом году, решив стоять вместе с ней до конца. Его погребли заживо те же самые французы, закопали даже без гроба, заставив задохнуться землёй. Тем не менее, даже после смерти Священник сохранил свою поистине добрую, широкую натуру и нередко, даже в Тибидохсе, занимался своими прижизненными делами: венчал тех, кто просил его, рассказывал о Господе (в основном, в Тибидохсе исповедовали язычество, но принадлежность к другой религии не порицалась и уважалась), иногда слушал тех, кто искренне раскаивался в своих грехах. — Вы последние наши гости, но не переживайте, до начала ещё далеко, наши Ведьмы совсем недавно отправились на перины, так что сейчас мы лишь готовимся. — Ах, я успела подумать, что мы опоздали, какое облегчение! — прерывисто вздохнула Дама, однако, не успела она продолжить, как от дальней стены раздался громкий возглас: — Наконец, все в сборе! — говорил Безглазый Ужас, до этого момента настраивающий оркестр и внимательно следящий за происходящим в зале. Он окинул пустым взглядом, лишённым глазных яблок, всех присутствующих и громко известил: — Начинаем через полтора часа, к этому времени подойдёт Абдулла! Сейчас, все участвующие в хоре, могут запросить песню, чтобы разогреться самим и разогреть оркестр… — Душа моя! — перебил Ужаса весёлый, полный искренней радости голос, идущий от окон и из толпы духов вылетел Ржевский, взгляд которого, полный нежности и света, был обращён к покрывшейся румянцем Даме. Сегодня Поручик был одет в белый, выходной мундир, его сапоги сверкали, шпоры блестели, а все тринадцать ножей в спине, начищенные до скрипа, отливали в бледном звёздном свечении, распространяясь по всему залу. Он подлетел к Даме и осторожно, совсем себе несвойственно, мягко поцеловал робко протянутую ему женскую руку: — Свет мой, я заждался тебя! Как прекрасно, как волшебно ты выглядишь сегодня! Мы с Капралом Кровящим начистили все мушкеты, проверили все шашки в томном ожидании тебя… — Ласковый мой, я не узнаю тебя сегодня! — рассмеялась, как звонкий колокольчик, Недолеченная Дама, смущённо прикрывая рот ладонью. Она отставила зонтик и взялась обеими руками за крепкие ладони Поручика, что держал их осторожно, словно горсть драгоценных камней. — Вижу, и ты подготовился прекрасно, мой лучик солнечный! Поручик смущённо улыбнулся в светлые усы. Его некогда светлые, густые кудри отливали сегодня в ярком свете магических свечей, голубые, прозрачные при жизни глаза смеялись, с неуёмным, родным обожанием оглядывая милое лицо напротив. Его сухопарое телосложение, так элегантно подчёркнутое мундиром, притягивало взгляды, а твёрдый, поставленный воинский стан вызывал восхищение, пожалуй, не только у Дамы, что видела его таким, последний раз, наверное, ещё при жизни… — Душа моя, как смотришь на то, чтобы первыми сегодня выступить нам? — заговорщически прошептал Поручик, не сводя пытливого взгляда с краснеющей Дамы. Та робко кивнула и Ржевский обернулся к терпеливо ожидающему Ужасу: — Безглазый Ужас, позволь начать нам первым! Нашу, любимую! Ужас усмехнулся и молча отвернулся от затуманенных взглядов влюблённых, чтобы взмахнуть дирижёрской палочкой. Он услышал просьбу — а значит, решил разрешить этим двоим открыть сегодняшний вечер. Призраки расступились в круг, дав место паре, что уже воодушевлённо, легко вылетела на середину Зала. Недолеченная Дама робко положила свою ладонь в руку Поручика, тот, в свою очередь, аккуратно взял её за тонкую талию, крепко, но нежно, уверенно готовясь вести. Давно мёртвые взгляды встретились, улыбки не пропали, лишь стали шире, счастливее. Присутствующие затаили дыхание. Ужас размашисто взмахнул увешанной капельницами рукой. Заиграли первые ноты. Праздник начался. — В саду, где стужей веет от земли.. — раскатисто начал Поручик, делая первый шаг в сторону Дамы. Его голос, сильный, но не крикливый сейчас, стлался мягким баритоном по Залу, обнимал своей бархатистостью, заполнял собою пространство. Все в замке знали, что Ржевский был прирождённым певцом и не понимали, почему он так любил коверкать свой поистине прекрасный голос, но не спрашивали — тем более, что как минимум Дама знала, в чём было дело и этого было достаточно. — Два приведения только что прошли… — Глаза мертвы, давно уста увяли… — подхватила женщина переливчатым перезвоном, доверяя себя в руки бравого гусара. — Расслышать можно шёпот их едва ли… — Двум призракам напомнил старый сад… — О том, что было много лет назад… В этой песне, незамысловатой и поистине печальной, был смысл не столько для окружающих, сколько для самих Дамы и Ржевского, которые, каждый раз её исполняя, задавали друг другу одни и те же вопросы, на которые давно уже не требовали ответов. — Ты помнишь наши прежние свиданья? — вновь, в сотый раз, спросил Поручик, переворачивая Даму в изящном движении, заглядывая в глаза, что видел живыми, блестящими зеленью в вечере одного из знатных господ, на который его однажды пригласили. — Помилуйте, к чему воспоминанья? — вздыхала та, печально качая головой и робко прижимаясь чуть ближе, чем было бы нужно, ведь живой на тот день её муж был в нескольких шагах от них, распивая вино и не видя того, что зарождалось в живых тогда руках и нежных взглядах. — Тебе я снюсь, трепещешь ты в ответ? — снова спрашивал Ржевский, как в письме, одном из единственных, которое успел отправить ей до того, как не смог вернуться домой со своего последнего боя. — Когда моё раздастся имя? — Нет… Нет. — снова соврала Дама, как и двести с лишним лет назад, ведь по-другому им тогда было нельзя. Ведь она была верна до гроба, ведь у него был долг перед родиной, ведь её ждали и не знали о том, что бравый гусар Мариупольского полка пишет только ей, пусть многие женщины в его окружении мечтали увидеть его своим женихом. — Блаженство было наше было столь безмерно… Мы целовались, помнишь? — отведя взгляд, смотря на руки и не глядя в искрящеся глаза, напомнил Поручик о втором и последнем их свидании, на котором они сознались в чувствах — и разошлись, ведь он уезжал на войну уже завтра, а ей тогдашним вечером нужно было идти в спальню, исполнять супружеский долг перед человеком, к которому она не чувствовала и половину из того, что было обращено к Поручику. — Да, наверно… — Надежда как лазурь была светла… — Надежда в чёрном небе умерла! Их надежда умерла, когда Даме пришло известие о смерти Ржевского — да, его действительно забили тринадцатью кинжалами, но не на собственном торжестве, а в обществе проклятых французов, в котором он исполнял долг перед родиной — шпионил за врагом и поплатился жизнью, когда правда вскрылась прямо на банкете. Недолеченная Дама была безутешна, но не могла проронить и слезинки, ведь, ещё раз, была верна нелюбимому мужу до гроба. Она прошлась по их саду, в память о нём, не плакала, не убивалась — но отправилась вслед за ним спустя несколько дней, когда бестолковая служанка налила ей ртути в бром, а перед этим обтёрла Даму спиртом рядом с горящей свечой. Женщина сгорела заживо, но никогда в своей послежизни не жалела об этом, ведь отправлялась туда, где её ждали, туда, куда ей хотелось без страха и сожаления. — В полях туманных призраки пропали… — Их слышал только мрак и то, едва ли… — Двум призракам напомнил старый сад… — О том, что было много лет назад… Они встретились после смерти — и в этом было их счастье, которое многие воспринимали, как дурацкую шутку. Их пререкания, вопли и споры, яростные погони по всему Тибидохсу, крики и избиение зонтиком — что это было, как не насмешливая маска для учеников, которым необязательно было знать о прошлом двух давно ушедших из жизни людей? Даже их брак все воспринимали, как глупый спор, но это был лишь хороший план, ведь имидж самых громких, придурковатых духов нужно было продолжать поддерживать. В их совместном «Да!» искренности было больше, чем во всех Ведьмах вместе взятых, это видел каждый, кто на них смотрел и кто не был обделён мозгами. Они были счастливы — и этого им было достаточно. Раздались громкие, восторженные аплодисменты, когда Поручик и Дама вышли на поклон и вскоре скрылись в толпе, о чём-то смеясь и благодарно поклонившись публике, о которой в последние пару минут совершенно забыли. Мёртвая Невеста тихо всхлипнула и утёрла глаза платком, что понимающе протянул ей Погребённый Священник. Но призраки не успели опомниться, ведь уже играли другие ноты, другая музыка и оркестр выводил новые партии — на площадку вышла Разбойница, высоко подняв подбородок и оголив саблю, встала в гордую позу, вытянув твёрдый казачий стан. Один глаз её, не скрытый повязкой, решительно сверкал в свете свечей, глубокая рана отливала синевой и она запела — чисто и громко, разливисто, призывая все взгляды вокруг к себе: — Ой, да не вечер, да не вечер. Мне малым мало спалось. Мне малым мало спалось, Ой да во сне привиделось… Мне малым мало спалось… — она подкинула саблю вверх, чеканя шаг кожаными сапогами и кружась вокруг своей оси, смотря в осевшую даль ясно, гордо, не позволяя присутствующим отвернуться. — Мне во сне привиделось, Будто конь мой вороной Разыгрался, расплясался, Разрезвился подо мной! Разбойница, умершая рано, пела о своей жизни, как и Поручик с Дамой, но делала она это по-другому — в её голосе не было тепла, не было скорби об утерянном, лишь жгучая досада, лишь сожаление о том самом дне, за который она так и не смогла в полной мере отомстить. За набег, который сорвался и стал для неё последним, за коня, которого подбили шальной стрелой те, кого она называла семьёй. — Ой, налетели ветры злые, Да с восточной стороны. И сорвали чёрну шапку С моей буйной головы! Дочь казацкой сечи пела о дне, когда всё для неё закончилось. Закончилось горечью и болью, в подножье холма, с которого она упала вместе с верным конём, который, в отличие от неё, давно уже не дышал. Разбойница рассказала присутствующим, как в полной темноте, раненная, не верящая в смерть верного Бурана, звала на помощь, искала саблю, пыталась выбраться из-под трупа товарища и не смогла — потому что вместо помощи её лишили жизни. — А есаул догадлив был, Сумел он сон мой разгадать. Пропадёт, он говорит, Твоя буйна голова. Пропадёт, он говорит, Твоя буйна голова! Она пела о брате — о старшем брате, который взрастил и выпоил её в бесприютно-ярких шатрах, в копоти костров, в лязге оружия и ржании коней. О том человеке, ближе которого у неё никогда и никого не было, о том, кто отобрал у неё жизнь, которую столько лет бережно берёг и хранил, нередко, в ущерб себе. Лукьян предал её, потому что так захотел атаман, потому что Разбойница начала слишком хорошо работать и могла уйти в другой аул, вражеский, поэтому атаман приказал убить — а Лукьяну хотелось жить. «Прости» — прохрипел он ей на ухо, когда её же саблей вскрывал ей горло, надсаженно, горько, искренне сожалея о том, что не был более смелым, чтобы сбежать вместе с ней. Простила ли она? Конечно же нет, но поняла, потому что Лукьян никогда не был смелым, он боялся смерти, в отличие от неё и был слишком напуган, чтобы пойти наперекор кому-то. Она не простила и не простит никогда, её смерть была заслугой трусливых псов и она пела об этом гордо — потому что сожаление было ниже её достоинства. — Эй! Зал разразился громкими, яростными аплодисментами, Капрал Кровящий и Ржевский кричали и разрывались громче всех, пока Разбойница убирала саблю за пояс и, гордо поклонившись, отправлялась в плотные ряды духов — оба мужчины были при жизни гусарами, им казачья песня не была чужда, заставляя сердце, скучающее по вороному коню и тёплому, свистящему ветру, дрожать от волнения, теребя глубокие струны давно пустой, вроде бы, души. Наконец, крики стихли и в круг робко выплыла, сложив белы руки, Мёртвая Невеста, осторожно оглядывая притихшую толпу, что сегодня впервые увидит её выступление. Ужас удивлённо вскинул бровь, но взмахнул руками — и запели инструменты, выдавая знакомый, лелеемый юной девушкой мотив. — По Дону гуляет, по Дону гуляет, По Дону гуляет казак молодой… — тихонько, немного робко завела светлая волшебница, прикрыв глаза и наклонив вбок голову. — А дева там плачет, а дева там плачет, А дева там плачет над быстрой рекой. О чем дева плачешь, о чем дева плачешь, О чем дева плачешь, о чем слезы льешь? А как мне не плакать, а как мне не плакать, А как мне не плакать, слез горьких не лить? Как и все сегодня, Невеста рассказывала свою историю, впервые за много лет решившись приоткрыть завесу тайны, которую бережно хранила долгие десятилетия. Она вещала о знакомстве со своим женихом, с удалым казаком, что гулял по Дону в тот день, который она окрестила для себя самым несчастным. Невеста говорила том, как он подхватил её, плачущую, за руки, поднял, безутешную, с колен, влюбив в себя одним лишь словом и чутким взглядом, и Ржевский сморщился, отворачиваясь — ведь она пела о его сослуживце, которого он сам бы хотел никогда в своей жизни не знать. — Цыганка гадала, цыганка гадала, Цыганка гадала, за ручку брала. Не быть тебе дома, не быть тебе дома, Не быть тебе дома замужней женой. Потонешь девица, потонешь девица, Потонешь девица в день свадьбы своей… — она закружилась в одиноком вальсе, не нуждаясь в партнёрах и помощи, это был танец с её воспоминаниями, только с её образами, которым не нужны были материальные и нематериальные помощники. Невеста сознавалась, что с самого начала знала о том, что ей не быть женой, что не быть счастливой, ведь слово «брак» и слово «смерть», по словам старой, но честной ведуньи, для неё означали одно и то же. — Не верь дорогая, не верь никому, Поверь дорогая лишь мне одному. Поедем венчаться, я выстрою мост Я выстрою мост на тысячу верст! — но девушка, молодая, наивная, не поверила честной цыганке, она влюбилась, искренне, неподдельно и потому отбросила все свои сомнения, поддавшись порыву настоящей, всепоглощающей любви к казаку, который всеми силами старался убедить её в женитьбе спустя всего пару недель после знакомства. — Вот слышу-послышу мосточки гудут, Наверно, наверно невесту везут. Вот конь спотыкнулся и сшибся с моста, Невеста упала в круты берега. Цыганка же не солгала, не слукавила, не сказала гадость ради гадости — и совсем юная, добрая, влюблённая ветеринарная волшебница была отравлена цианидом, в саду, между церемонией, куда её обманом вывел новоиспеченный жених, заставив там же выпить бокал вина «За наше здравие!». Невеста, не сделавшая за всю свою короткую жизнь, ни единого зла, оказалась жестоко обманута и была вынуждена давиться пеной в ногах казака, чувствовать, как горят её внутренности, а потом, уже будучи едва живой, понимать, что её скинули в овраг, где юное, нежное тело заживо раздирали натравленные на неё голодные волки. — Сперва закричала: «Прощай, мать, отец». Второй раз вскричала: «Прощай милый брат». Последний кричала: «Прощай белый свет». Она вскинула руки и в последний раз обернулась вокруг себя, прося Безглазого Ужаса не продолжать песню — именно на этом куплете песня для неё и закончилась, и Ужас услышал её, последним властным взмахом заставляя оркестр утихнуть. Но вновь ожили приведения, присутствующие в зале, разразившись яростными овациями и криками, которые яснее всего говорили присутствующим, как сильно девушку здесь любят и берегут. Вновь загремела музыка, но то были уже незнакомые мотивы, какие редко играли бестелесные жители Тибидохса, эта музыка была совсем новой для них, едва ли понятной, ведь была из другого века — и в круг уже летели Молниеносный и Громоподобный, держась за руки, смотря только друг на друга и не замечая целого мира вокруг. — Твой дом стал для тебя тюрьмой, — начал первый альт под звук электро-гитары Громоподобный, хватая своего партнёра за руку и не сводя с него знающего, помнящего до последней секунды взгляда. — Для тех, кто в доме, ты — чужой… — Ты был наивен и ждал перемен, — крикливо отозвался Молниеносный, отвечая взглядом лукавым, напоминающим, знающим то, что другие понять никогда бы не смогли. — Ты ждал, что друг тебя поймёт… — Поймёт и скажет: «Жми вперёд!» Но друг блуждал среди собственных стен… Они пели друг о друге, о том, что пережили сами, всего каких-то жалких пятнадцать лет назад — но если песня Дамы и Поручика была пропитана нежными чувствами и сокровенными, тайными воспоминаниями, то эти двое, два панка, два первых байкера зари девяностых, нашедших любовь вопреки всему, кричали о своей обиде, о своём страхе — в первую очередь, в отношении друг друга. — Горел асфальт от солнца и от звёзд! — Горел асфальт под шум колес! — Горел асфальт — ты чувствовал тепло! — Горел асфальт снегам назло! Они не пели, они кричали — и кричали о первом лете на долгожданном мотоцикле, о запахе сухого, ссушеного асфальта, о цепях, что висели на их кожаных костюмах, первом глотке холодного кваса после целого дня сумасшедших гонок по советскому Питеру, о жарких, сухих, искусанных губах, вкус которых был горьким, сигаретным, горячим и до боли родным, до скрипа невозвратимым сейчас. — Ты сам решил пойти на риск, никто не крикнул: «Берегись!» — И ты покрасил свой шлем в чёрный цвет, как зверь мотор в ночи ревёт! — Пустырь, разъезд и разворот… ты мстил за груз нелюбви прошлых лет! Они кричали о своей первой и последней ссоре, которая закончилась для них ужасно, необратимо, настолько, что сегодня и сейчас они оказались здесь. Громоподобный, как и пятнадцать лет назад, обвинял Молниеносного в том, что тот не думал головой, что молодость подходила к концу, что всё это нужно было бросать и взрослеть, ведь жизнь не была бесконечна. Молниеносный снова и снова ощущал себя преданным, в слезах говорил ему, что тот никогда не хотел быть с ним, хватал свой шлем и уходил, громко хлопнув дверью в избитой коммуналке — уходил туда, откуда уже не смог вернуться. — Запел асфальт, ты слышал каждый звук! — Запел асфальт, как сердца стук! — Запел асфальт, ты был его герой! — Так пел асфальт, пел за спиной! Молниеносный говорил о том, как в страшную грозу, какие в Питере были редкими, мчался по встречной, за город, не зная куда, лишь бы подальше, лишь бы не слышать снова, лишь бы забыть всё то, что был вынужден уже услышать. Он кричал о том, как первый раз в жизни потерял управление, как завизжала резина и его занесло в кювет, протащив по сырому асфальту, смазав лицо, разбив голову до каши, распластав его по магистрали и впечатав, со страшным грохотом, в дерево — туда, где он в последний раз видел небо и помнил живого Громоподобного. — Горел асфальт от сбитых с неба звёзд! — Горел асфальт под шум колес! — Кричал асфальт, ты был его герой! — Кричал асфальт, кричала боль! Они пели о том, как были молоды и глупы, как не смогли друг друга услышать, понять, разобраться и о том, насколько сильно друг друга любили. Наперекор всем и всему, пронося свою изувеченную любовь через поколения и года, храня и её и защищая — о том, как глупо это потеряли, не сумев всего лишь один раз поговорить. Они обвиняли теперь не друг друга, они винили самих себя, ведь не сказали, не притронулись, не утешили и теперь не могли этого исправить, ведь были виновны — оба. Когда Молниеносный и Громоподобный, вцепившись друг в друга, словно клешнями, остановились, тяжело дыша и не сводя взглядов, зал разразился бурными, несмолкающими овациями, восхищёнными, яркими, восторженными. Призраки здесь были стары, им было каждому, как минимум, по сотне лет, они не знали подобного раньше, не видели, но восхищались — потому что и Молниеносный, и Громоподобный, и их изувеченная, избитая любовь этого заслуживали, также, как история и любовь каждого, кто присутствовал здесь. Но когда Безглазый Ужас вновь взмахнул худыми руками, призывая оркестр действовать, круг, наконец расступился и исчез, духи заполонили собою всё пространство — ведь Ужас призывал к танцам и веселью, поскольку сам никогда не танцевал и не пел. Старый призрак звал их, звал танцевать и не помнить пока о мести, кружиться в пируэтах, смеяться, переходить из пары в пару, устраивать переплясы и хороводы — и духи услышали его, выходя все вместе в освещённый магическими свечами Зал. То был только их вечер, только их ночь, их праздник, который они обещали себе провести достойно. И пока не пришёл Абдулла, пока Ужас не призывал на распевку, а ночь не вступила во все свои права, они отправлялись танцевать, кружиться и петь, ведь эта ночь принадлежала им. Да будет веселье! Да будет праздник! Да будет Вольная Безлунная Ночь! *** Таня сидела, скрестив ноги, на своей такой знакомой кровати, в комнате, в которой давно уже не было Чёрных Штор, уткнувшись в старый, побитый временем и местом справочник по драконболу — часы отбивали второй час ночи. Было поздно, Гроттер понимала, что завтра у неё важный, поистине требующий немедленного отдыха день, но поделать с собой драконоболистка ничего не могла. Волнение не позволяло уснуть, она честно старалась где-то часа три назад и, провозюкавшись на кровати около получаса, слабовольно сдалась. Проще было сейчас себя как следует себя измотать и многое обдумать, спустить пар из головы и лечь спать налегке, чем маяться всю ночь. Кроме того, во-первых, завтрашний матч начинался в три часа дня, выспаться она ещё триста раз успеет. Во-вторых, люди, окружавшие её, тоже не спали и это было стимулом работать дальше, пусть и немного в ущерб себе. Гробыня лежала на своей неизменной кровати-гробу, задумчиво ковыряясь в каких-то бумажках и иногда что-нибудь тихонько бурча под нос. Пипа, улёгшись на живот и болтая ногами, увлечённо рассматривала журналы, пару дней назад одолженные у Абдуллы, изредка делая пометки и неразборчиво цыкая. Таня не знала почему, но каждый раз, когда их курс снова собирался в Тибидохсе, они втроём, неизменно, снова начинали жить в этой комнате, в которой давно уже никто никого не слелил. Было ли это желание отдохнуть от мужей и семейной рутины, чтобы вновь ощутить себя шальными однокурсниками, может, они настолько привыкли жить именно здесь, что всё работало само по себе, но они всегда оказывались здесь — в комнате без Чёрных Штор, напротив друг друга и под скрипы каждый раз оживавшего от их прибытия Пажа. Таня жила здесь чаще, у неё нередко бывали месячные командировки в Тибидохс, иногда на матчи, в качестве телевидения, прибывала Склепова, Пипа же не появлялась вообще, ей хватало веселья в Московском Филиале Управления Магией — «Гори в аду любая политика!» @Пенелопа Бульонова. Генка, Гуня и Ваня сейчас жили тоже втроём, отдельно, в одной из гостевых комнат Большой Башни. Было тихо, спокойно, без семейных проблем и разборок, иногда под обоюдные язвительные комментарии, но это было не страшно — это было привычно. Как бы её соседки не пытались делать непринужденный вид, Гроттер (отказавшаяся при женитьбе менять фамилию) прекрасно видела, что даже они сейчас волнуются по поводу завтрашнего матча. Гробка в сотый раз перечитывала и просчитывала побочки собственных заклинаний, чтобы, в случае чего, их блокировать или вовремя отводить глаза зрителям — завтра она собиралась не только снимать матч, но и всецело участвовать в помощи своей команде. Пипа составляла последнюю методичку Андрею и рассчитывала место на трибунах, с которых сможет помогать своему невольному ученику. Они готовились — в полной тишине и спокойствии спящего замка, им не мешала ни нежить, которую давно прогнали Готфрид и Зуби, ни ученики, все лёгшие сегодня пораньше, ни призраки, у которых сегодня был праздник… Стоп. Таня резко опустила справочник, зацепившись за мысль в собственной голове и как следует прислушалась. Она вслушивалась внимательно, стараясь ничего не пропустить и заметить любое передвижение в воздухе, любой момент, каждое изменение. Склепова, заметившая озабоченность Гроттерши, обернулась и подняла бровь, собираясь уже было что-то спросить, но через секунду изменилась в лице, пересёкшись взглядом с драконоболисткой. Она приподнялась на кровати и обернулась на Пипу, которая оторвалась от журналов и непонятливо щурилась на соседок, которые заметили то же, что и она. — Вы слышите? — свистящим шёпотом спросила Таня, с каждой секундой становясь всё озабоченнее и не переставая напрягать слух до шума крови в ушах. Гробыня и Пипа лишь кивнули, следуя её примеру — всё было тщетно. В столетнем, шумном, бесконечно беспокойном замке царила полная, нерушимая тишина. Её можно было ощутить, потрогать, настолько она была густой, накалённой и непривычной. Хотелось испуганно крикнуть, заорать, уронить хоть что-нибудь, чтобы она растаяла, растворилась, будто её и не было, но это было бы глупо — такая тишина была иной, не обычной, не совсем даже человеческой, ведь она предвещала совсем иное, чем даже тишина на экзамене или сегодня, при встрече игроков, над Тибидохсским рвом. Она была неестественной не потому, что замолчал замок — потому что замолчали призраки. Замолчали, готовясь к чему-то. К тому, о чём всем, кроме Лунных Колдуний, было известно. Таня выдохнула и начала считать секунды, под стук сердца, под движение пульса. Она чувствовала, как по шее бегут капли пота, как потеют ладони и сердце колотиться в горле, видела, как крепко зажмурилась Склепова, сжав кулаки, слышала, как Пипа громко дышит, вцепившись в простынь — и она считала. Ещё пять… Ещё немного… Чуть-чуть… Совсем капелька… Последняя… Она ощутила, как старые стены гулко вздрогнули за её спиной. Она лопатками почувствовала, как по камням побежала вибрация и старая, как мир, кладка вновь задрожала — так привычно, но не менее торжественно, не менее будоражаще сознание и напряжённое тело. Таня шумно выдохнула, откидываясь спиной на стену и блаженно улыбаясь. Вот оно. Вот та самая Вольная Ночь, о которой было столько разговоров, Безглазый Ужас не солгал. Бесчинство духов началось. Да будет мрак. *** Глеб вынырнул из темноты коридора и аккуратно прислонился к стене, внимательно слушая, как дрожат стены — играли свою Арию Тысячи Грехов призраки, отвеселив и отплясав положенное. Мрак стелился по Тибидохсу слоями, чувствовался, преподаватели, куда-то безбожно ушедшие на сегодня из Башни, не припятствовали ничему, вручив поводья власти ученикам и шебутным духам. Бейбарсов тихо хмыкнул и прикрыл глаза — всё шло, как по маслу и не сходило с намеченного курса, как и планировалось. Водная нежить, приманенная Демьяном, тоже веселилась на славу, некромаг успел проверить, пока доделывал своё маленькое дельце на Мёртвом Пруду, в Заповедной Роще. Русалки резвились с мавками и навками, призвали кикимор, болотниц, водяных, всех, кого только смогли и сходили с ума под окнами Лунных Колдуний — шум и песни стояли такие, что слышно было даже с Заповедной Роще. Глеб благодарил Чернобога за то, что у Горьянова хватило ума припахать к помощи безмозглую нежить, которой не нужен был сон, таким образом и он сам, и его соратники могли сделать то, что хотели и то, что считали нужным, без риска обнаружения и лишних скандалов. Он опустил взгляд на руку и заметил, что измарал предплечье в крови, неосторожно, видимо, проехавшись им по заготовкам и забыв обтереть. Глеб задумчиво оглядел искрящуюся во мраке свежую, жирную полосу и, блестнув глазами, блаженно слизнул её, закатив глаза за веки в порыве несметного желания. Тёплая, чужая кровь ударила в мозг, заставив его двигаться, а собственные артерии работать быстрее. С глухим полу-рыком он откинул голову и выдохнул искры изо рта, чувствуя, как по телу прокатывается волна силы и горячей решимости, снося хрупкую крышу в далёкие дали. Он крепко выдохнул и, открыв почерневшие глаза, с кроткой улыбкой отправился дальше, туда, где его уже ждали. Эта кровь понадобится ему сегодня, поэтому он не жалел ни капли о том, что поддался порыву искушения, о котором никогда не узнает Семь-Пень-Дыр. Всё же, не каждый день ему доводится взывать к благословению Рода. *** — Победа! — взревел Тарарах, шлепнув картами по столу и подняв большие руки, в порыве радости, к потолку. — Третья подряд! — Ничего, отыграемся. — хмыкнул Поклёп, отбрасывая уже ненужные карты и прикладываясь к своему стакану. — Вся ночь, до шести утра, ещё впереди, спасибо выпускничкам… — Дам я вам всю ночь! — немедленно отозвалась Ягге, проходящая мимо со стопкой полотенец и окатив сидящих за столом ледяным взглядом. — Чтобы после четырёх утра от всех ни звука! У меня магпункт здесь, а не бордель на Лысой Горе! — Ягге, милая, не строжи. — миролюбиво отозвался Сарданапал, не выйгравший за сегодня ещё ни одной партии и стянул с тарелки кусочек вяленой свинины. — Учеников тут нет, всё заготовлено вами ещё со вчера, как тут не расслабиться? Перед таким-то днём… — То-то и оно, что расслабляться перед такими днями нельзя. — фыркнул Соловей, стукаясь стаканом с Поклёпом и выпивая содержимое залпом. — Семьдесят лет назад расслабились, так помним, чем закончилось. — Ягге тяжело кивнула, прислонившись к стулу и сложив руки на груди. — Хоть бы все они выспались сегодня нормально, со всей этой Вольной Ночью… — Из всей команды не спит только Демьян, да и тот в запасном составе играет. — сказала Медузия, сидящая на одной из кроватей и попивающая вино. Её волосы расслабленно шипели, не скрытые вынужденной повседневной маской и она спокойно оперлась на руки, сложив ногу на ногу. — Насколько я знаю, он, вместе с некромагами, верховодит сегодняшними ритуалами, ещё и водную нежить к работе присоеденил… — Уж об этом мне тоже известно, Милюля прожужжала мне все уши о том, как он напитал их сегодня силой! — фыркнул Поклёп, складывая руки на груди. — Я даже подивиться успел, что ко всему этому не был причастен Ягун… — К Ягуну вообще никаких вопросов, Горьянов погнал его спать ещё в десять вечера, безоговорочно и в принудительном порядке. — мгновенно отреагировала Ягге, сверкнув глазами в тёплом свете свечей. Она покачала головой и тяжело вздохнула: — Неспокойно всё это. Тяжело. Как вспомню, так и в дрожь до сих пор берёт… Весь преподавательский состав сегодня безбожно и слабовольно предпочёл сбежать из куролесящего Тибидохса в магпункт, чтобы спокойно перетерпеть ночь и не выгнать сходящих с ума духов в Тартаровы дебри с Буяна. Они пили настойки, играли в карты, ещё не пели песни, но на душе у каждого билась тревога — не высказанная никому, но висящая в комнате тяжёлым, ощутимым комом. Ягге прекрасно помнила, как ей на руки вручили обгоревшего в мясо, стенающего и плачущего Роберта, что был в шаге от безумия, которое порождала боль, доставленная слишком горячим огнём обезумевшего Черносвета, под которого напрямую подтолкнули парня. Старая богиня всё ещё слышала его плач, словно детский, видела перед глазами грудь, что пахла палёным мясом, наяву смотрела на сгоревшие волосы и вытекший глаз, из которого бежали последние слёзы. Ягге помнила, как билась за его жизнь около месяца, не отходя от койки ни на минуту и лишь иногда сдавая его Клоппу, сведущему в медицине, чтобы помочь двум остальным, которые пострадали гораздо меньше, но жизнь их была также сломана. Помнила, как учила Эдуарда заново ходить и под руку водила к Роберту, снова слышала натужное кряхтение Зины, которая долго не могла даже привстать из-за травмы позвоночника и горела со стыда, когда за ней приходилось выносить утки. Богиня не простила Ведьм за то, что они, веселясь и торжествуя, укатили со смехом в Страну Огня и даже не пришли извиниться перед теми, кому своей чёрной магией переломали жизни. Они уехали — и оставили в Тибидохсе скорбь, боль и стенания, которые отдавались Ягге в ушах застарелым отголоском того, с чем она не смогла справиться. — В этот раз всё будет по-другому. — тихо, но всепоглащающе отозвался со своего места Сарданапал, из-за чего все присутствующие на него немедленно обернулись. — Кощей и Тиштря, может, и попытаются искалечить нам ребят, Ведьмы, конечно же, подсуетятся… — он вскинул взгляд на присутствующих, в котором те узнали отголосок Черномора, которого знали многие, многие годы назад, когда не стояло, пожалуй, ещё Тибидохса, а по Буяну свободно ходили тридцать три богатыря. — Но даже они ничего не смогут поделать с официальной делегацией из Верховной Коллегии Магии Тридевятого Царства. Уж это я вам гарантирую. Соловей кинул взгляд на Ягге, та — на Медузию, на что Горгона непонимающе пожала плечами. Задавать вопросы пока не решались, ещё блестели в глазах Сарданапала искры Черноморовой жестокости, поэтому они предпочли пока промолчать, под удивлённое кряканье Тарараха. Но тон голоса академика заставил всех неминуемо поверить в то, что сказанное им — сущая правда, которой суждено было сбыться. Хотят того проклятущие Ведьмы или нет. *** * — духи судьбы у славян, существа женского пола, которые определяют судьбу человека при его рождении. Три сестры, всегда вместе, бессмертны, приходят в полночь на третий день после рождения ребенка и нарекают ему судьбу. Как нарекут — так и будет, никто предсказание изменить не может. Одна из сестёр предлагает смерть, другая — физические недостатки, а третья говорит, сколько жить, когда к венцу идти, с чем в жизни столкнуться доведётся. Её предсказание обычно исполняется. ** — мифологические персонажи западных славян. Страшные обликом: старые безобразные хромые женщины с большой головой, отвисшими грудями, вздутым животом, кривыми ногами, черными клыкастыми зубами; по поверьям, похищают и подменяют детей. Могут появляться в виде лягушек, собак, кошек, показываться как тень, но чаще всего для людей они невидимы. Богинками становятся умершие роженицы, женщины-самоубийцы, девушки, избавившиеся от плода, убийцы детей. Обитают в пещерах, болотах, прудах, оврагах. Появляются ночью в ненастье. * — сын Чернобога. Мор — Бог смерти, холода, болезней. Противник Белобога и Вышних Богов. Навий («злой») бог согласно «Славянской хронике» Гельмольда, обычно отождествляется с Черноголовом из «Книтлингасаги». * — согласно мифологическим представлениям, Доля и Недоля — две богини судьбы, небесные пряхи, ткущие нить жизни каждого человека. Доля прядёт длинную, ровную и прочную нить, а Недоля — неровную и непрочную, готовую вот-вот оборваться. Божественные сёстры могут иметь в славянской мифологической традиции и имена Встреча и Невстреча. * — напоминаю, что события первой книги из серии происходили в 1999 году, когда Таня только отправилась в Тибидохс. Соответственно, события фанфика происходят в 2012 году, спустя пять лет после выпуска Тани из магистратуры. Книга «Птица титанов» здесь не учитывается. Песни, использованные в главе: 1. Поручик Ржевский и Недолеченная Дама: Александр Суханов — Сентиментальная прогулка. 2. Молниеносный и Громоподобный: Ария — Герой асфальта. 3. Водная нежить: Марьяна Романова — Русалка. 4. Мёртвая Невеста: Иван Суржиков — По Дону гуляет казак молодой. 5. Зарезанная Разбойница: Пелагея, Кубанский казачий хор — Ой, да не вечер.