Веточка вербы.

Семь-Пень-Дыр вздохнул и, проехавшись по лицу ладонью, приоткрыл глаза, после чего задумчиво уставился на каменный потолок, не спеша подниматься с постели. Спалось ему сегодня не очень хорошо, полночи то хрень несусветная снилась, то вообще просыпался, обнаружив Глеба рядом с собой только ближе к пяти утра. Бейбарсов предупреждал его о том, что сегодня с остальными неиграющими будет проводить какие-то ритуалы, чтобы замаливать Долю с Недолей и Рода, так что отсутствие некромага было ожидаемым, пусть и тревожащим. Сёма слишком хорошо его знал, поэтому ни на толику не поверил в то, что он будет лишь в компании бывших одногруппников, не в стиле некромага такие тусовки. Но спрашивать он не собирался, с чем Троян не шутит, некромагия штука такая, сунешься, так можешь уже и не высунуться… С тяжёлым вздохом он уже собрался, было, вставать и подтянулся на кровати — всё же, сегодня важный день, надо успеть подготовиться и всё проверить — как на его грудь легла властная рука, сопровождаемая глухим сонным голосом из-под одеяла: — Куда собрался в такую рань? Девяти ещё нет, спать и спать, как минимум, до одиннадцати… — Так перепроверить всё оборудование надо, пересмотреть планы, ступу почистить, Машку проверить… — пробормотал Сёма, укладываясь обратно и переплетая свои пальцы с пальцами некромага. — Ты-то во сколько сегодня пришёл, после своих некромагических забегов?.. — Не некромагических, а на благо общества направленных, формулируй правильно. — сморщился Бейбарсов, укладываясь поудобнее. Он, не открывая глаз, почесал лоб и громко чихнул. — Часов в пять пришёл, не помню уже точно… В любом случае, мы с Леной, Жанной и остальными воззвали к Роду, провели необходимые ритуалы и… — И свой ритуал ты провёл преотлично, как я вижу? — лукаво хмыкнул Сёма, крепко перехватывая руку Глеба, переворачивая её и созерцая смазанную кровяную полосу, которая успела подсохнуть за ночь. Бейбарсов напрягся, понимая, что его раскрыли и Пеньедыр аккуратно огладил рельефную руку, вытирая ссохшие кусочки своей ладонью. — Кого замочил, а, мой любитель мертвечинки? — Я никого не убивал. — серьёзно ответил Глеб, не сводя пытливого взгляда с обманчиво-ласкового лица тёмного мага. — Трупы мне отдали. Это была не мыслящая нежить, а уже умершая животина. Всё с разрешения Тарараха и Валялкина, заготовки были сделаны непосредственно для драконоболистов, участие принимали Горьянов с Идиотсюдовым. Я обещал тебе, помнишь? — он сверкнул чёрными провалами глаз в слабом утреннем свете, от чего тусклый блик проехался по лицу Пеньедыра. — Я умею держать своё слово и ты это прекрасно знаешь. Сёма задумчиво поглядел на Бейбарсова и осторожно слизнул ссохшую кровь, рассасывая её и катая по рту. После, он залез руками в лохматые чёрные волосы и аккуратно уложил голову Глеба к себе на грудь: — Я тебе верю, просто об этом надо предупреждать. — он пожал плечами и прикрыл глаза. Глеб громко фыркнул, постепенно расслабляясь и отпуская скованность напряжённого тела. — В любом случае, я прекрасно понимаю, что ещё увижу сегодня твои заготовки. Перед самым началом, я так понимаю? — Примерно. Не торопи события, лучше спи. Сегодня будет трудный день. Семь-Пень-Дыр усмехнулся и, дотянувшись до тумбочки, вскоре прикурил, стряхивая пепел в стоящую тут же пепельницу. В конце концов, он ведь давно уже не ученик, имеет право, верно?.. *** Зал Двух Стихий разрывался от гомона, криков и возгласов, тут и там шныряли между столами младшекурсники, довольные призраки летали под потолком, желая всем присутствующим сегодня повеселиться на славу и изредка пролетая сквозь присутствующих. Лунных Колдуний в зале не было, они отзавтракали, сонные и подавленные, ещё в восемь утра и благоразумно удалились на драконбольное поле, тренироваться — за прошедшую ночь они успели твёрдо уяснить, что с ними тут никто нежиться не собирается и предпочли лишний раз не нарываться на неприятности. Тем не менее, на обеде зал был оживлён, потихоньку подтягивались хмурые драконоболисты, стоял смех и бурное обсуждение сегодняшних предстоящих событий, кто-то заготавливал хлопушки с фейерверками, некоторые делали ставки, немногочисленные младшекурсники бились за нормальные скатерти… В общем, всё было как обычно, весело и шумно, как это и бывало в Зале Двух Стихий по обыкновению. Правда, весело было не всем, но этого никто толком не замечал — значит, это было не так уж и важно, верно?.. — Сарданапал, я тебя в последний раз по-хорошему спрашиваю: кто прибывает из Тридевятого Царства? — угрожающе нависнув над директором, спросила Ягге, буквально прижав своей решительностью и щуплой, сухой фигуркой академика к столу. Ночь прошла, отголоски языческой магии в глазах Черноморова давно угасли, поэтому Ягге откровенно его не страшилась, нависнув над мужчиной, подобно голодной гарпии. — Ну? — Ягге, ну не знаю я, хоть убей! — жалобно накрываясь ладонями, проскулил тот, пока его усы, вместе с бородой, собирались принимать оборону на себя. — Не я их звал, мне просто пришло уведомление, как снег на голову!.. — Как это не вы звали? — возмутилась Зубодёриха, встав руки в боки по правое плечо Черноморова и надувшись, подобно курице-наседке. Её чёлка была растрёпана, очки сидели набекрень, всё же, не десять минут она допытывала директора и успела изрядно подустать. — А какой гарпии они тогда вообще прибывают?! — Ещё и без нормального предупреждения? — скептично добавила Медузия, сложив руки на груди и возвысившись над Сарданапалом неприступной греческой статуей. — Академик, объяснитесь, ради Эдема! Что происходит? Женская старая гвардия Тибидохса была готова рвать и метать, и именно поэтому обступила всемогущего директора стеной со всех сторон, допытывая его на протяжении всего обеда. В целом, как минимум у Ягге были огромные причины для подобного поведения, у неё с незапамятных времён были большие счёты с Тридевятым Царством, о котором, собственно, речь и шла. Школа наблюдала за мучениями Сарданапала сочувственно, но на помощь не спешила, всё же, все сегодня хотели быть на поле, а не на отработках за слишком длинные носы и излишнее желание делать добрые дела на благо руководства школы. Руководство же, в лице директора, выглядело обречённо и пару раз кидало вымученные взгляды в сторону Соловья с Поклёпом, но первый предпочёл тактично ретироваться в сторону поля, проверять драконов, а Поклёп, едва успев впихнуть в себя пельмени, смотался на пруд, к Милюле, чтобы не доставлять себе проблем. Предатели, побрал бы их всех Троян! Вот и выкручивайся теперь, как хочешь… Сарданапал тяжело выдохнул, отнимая руки от лица и стараясь придать тону голоса хоть немного привычной директорской стойкости: — Взбунтовался не я, взбунтовалась общественность. В конце концов. — он неловко усмехнулся в усы, пока женщины непонимающе переглядывались. — Около месяца назад, а до этого и после матча с дриадами, в котором Буян снова засудили, болельщики и выпускники уже не смогли терпеть такого похабного к нам обращения и подали около нескольких сотен заявок в Коллегию, чтобы нам заменили Кощеева на нормального судью. Того убрать, конечно, не удалось, но Царство прислушалось и пообещало сделать хоть что-нибудь к началу сегодняшнего матча. Ну, как видите, обещание они исполнили, пусть так и не потрудились объяснить, кого же, всё-таки, решили к нам отправить. — Звучит, конечно, ладно-складно, вот только не нравится мне их неопределённость. — хмыкнула Зубодёриха, сложив руки на груди и резко мотнув головой, от чего её светлая чёлка высоко подпрыгнула. — Кто знает, кого они нам отправят? Свинью, конечно, не подложат, это вам не Магщество с его упырями, да только бы кого с сомнительной моралью не подкинули… — Хотелось бы Серого повидать, у него и с чувством долга, и с памятью всё прекрасно, вряд ли забыл, как его Тибидохс самостоятельно перекидываться учил. — пожала плечами Медузия, всё же усаживаясь на своё место подле академика. — Или Финиста бы прислали, помнится, он после запечатывания титанов у нас всего два или три раза появлялся… Ягге ничего не сказала, лишь хмуро сводя брови к переносице. Она обвела взглядом полный Зал, так и не заприметив среди учеников и выпускников Ягуна, который, скорее всего, отправился с утра пораньше за русалочьей чешуёй. Старая богиня тяжело вздохнула, невидящим взором смотря в свою тарелку с окрошкой, к которой не могла притронуться. И у неё, и у Баб-Ягуна были свои счёты с Тридевятым Царством, о котором уже как два дня шла речь среди преподавателей. И если сама Ягге давно уже спустила на тормоза свои обиды и признала некоторые ошибки, то её внук о Царстве был крайне нехорошего мнения, даже после того, как ему всё объяснили и попытались наладить хрупкие отношения. Поэтому Ягге просила Чернобога лишь об одном — чтобы он хоть немного сгладил ненависть своего правнука к родственникам, ведь один из них сегодня появится в Зале Двух Стихий — шестое чувство никогда Ягу не подводило… *** Соловей цыкнул сквозь сжатые зубы и, стянув из куртки Идиотсюдова сигарету, нагло прикурил, не обращая внимания на Жикина, сидящего рядом, который неодобрительно сморщился, но рот открыть не решился. До матча было ещё четыре часа, но болельщики начали подтягиваться ещё в шесть утра, из-за чего купол пришлось открыть гораздо раньше назначенного времени, чтобы нерадивых гостей не пришлось вылавливать из океана. Трибуны грохотали, тут и там переворачивались скамьи, Поклёп с богатырями-вышибалами выуживали из толпы безбилетников, что, правда, успехом не увенчалось — скорее всего, народу опять будет раз в пять больше положенного. Склепова, вместе с Гломовым и замаенным оператором, сновала по трибунам в поисках нормального ракурса и периодически проклинала того, кто попадётся под руку, чтоб неповадно было. Ни Кощеева, ни Тиштри было не видать, да и хвалёная Тридевятая делегация ещё не объявилась, вот только Соловью всё равно было тошно — у него, с незапамятных времён, были свои, не самые лучшие воспоминания о Царстве и его жителях, которые в памяти воспроизводить не хотелось. Точнее, воспоминания не хотелось воспроизводить только об одном жителе Царства, а остальное уже так, мелочи… — Когда Колдуньи умотались в раздевалку? — сипло спросил Разбойник у Жикина, чтобы отвлечься от неприятных мыслей. — Не видать их что-то, а говорили, что тренироваться идут. — Ещё в пол-десятого утра они там закрылись, с того времени ни слуху, ни духу. — лениво что-то подсчитав в голове, оповестил Жора, сидящий на скамье по-турецки. Он широко зевнул и телепортировал себе стакан с кофе, после чего к нему с наслаждением и приложился: — Что-то мне кажется, что они там допингом балуются, мне Сашка говорил, что они однажды и икрой Золотой Рыбки не побрезговали, чтобы победить полярных духов… — Помню я этот скандал, как же, они тогда чуть дисквалификацию не схлопотали, только малахитом от Магщества откупиться и смогли, а ведь то были нулевые двадцатого века… — он громко хмыкнул и сурово уставился на растрепанного, отощавщего Жикина, у которого под глазами легли синие тени, а он сам немилосердно зевал с интервалом в каждые пять-десять минут: — Я кому говорил выспаться перед матчем как следует? Хочешь, чтобы тебя опять в самом начале выбили и в песочек прикопали? Напоминаю, Жикин, ты в полу-защите, если тебя снесут, Катьке намного тяжелее будет справляться с Радой… — У неё в распоряжении ещё Рахло с Рыжовой, да и Кирьянов более менее под рукой, не думаю, что там от моего участия будет много проку. — пожал плечами Жора, допивая кофе и телепортируя стакан в урну. — К тому же, у нас в этом году три защитника и четверо нападающих, смею предположить, что моё присутствие непосредственно на поле может сыграть нам на руку… — Соловей Одихмантьевич! — раздался вдруг слева придурковатый громкий вопль и Разбойник сморщился, подавив желание потереть ухо. — Ой, Жика, и ты тут! Вот так встреча! Обернувшись к голосу, который узнал бы из тысячи, Жикин тяжело вздохнул, заприметив, как, легко прыгая по скамьям, к ним с тренером приближается никто иная, как Дашка, которая вместе с ним участвовала в показе «Nigrum Amethyst» в конце этого января. Девушка, несмотря на достаточно прохладную погоду, была одета в тугой топ и лёгкие шаровары, а её русые кудри торчали в разные стороны, как и всегда, не приглаженные ни заклинанием, ни хотя бы расчёской. Она перепрыгнула через последнюю скамью и по-турецки уселась чуть выше Жикина, улыбаясь своими бескровными, неровными губами: — Какая приятная ностальгия, ох и ах! — незаметным движением руки она достала откуда-то свою малиновую папиросу и с удовольствием прикурила, выдыхая в сторону трибун: — Всего два года здесь не была, а пробирает до каждой косточки, мммх! — она блаженно зажумурилась, что-то припоминая. — Ах, как хотелось бы снова на поле, к Машке и к Андрюшке! — В смысле на поле? Ты там была, что ли? — недоумённо переспросил Жикин, поглядывая то на девицу, то на тренера, что лишь хмыкнул в сторону кудрявой бестии: — Дивелева, увижу хоть один твой бычок на трибунах, порву, как тузик грелку, понятно? — та остервенело закивала, не переставая улыбаться. — Дивелева, когда вы выпустились, будучи на четвертом курсе, стала нашей нападающей на два года и очень даже неплохо играла, стоит заметить. — сказал Разбойник уже Жоре, который удивлённо округлил глаза. — Но в большой спорт идти не пожелала, сказала, что не её. — Это и вправду не моё, меня всегда больше тянуло в индустрию магической моды. — пожала плечами та, поджимая под себя ногу. Её разномастные глаза внимательно оглядели поле и она вдруг сказала серьёзно, без капли былой придурковатости в голосе: — Матч обещает быть жарким, давненько у нас не было таких безнравственных соперников, рядом с ними тут даже невидимки не стояли. Чую, в этот раз будут нехилые травмы — и у них, и у нас… Жора хотел было шикнуть на неё, чтобы лишний раз не каркала, но его вдруг прервал голос со стороны, глубокий, вежливый и достаточно взрослый: — Соловей Одихмантьевич! Разбойник вдруг окаменел всем телом, чуть не выронив прогорающую сигарету из рук. Жикин и Дашка, сидящие по его слепую сторону, с неподдельным удивлением и непонимаем увидели, как шрам Соловья глубоко вздрогнул — это случалось так редко на их памяти, что сейчас заставило непонимающе переглядываться. Когда тренер медленно обернулся на голос, они обернулись тоже — и потеряли дар речи окончательно, даже близко не представляя, что можно сказать в такой ситуации. Там стояло трое — три легенды, о которых знал весь Тибидохс, те трое, за которых нынешняя команда собиралась сегодня мстить и те трое, которых сегодня никто не ожидал здесь увидеть. Первого и Жикин, и Дашка узнали сразу же: безобразный, страшный, обгоревший шрам на левой стороне лица вызывал искренние сочувствие и настоящий ужас, ведь такие травмы редко можно было заработать даже во взрослом, настоящем драконболе. Вся левая сторона лица, часть волос, кусок шеи и тела, уходящие глубоко за ворот кожаной коричневой куртки были покрыты старыми сросшимися коростами, глаза не было вообще, на его месте была лишь едва заметная узкая щелочка, которой мужчина давно уже не мог видеть, ведь глазное яблоко вытекло давно, целых семьдесят лет назад. Этому человеку было уже точно под девяносто, но выглядел он едва ли на сорок — это объяснялось тем, что магом он был великолепным и сильным, а в мире магии закон прост — чем сильнее твоя магическая сила и чем лучше развиты твои навыки, тем дольше ты и живёшь. Несмотря на все свои травмы, несмотря на место, которое принесло ему столько боли, несмотря на тварей, которых они сегодня должны будут увидеть, мужчина улыбался, подходя ближе к своему бывшему тренеру — Роберт Вертипрахов улыбался, подставляя шебутному буяновскому ветру свои чёрные, вороного крыла цвета волосы и смотря на тренера прямо, без единой негативной эмоции в единственном здоровом глазу. Второй была женщина, тоже с виду лет под сорок, опирающаяся на костыли, но от того идущая рядом со старыми товарищами не менее резво. Её короткие чёрные кудри, чуть тронутые сединой, выглядели очаровательно, а глаза лучились искренней радостью и добротой — Жикин с Дашкой узнали Зинаиду Смородинцеву, преподавательницу полётов в Санкт-Петербургском дошкольном учреждении для юных магов. Зинаида, не смотря на свою травму позвоночника, казалось, могла дать фору в скорости кому угодно, потому что друзьям переодически приходилось её догонять, а сама женщина периодически заливисто смеялась, ни на грамм не выдавая свой настоящий возраст. Третий тоже был мужчина, высокий, выше Роберта и Зинаиды на добрую голову, тоже черновласый и ярко улыбающийся. Он шёл, тяжело припадая на правую ногу и опираясь на красивую резную трость, под руку с Робертом, с восхищением и искренней радостью оглядывая такое знакомое поле. Эдуард Лохмаченко был знаком ребятам не только по своей последней, травматичной игре за Буян, но и за поразительные достижения в мире магии, как один из самых опытных зельеваров нынешнего столетия. Он громко смеялся, шагая под руку с друзьями и периодически пытался нагнать Зинаиду, что правда, совсем изредка увенчалось успехом. Тройка старых друзей, наконец, остановилась около тренера — они все выглядели довольными, счастливыми, даже радостными, в то время, как Соловей, впервые за долгое время, не смог сдержать своих эмоций: в его единственном глазу плескалось целое море сожаления, которое он не мог сдержать, глядя на тех, кому однажды поломал жизни и ничем не смог загладить свою вину. — Соловей Одихмантьевич, здравствуйте. — вновь поздоровался Роберт, протягивая руку старому атаману. Тот лишь спустя пару секунд понял, чего хочет от него бывший ученик и порывисто пожал чужую ладонь, стараясь смотреть Вертипрахову прямо в глаза. — Мы невероятно рады вас видеть. — Но вряд ли вы рады находиться здесь. — тихо прошептал Соловей, всё-таки не сдержавшись и отведя взгляд от этих таких взрослых, уже давно добившихся всего в жизни людей — от тех, кого он всё ещё видел зелёными первокурсниками, которые однажды пришли к нему на поле, восхищённо оглядывая Гоярына и Раду, которых тогда увидали впервые в жизни. — Соловей Одихмантьевич, мы неимоверны рады быть здесь. — мягко возразила Зинаида, подходя ближе к учителю и ласково заглядывая к нему в здоровый глаз. Тренер тяжело поднял взгляд, смотря на её чистую, искреннюю улыбку. — Мы ведь понимали тогда, на что идём, знаете? И понимали после, никогда и ни в чём вас не обвиняя. — Вы ведь ничего тогда не могли сделать с ними, это было не в вашей компетенции. — поддержал подругу Эдуард, проковыляв поближе к подруге и тренеру. Роберт молча шагнул к ним, сложив руки на груди. — И мы ни минуты в жизни не сожалели о произошедшем, ведь все риски взвесили задолго до начала того матча… — Я не смог даже засудить этих проклятых Лунных сволочей тогда. — помотал головой Соловей, болезненно скривившись. — Не отстоял вас, не выбил вам компенсацию, ничего не сделал для вас! Как после этого вы можете говорить о том, что ни в чём никого не вините? Это невозможно, учитывая, сколько всего вам пришлось пережить, когда, в отличие от меня, ваш жизненный путь только начинался… — Но он продолжился, не смотря ни на что. — твёрдо заявил Роберт, положив руку тренеру на плечо. Тот задрал голову, ведь бывший ученик был выше его на добрые полголовы. — Мы справились тогда, знаете ли. Я стал магистром в огненной магии, Зина — преподавателем, Эдик получил высшую степень по зельеварению. Мы мало того, что выжили, мы приняли наши несовершенства, научились с ними жить и никогда ни о чём не сожалели. И сейчас не сожалеем, Соловей Одихмантьевич. Мы живём дальше и на самом деле очень рады видеть вас и находиться здесь сегодня. Правда. Соловей окинул тяжёлым взглядом бывших учеников и вдруг по-доброму усмехнулся, прикрыв единственный здоровый глаз: — Уж ораторские речи ты точно научился толкать за последние лет шестьдесят, не спорю. — бывшие драконоболисты весело прыснули, наконец, почувствовав себя в комфортной тарелке. — Как долетели? Не сильно по воздушным ямам прыгали? — Всего два или три раза, не существенно. У Зинки с Эдиком такой хороший перелетный диван с перилами попался, грех на маневренность жаловаться… — весело улыбнулся Роберт, откинув голову назад. Тут он заметил, наконец, разглядывающих его во все глаза молчащих Жору и Дашку и обратился уже непосредственно к ним: — А вы, я так понимаю, представляете Буян в сегодняшнем матче? Приятно познакомиться, молодые люди. — Он! Вот он в команде, а я так, с боку припёку! — немедленно ожила Дивелева, толкая Жикина в спину и прячась за ним. — Я зритель, так, просто рядом присела! — Дивелева, чтоб тебя!.. — зашипел Жора, чуть ли не вступая с нерадивой гадиной в рукопашную драку. В конце концов он отстал от девчонки и боязливо съёжился под изучающим взглядом бывших драконоболистов. — Да, я представляю Буян в полузащите в этом матче… — О, а я ведь тоже раньше в полузащите играла! — оживилась Зинаида, чуть не подпрыгивая на своих костылях. — Играла откровенно неплохо, стоит заметить! — Я знаю, я читал вырезки с вашими играми. Не скажу, правда, что я сам могу похвастаться хорошей игрой… — Не узнаю тебя, Жикин! — хмыкнул Соловей, окинув парня отдалённо одобрительным взглядом. — Чтобы ты, да сказал, что хреново играешь? Вот уж лет восемь назад точно не поверил бы! — Скромность украшает мужчину! — авторитетно поднял в воздух указательный палец Эдуард, вызвав порыв смеха у товарищей. — Вот я, например, никогда не говорю о том, что я являюсь одним из самых известных зельеваров за последние сто лет! По крайней мере, в первые десять минут знакомства! Компания, вместе с Соловьём, весело расхохоталась, уходя в обсуждение сегодняшних предстоящих событий и словно резко позабыв о том, что у них, вообще-то есть зрители и очень внимательные слушатели. — Знаешь, Даш. — задумчиво протянул Жикин, внимательно за этим наблюдающий. — Я сегодня просто обязан выложиться на все сто, как и остальная команда. Мы не имеем права проиграть. Хотя бы ради того, чтобы отстоять честь Тибидохса и победить. — Поверь, трибуны в стороне тоже не останутся. — хмыкнула девушка, зажигая новую папиросу и тяжело переводя взгляд на поле, на котором дэвы поспешно выравнивали песок. — Я сюда прилетела не только ради потрясающего зрелища. Да и твои товарищи, которые будут сидеть здесь со мной, вряд ли захотят сложить лапки и просто наблюдать за происходящим. Жора усмехнулся, наблюдая за тем, как знакомая фигура в очках озирается в поисках кого-то на нижних трибунах. Да. Сегодня никто не останется в стороне. Уж за это Жикин мог ручаться. *** Возможно, стоило смириться тогда, когда они проиграли тот матч с дриадами в позапрошлом году, из-за подсуживания Кощеева и просто перестать выходить на матчи, рано или поздно проклятое, ненавистное Магщество отвяло бы само, если бы Буян перестал выделяться и показываться в новостях. Наверное, надо было спустить всё на тормоза во времена обучения выпуска Гроттер, прекратить выпускать команду на чемпионаты, сдаться, распустить драконов, чтобы ученики спокойно учились, а не ревели бы в подушку от того, что все их старания в очередной раз полетели прахом. А, может, надо было закрыть драконбольные выпуски и матчи в Тибидохсе ещё семьдесят лет назад, когда дела Вертипрахова, Смородинцевой и Лохмаченко, их покалеченные жизни и изуродованные тела обсуждало всё магическое сообщество, без стеснения и хоть какого-то чувства такта. Надо было запретить драконбол в Тибидохсе, отправить драконов в Смородину и Белогорье, а поле оборудовать под обучение боевой магии — возможно, от этого всем было бы лучше. Но Сарданапал никогда не имел права на это, будь он хоть сто раз директором, академиком или дядькой Черномором, которого в морской пучине преданно дожидались тридцать три богатыря. Распустил бы он команды, переделал бы поле в полигон, продал бы мячи и оборудование — и куда бы ушёл Соловей, четыреста лет тренирующий составы Тибидохса? В том, что он ушёл бы, директор был уверен целиком и полностью, Разбойник не захотел бы день ото дня учить карапузов правильно сидеть на их магических инструментах, правильно маневрировать, хоть как-то держаться в воздухе. Старый атаман не стал бы заниматься этим из года в год, ему нужны были тренировки, истекающие зелёным потом от усталости драконоболисты, азарт охоты (даже если охотился не он) и золото в кубке, и вкус победы на кончике языка, и заполоняющий нёбо ком поражения, и лица тех, кого бы он тренировал, и в победу, и в проигрыш, и в самую сложную, бешеную тренировку в пять утра. Он ушёл бы сам не зная куда, ведь Три Девятое его ни за что не примет — и он сам туда бы не пошёл — Белогорье для Соловья отдаёт душком тюрьмы и пустой похлёбки, а в Хазарии сидит Вольга, так похожий на Илью, которых Разбойник избегает вот уже добрые лет шестьсот. Соловей пошёл бы по миру — и сгинул бы, потому что был зависим от драконбола, не мог больше без него жить. Распустил бы Сарданапал драконов — и как бы быстро загнулись Тарарах и Клопп, тогда ещё не бывший ребёнком? Тарарах не ушёл бы, он слишком мало знал о мире, даже магическом, он не пошёл бы за Радой или Гоярыном, но он завял бы здесь, ведь драконы это вам не Жар-Птицы, не гарпии, не аспиды, без них ветеринарному магу поневоле просто незачем было бы здесь — в этом мире — оставаться. Он скучал бы, будучи чувствительным просто до ужаса, он скорбел бы, питекантроп просто растаял бы, если бы у него забрали драконов. А драконоболисты, которых, запрети Сарданапал драконбол в стенах школы, просто бы не было? Не было бы ни великой Татьяны Гроттер, которую звали играть за Магфорд, ни комментатора Баб-Ягуна, разъезжающего по странам и континентам, ни Кати Лотковой, что с драконами ладила лучше, чем с людьми — никого бы из них не было. Была бы Таня, девочка, которая победила Чуму-дель-Торт, был бы Ягун, внук Ягини, была бы Катя, первая красавица Тибидохса — не было бы драконоболистов. Не было бы побед и поражений, тренировок в шесть утра и в семь вечера, хохота в раздевалке, соревнований и дружбы на поле, праздников в гостиной, кубков, ссадин, упырьей желчи, лысегорских каталогов по оборудованию и снаряжению. Ничего бы не было. Так имел ли Сарданапал право запретить драконбол на Буяне? Конечно же, нет. Он видел, он знал, что они там, на поле, калечатся из года в год, у некоторых там ломаются жизни, кто-то не возвращается после очередного матча в привычную колею, он знал, что их постоянно засуживают, что никто из Магщества не желает их победы, что в принципе команде Буяна вообще не желают добра. Но всё же, из десятилетия в десятилетие, они побеждали. Ломались, калечились, разбивали лбом купол, но шли напролом, не сдаваясь, не опуская рук и мячей. Именно поэтому Черноморов не мог запретить драконбол — не имел на это права. Но имел право на лукавство и небольшую ложь во благо, сегодня утром, час назад, когда нагло недоговаривал своим женщинам, не глядя им в глаза. Да, общественность всё-таки взбунтовалась, но не без его участия и не без прямого письма в Три Девятое, с обращением к личности, в которой был уверен, как в себе — ведь однажды эта личность уже победила Кощея. И, смел надеяться Сарданапал, поможет и в этот раз — правда, не мечом, но полномочиями заставив его заткнуться. Но Сарданапал всё равно боялся, когда, сидя в Зале Двух Стихий уже второй час, нервно бил по стакану вилкой, неотрывно глядя на вход, через который в зал медленно стекались отоспавшиеся драконоболисты. Он надеялся, что, когда личность всё же прибудет, в Зале не будет ни Ягуна, ни Соловья, как сейчас- не надо им ничего видеть и знать раньше времени. Ягун всё ещё глубоко обижен — бедный мальчик! — Разбойнику всё ещё больно на месте шрама, а в Зале и так Ягге сидит, этого достаточно, чтобы от бравого Черномора осталось сырое пятно, когда она узнает, кто именно будет сидеть на судейской трибуне. Ну, судя по звону кольчуги и мечей в коридоре, по вздрогнувшим стенам, по школьникам, что разбежались по столам и удивлённо между собой зашептавшимся, Ягге всё узнает очень и очень скоро. Сарданапал вздохнул в сложенные около носа руки, чувствуя, как усы слабольвольно повисли и стараясь не смотреть ни в сторону Медузии по левую руку, ни в сторону Ягге, что сидела в самом углу стола, справа. Ну, Ягуна и Соловья в зале всё же нет, уже хорошо. Как минимум, сцена будет не такой масштабной, как ожидалось в худших опасениях. Школьники, заслышавшие звон мечей и топот тяжёлых сапог по коридору, мгновенно разбежались по лавкам и за столы, удивлённо и возбужденно между собой перешептываясь. Драконоболисты, сидящие недалеко от преподавательского стола вместе со своими бывшими однокурсниками, начали переглядываться, поднимаясь со своих мест и настороженно глядя в сторону входа в зал. Таня поймала перепуганный, горящий взгляд Демьяна, сидящего напротив и всё поняла, приложив ладонь ко рту. Ваня непонимающе оглядел друзей, оглядываясь и пытаясь осознать, что происходит. Когда они вошли в зал, дети задушенно заахали и зашептались пуще прежнего, прячась за столами, скамейками и спинами друг друга. Катя глухо ойкнула и прикрыла рот руками, а Рита с Лизой переглянулись расширенными донельзя глазами, но не выдавили из себя ни звука. Семь-Пень-Дыр подавился своим имбирным морсом и сильно закашлялся, в то время, как Верка и Дуся вцепились друг в друга цепкой хваткой, подобно попугаям-неразлучникам. Демьян с каждой секундой бледнел всё сильнее и уже спустя минуту мог спокойно слиться со скатертью-самобранкой, пока Ваня и Таня, открыв рты, смотрели на тех, кого ни разу ни видели в жизни, но столько слышали на лекциях, парах и в куцых, раздражённых рассказах Ягуна, который искренне терпеть не мог всю эту тему. Только бы он не пришёл, Сварог его храни на этом болоте с русалками… У той, что шла справа, были длинные сильные волосы цвета зрелой пшеницы, убранные в увесистую, размером с кулак, косу, а голову её украшало расписанное дивными самоцветами очелье, подчёркивая твёрдый богатырский профиль и величественный женский стан. Женщина была крепка, сильна невооружённым взглядом и несла на широких плечах тяжёлую шубу из зимнего зайца, что блестела и переливалась в свете свечей Зала Двух Стихий. Богатырша усмехнулась, глядя на то, как первоклашки испуганно сжались под её тяжёлым взглядом и улыбнулась своим мыслям, продолжая чётко шагать в сторону преподавательского стола. Что же, по преданиям и историческим фактам, каждому ученику, который не брезговал изучать новое и ходить на пары, было известно, что богатырша Златыгорка* всегда тепло относилась к детям — от того и не любила их пугать… Та, что шла слева, и ростом, и комплекцией от первой поляницы не отличалась, была такой же крепкой, высокой и ладной, шла по залу с не меньшим достоинством и величием. Волосы её были такими же длинными и крепкими, но цвета орлиного крыла, с редкими светло-русыми прогалинами, убранные в две исполинские драконьи косы и также украшенные дорогим очельем. Одеяния её казались добротными, сшитыми на века, однако, шуба её оказалась сшитой из соболя — длинный подол её чуть скрывал длинный меч, ножны которого были украшены дивным малахитом. Таня тяжело сглотнула и малодушно подумала, что, слава Роду, в Зале нет Соловья — рано, рано ему знать о том, что в Тибидохс прибыла Настасья Микулишна**, помимо Златыгорки, которые, кажется, будут ещё и курировать сегодняшний матч… Но, всё же, больше всех притягивала неискушенные взгляды та, что шла посередине, что вела за собой верных подруг, словно на славный бой. Её шуба из белого горностая словно подметала подолом Зал, укрывала его северным холодом, расстилалась над столами и заполняла собой пространство, а чёрные одеяния будто текли вместе с ней, подобно тьме, что бежала рекой между ножками столов, под ногами несмышлёных младшекурсников, обнимая собой полы. На чёрных длинных волосах, похожих на сухую мглу, не было очелья, однако, гордо украшала величественный стан корона — из тёмного металла, увенчанная красными, схожими с багровыми каплями свежей крови, камнями. Корона не была ни вычурной, ни высокой, ни слишком видной даже и именно это подчёркивало, выделяло истинный характер её обладательницы — властный, гордый и холодный. Демьян жарко выдохнул и отёр пот рукавом свитера, чувствуя, как жар приливает к лицу и шее, мешая нормально дышать и даже сглатывать. Он слишком много раз в жизни слышал о ней, из куцых рассказов Ягуна, читал в новостях магического мира, выискивал факты о ней, когда писал курсовую работу Сарданапалу на пятом курсе. Однако же, Горьянов и в жизнь никогда не думал, что увидит её воочию — царицу Три-Двеятого царства, великую богатыршу, победившую Кощея дважды, председательницу Русской Коллегии Магии, Марью Моревну, которую он предпочёл бы никогда лично не знать. Он слишком хорошо знал, кому Ягун был обязан своим сиротством при живых родителях. И за это Марью он не простил бы никогда — потому что сам Ягун никогда не отпустит этой обиды. — Здравствуй, Черномор, старый друг наш, союзник суровых и хладных дней. — Марья Моревна подошла вплотную к преподавательскому столу и глубоко, низко поклонилась, также, как и её подруги, убрав правые руки к груди — поклон был твёрд, отдавало от него величием, уважением и почётом старому товарищу и верному другу. — Отрадно свидеться с тобой явно, под лучами славного Ярилы вновь. — она разогнулась и, переведя взгляд на побледневшую, напряжённую Медузию, кивнула ей, горячо блеснув провалами чёрных глаз: — Видеть тебя в добром здравии приятно мне, Медуза. — Медузия. — стальным тоном поправила та, чувствуя, как волосы на её затылке начали тихо шипеть. Она выдохнула и степенно кивнула, опуская взгляд на стол: — Я тоже рада видеть тебя, Марья. И вас, Настасья, Златыгорка. — Я рад, что вы откликнулись на мою просьбу, Марьюшка, очень рад! — академик порывисто встал и пожал руки женщины, чувствуя, как по левую сторону от него напряглась Зубодёриха, а волосы Меди зашипели ещё отчётливее. — Я ждал вашу делегацию всю неделю, но не смел надеяться, что вы сами, как председатели, решите прилететь на этот матч… — Я всегда рада помочь школе, с которой меня связывают не только старые друзья, но и родственные души… — Марья лишь успела прикрыть глаза, как сзади неё раздался сильный, резкий голос, ударивший по ушам своей жестокостью: — Не замечала я за тобой любви к родственникам в последние пару десятков лет. — Матушка. — Марья обернулась к Ягге, что стояла сбоку женщины, скрестив руки на груди. Её сухонькая фигура будто волнами выпускала ауру враждебности, неприятия, тяжести, что висела между матерью и ребёнком. Всё же, старушка вытянула вперёд руки, болезненно поморщившись, когда Марья отвесила и ей поклон — не любила она все эти торжественные формальности. Моревна взяла руки матери в свои и коснулась их лбом в ещё более глубоком поклоне, всё же, она была выше Ягге намного, мать доходила дочери едва ли до груди. — Я рада видеть вас в добром здравии… — Что ты здесь делаешь? — пресекла очередные речи Ягге, снова убрав руки в шаль. Она смотрела на дочь скептично, неприязненно, явно не понимая, что именно ей понадобилось в Тибидохсе. — Ты могла отправить вместо себя Василису, раз уж пришла с Настасьей. — та лишь качнула головой, не говоря ни слова — пока что Ягге не дала ей разрешения говорить. — И уж явно ты пришла не ради матча, до которых тебе всегда было как до лампочки — матч семидесятилетней давности явно мне это показал. — Я пыталась. — Марья грустно опустила глаза в пол, не решаясь встретиться с материнским неласковым взглядом. Она обняла ладонями локти и тихо, скорбно продолжила: — Страна Огня не позволила мне снять их с матчей семьдесят лет назад, лишь дали обещания, что подобного больше не повторится. — Ягге громко фыркнула. — Я… хотела добиться хотя бы компенсации, чтобы удалили Черносвета, чтобы они сделали хоть что-нибудь. Но тогда, как и сейчас, я просто не имею на это власти. — она украдкой подняла взгляд, робко, будто нерешительно смотря на мать. — И я хотела его увидеть. И хочу сейчас. — А он тебя не хочет. Ровно, как и пятнадцать, и двадцать, и десять лет назад. — жёстко мотнула головой Ягге, в голосе которой сквозила неприкрытая, тяжёлая правда. Марья, под этими сильными словами, будто сжималась, по крупицам теряя величие и гордость перед матерью. — Я тоже пыталась, но он не принял тебя. И не простил, особенно, когда ты не поздравила его с двадцатилетием. — Я понимаю. Но я не видела смысла в подарках и поздравлениях, если они всё равно не будут приняты. — ответила женщина ещё тише, вновь опуская взгляд в пол. В её голосе сквозило отчаянное желание, надежда, когда она снова подняла глаза: — Но где же он? Я не вижу его здесь, хотя до начала меньше двух часов… — Без понятия. Он давно не ребёнок, чтобы о нём печься, так что не знаю, либо на поле, либо у русалок, чешую выпрашивает… Их разговор, тихий и тяжёлый, отдающий виной и горечью, что с придыханием слушала большая часть Зала, был прерван достаточно беспардонно, когда из боковых коридоров Зала, справа от преподавательского стола, раздался громогласный вопль, от которого подскочили, словно ужаленные, Таня и Ваня: — Дёма! Я тебя обыскался уже, киснущая ты морда! Сколько можно сопли в солянку пускать, когда до начала всего лишь два часа! И вы все тут, чего расселись, как на поминках!.. Демьяну казалось, что из его груди колом выбили воздух, вогнав его в трахею по самый черенок. Он обернулся на проход, чувствуя, как дрожит, подобно огню на свече и судорожно вцепился в скатерть рукой, чувствуя, как заговоренная ткань с утроенной силой начала выплёвывать из себя пироги. Горьянов взглянул на вошедшего со страхом, с затравленным выражением на бледном лице, чувствуя, как по шее ползут красные, почти бурые пятна. Таня, стоящая рядом, положила свою ладонь ему на плечо и сглотнула, молчаливо поддерживая — невинно, зная, что не поможет, но желающая сделать сейчас хоть что-нибудь. — Да чего вы уставились на меня, как на лешего в болоте, я не пойму! Демьян, что случилось?.. — Ягун уже, было, шагнул к парню, как остановился и резко обернулся, мгновенно изменившись в лице. Его голубые глаза, добрые и искренние, вдруг заполонила жгучая, первородная ярость, а губы сомкнулись в презрительном изгибе, когда он осознал, наконец, с кем сегодня свёл его Сарданапал. Кулаки играющего комментатора по инерции сжались, а крепкая фигура словно бы ожесточилась, готовясь к броску. Демьян прерывисто выдохнул, спрятав лицо в ладонях. Он не мог на это смотреть. Не мог. — Мама. — Сын мой. Ягун не сделал ни одного шага навстречу, когда Марья, мягко ступая и совсем не громыхая сапогами и кольчугой по залу, подошла к нему вплотную, сложив руки в районе живота. Оказалось, что они были ровно одного роста, точь в точь, сантиметр в сантиметр, хотя играющий комментатор был, ни много, ни мало, под метр восемьдесят точно. Он не шелохнулся и, казалось бы, даже не вдохнул, когда женщина чуть опустила веки, не глядя на сына прямо, глаза в глаза. Ягге зажмурилась, отворачиваясь. — Зачем ты… зачем вы приехали? — Ягун кинул взгляд на Настасью и Златыгорку, что потихоньку отходили к свободному столу в углу зала, сопровождаемые Зубодёрихой. — Насколько я знаю, вам до драконбола — как до лампочки… — Вовсе нет. — Марья чуть качнула головой, не глядя на сына. — Это неправда. Просто… не всегда можем вырваться на матчи в обычные дни, долг… не отпускает. — Ягун громко цыкнул, вздёрнув подбородок. — И, к тому же, ты вряд ли хотел бы видеть меня на трибунах, что в школе, что в последние годы. Но я смотрю. Мы с папой смотрим каждый твой матч, нам это интересно. — парень выдохнул сквозь сжатые зубы, отчаянно себя сдерживая. — И нам интересно, как… — Ты не ответила на вопрос. — прервал женщину Ягун, сложив руки на груди. Лёд ни в голосе, ни в глазах у него не растаял, что Моревну, казалось, вовсе не удивило. — Сарданапал лично попросил меня выслать делегацию в Тибидохс на сегодняшний матч, чтобы проследить за Кощеем и остальными судьями, так как решающий финал года обещает быть жарким, не обойдётся без травм, мошенничества, мухлевательства. Я приняла решение прибыть лично, чтобы сбить с Бессмертного зарвавшуюся спесь. — лицо её на миг ожесточилось, красные губы сложились в жёсткую линию, но вскоре морщины и складки на белой коже разгладились, вновь принимая чуть печальное выражение. — К тому же, я очень хочу присутствовать на этом матче по другой, не менее важной причине. Потому что он очень важен для тебя и я хотела бы увидеть тебя в живую на поле. — она взглянула на сына твёрдо, не пряча взор и Ягун поёжился под блеском её чёрных, пронзительных глаз. — Тебя не было слишком долго в моей жизни. Я ждал… да я всю жизнь ждал, когда ты придёшь меня хотя бы поддержать! Разве я когда-нибудь был против того, чтобы ты пришла на мой матч? Хотя бы один за все эти пятнадцать лет моих игр! — он отвернулся, пряча предательски дрогнувший голос. — Не нужны мне были все эти твои подарки, праздники, приглашения… Я хотел, чтобы ты просто была рядом, но вместо этого ты столько времени приходила раз в пару лет, а теперь считаешь, что можешь просто так говорить, что хочешь на меня посмотреть? Да ещё и отец, у которого постоянно эти военные сборы, а на меня и раз в пять лет времени не находилось! Нетушки, спасибо, мне теперь праздных смотрин не надо, на меня ба в детстве насмотрелась по самое не могу… — И я жалею об этом всю твою жизнь. — она глубоко вздохнула и Ягун заметил, как плечи женщины, до этого твёрдые и величественные, грустно поникли. — Понимаешь, я хотела тебя, я хотела сына, ребёнка, с таким трепетом носила тебя, ждала… Но ты родился не в то время, милый. — она горько поморщилась, чувствуя, как ужасно звучали сейчас её слова. — Война с Чумой, сразу же после твоего рождения, заставила меня отречься от материнства, которое я столько лет планировала, столько лет его хотела. Три-Двеятое было разбито. Нет, не прерывай меня, дай хотя бы объясниться! — она вцепилась в предплечье играющего комментатора, когда увидела, как тот собирается ответить. Тот захлопнул рот, руку, однако, не отдёрнув. — Ягун, я ведь даже не успела дать тебе имя, когда Чума пустила полчища мертвецов, вампиров и нежити по магическому миру! Спустя всего неделю после твоего рождения загремела война, я успела лишь отдать тебя маме, чтобы ты был безопасности, чтобы до тебя хотя бы не добрались, не покалечили, не убили. — она тяжело вздохнула, собираясь с духом. — Как я уже сказала, Три-Двеятое было полностью разворочено, мёртвых было больше, чем живых… Тебе едва исполнился год, когда этот ужас закончился, но ведь нечисть, призванная ведьмой, никуда не делась, шныряла тут и там, оказывалась везде и политические конфликты зажигались, подобно огням из драконов… На то, чтобы уладить всё, понадобилось целых четыре года, во время которых я просто не могла покинуть Царство — его разодрали бы на куски Магщество, Англия, настроенная против нас целая цепочка стран… А когда я смогла, наконец, вернуться за тобой, ты уже прижился здесь. — её глаза затуманились воспоминаниями, став ещё чернее обычного. — Здесь у тебя уже давно всё было. Мама, стоявшая за тебя стеной, Черномор с Медузой, уже пророчившие тебе великое будущее, Соловей, что давно метил тебя в свою команду. Имела ли я право забрать тебя из привычного тебе мира, так беспардонно тебя из него выдернуть? Конечно нет, ведь ты меня даже не знал… Ягун поджал губы, чувствуя, как к горлу подкатил горький, огромный ком. — Я помню, как ты пришла в первый раз. — вздохнул он спустя какое-то время, наконец, собравшись и начав говорить. — Я помню, что единственное, что я к тебе чувствовал — страх, я не хотел к тебе даже подходить, поэтому прятался за бабусей. Да и она не позволила тебе толком со мной поговорить… — они кинул взгляд на Ягге, которая стояла, прислонившись к преподавательскому столу и украдкой следила за их разговором. — Но я её не виню, в конце концов, она хотела для меня только самого лучшего, а я сам… ну, я сам не хотел идти к тебе, усугубляя положение. Хотя, Ягге никогда не запрещала мне видеться с родственниками, деда Мороз частенько, вместе со Снегурочкой, забирали меня на новогодние праздники, когда Тибидохс был занят и следить за мной было некому… — Да, дядя Мороз иногда и меня звал, когда ты приезжал, но я не хотела портить тебе праздник, ближе к восьми годам ты совсем расхотел меня видеть. — она невесело усмехнулась, большим пальцем поглаживая руку сына. — Но, слава Роду, это был один из немногих родственников по нашей линии, с которым ты виделся, всё же, не все они пошли по другому пути, как дядя Мороз… — О, но я виделся с некоторыми, помимо дедушки Мора, когда он заходил к Ягге насчёт больных. — встрепенулся Ягун, вздёрнув бровь. Он что-то подсчитал в уме, после чего кивнул сам себе: — Да, однажды я встретился с прабабушкой, как раз лет в семь, когда меня первый раз отправили помогать с подарками, в Великий Устюг… — Ты виделся с Мореной? В семь лет?! — округлила глаза Марья, видимо, до сегодняшнего дня ни разу слышавшая об этой новости. Ягге покачала головой, тихо усмехнувшись в свою шаль. — О чём только думал дядя Мороз, пощади меня Род! В семь лет повстречаться с богиней Смерти, как так можно!.. — В любом случае, кажется, она наградила меня несколькими способностями помимо телепатизма и совсем не навредила, так что бояться нечего, тем более, это было так много лет назад… — улыбнулся парень, прикрыв глаза. Он накрыл материнскую руку своей и та чуть вздрогнула, крепче сжимая пальцы на комбинезоне сына. — В любом случае, я рад, что Три-Двеятое решило помочь Тибидохсу на этом матче, давно пора было разобраться с этой паскудой, который Кощей, чтоб ему пусто было. — Марья улыбнулась, полностью соглашаясь с характеристикой старого недруга. — И, знаешь ли, я рад, что ты решила сама приехать сюда. Всё-таки, в том, что мы с вами не общаемся, я сам виноват. Ну, в какой-то степени. — он сморщил нос и Моревна засмеялась, когда играющий комментатор сморщился, стоило матери потрепать его по волосам. — Да и вообще… я соскучился, на самом-то деле. — он тепло улыбнулся, почувствовав, как рука женщины пораженно застыла где-то на уровне его темечка. — Ох, сын мой!.. Когда Марья Моревна порывисто обняла Ягуна, что уткнулся ей в шею в ответ и на губах которого теплилась искренняя, неподдельная улыбка, показалось, что скованность, тяжесть и ощущение тревоги разом отпустили и стол преподавателей, и стол, за которым сидели выпускники Тибидохса, последние двадцать минут с трепетом ожидающие конца этого разговора. Большую его часть никто не услышал — потому что они разговаривали достаточно тихо — но чувствовали, насколько этот диалог важен и для парня, и для женщины. Демьян глубоко вздохнул, чувствуя, как бледность, периодически перетекающая в жар на щеках и шее, потихоньку сходит на нет. Он был искренне рад за своего парня, который, казалось, смог, наконец, принять поступки матери, да и признать собственные некоторые ошибки, о которых много лет не хотел говорить и обсуждать их. Ему ли, Демьяну, который жил с Ягуном уже пять лет рядом, бок о бок, было не знать, как тяжело внуку Ягге было обсуждать свою божественную родню, большинства которой он ни разу не видел в глаза? И Горьянов понимал, что большинство своих обид Ягун не простил — и не простит ещё долго, возможно, не сможет сделать этого никогда — но, по крайней мере, был рад, что путь к перемирию, наконец, потихоньку прокладывался, пусть постепенно, медленно и очень, очень осторожно. Всё же, у них было слишком много недопониманий в этой жизни и для их решения нужно было также много, много времени. Как хорошо, всё же, что у них оно ещё было. Ягун вдруг отстранился от матери и, настойчиво о чём-то её попросив, вскоре двинулся в сторону стола одноклассников, пока Марья недоумённо смотрела ему вслед, ожидая возвращения сына. — Демьян, пойдём! — заговорщически попросил Баб-Ягун, цепко хватая зельевара за рукав и упорно начиная тянуть его на себя. — Давай, скорее! — Что… Ягун, подожди, что ты хочешь сделать? — вмиг похолодел тот, со всей силы прижимаясь к лавке и решительно никуда не собираясь вставать. — Да хватит, блин, порвешь же сейчас!.. — Я хочу вас познакомить! — комментатор лучезарно улыбнулся, демонстрируя крепкие, белые зубы. — Ну не ломайся, Дём, пожалуйста! Для меня это очень важно. — он наклонил голову вбок, зная, что этот маневр всегда подкупал Горьянова. — Я не думаю, что для этого сейчас самое время, Яш… — начал было Демьян, как вдруг его пихнули в рёбра, от чего он подскочил: — Да не жмись ты, можно подумать, у вас потом на это время будет, после матча-то! — Семь-Пень-Дыр криво усмехнулся, похлопав одноклассника по плечу. — Давай, хорош из себя целку строить! — Вот уж спасибо, пнище трухлявый! — зашипел Демьян, всё же поддаваясь напору и со вздохом вставая. — Только давай без выкрутасов, ради Велеса, а то я тебя знаю! — Пень, с меня сто дырок от бублика, за пинок смелости! — Сема громко заржал, в то время, как Демьян вымученно закатил глаза. Баб-Ягун вдруг обхватил его ладонь своей и Горьянов вздрогнул, чувствуя, как шея снова пошла бурыми пятнами. — Для меня это правда важно и я хочу, чтобы она знала об этом. Горьянов глубоко вздохнул, опуская взгляд. Да, конечно, он понимал, что Ягун, с его патологической честностью и просто парадоксальной тягой к справедливости обязательно захочет, чтобы Марья приняла его избранника, но действительно, не рано ли он всё это затеял? Всё же, они только ступили на путь примерения, наверное, надо бы было подождать хотя бы пару месяцев… — Мама, это Демьян! — когда Ягун сказал это, с гордостью и воодушевлением, вышеупомянутый очнулся от своих мыслей и понял, что стоит почти вплотную к богатырше, которая окидывала его заинтересованным, очень внимательным взглядом. Горьянов смутился и сжался, не решаясь посмотреть на неё в ответ, а Ягун, заметив это, мягко обнял своего парня за плечи: — Он очень дорог для меня и я давно решил, что хочу прожить свою жизнь именно с ним. Мы вместе живём в Крыму, воспитываем двух кошек и собаку, у нас там хорошая хата и… и, мам, я люблю его. И я надеюсь, что ты сможешь это принять. Нас, в смысле, принять. Марья удивлённо переводила взгляд с сына на парня и обратно, по кругу, от чего Демьян сжался ещё сильнее. Казалось, что его сканируют, да по самые закрома души, анализируют, обыскивают и от этого было, как минимум, тревожно. Горьянов уже тысячу раз пожалел о том, что согласился познакомиться именно сейчас, когда женщина к таким заявлением была, ну, явно не готова. Да что уж там говорить, сам Демьян не был готов к такому стремительному развитию событий, если быть до конца откровенным. Хотя, он понимал, почему Ягун решил выложить всё сразу, словно обухом по голове: внук Ягге не хотел лишний раз привязываться к матери, если она окажется против такого рода отношений. Было бы немного хуже, если бы Ягун с Марьей наладили связь, заново познакомились, проложили тропу родительских и сыновьих отношений, а потом оказалось бы, что женщина против них — зная играющего комментатора, он бы выбрал, конечно, Демьяна, но долго бы был разбит неприятием, он очень, очень болезненно реагировал на одобрение людей, пусть и не любил в этом признаваться. Так что это был, так сказать, стратегический ход в карму сохранения своего ментального состояния. И, слава Роду, Марья это поняла сразу. — Это неожиданная весть для меня, однако, мне отрадно, что у Ягуна есть настолько близкий, родной его сердцу человек. — она чуть улыбнулась и вдруг взяла своими прохладными, сильными ладонями горячие руки Горьянова, что крупно вздрогнул и резко вскинул голову на Марью. — Я чувствую, что вы хороший человек, у нас с сыном это, можно сказать, семейное. И я хотела бы дать своё благословение, но, думаю, оно вам и не нужно. — женщина лукаво улыбнулась, украдкой взглянув на Ягге, что снисходительно хмыкнула в сторону. — Чем вы занимаетесь, Демьян? Тоже играете? — О, я… я зельевар. — чуть запнувшись, ответил тот, чувствуя, как ком в груди медленно сходит на нет. — Но играю, правда, совсем немного, даже сегодня буду в запасном составе. Больше разбираюсь в медицине, Ягге с заготовками помогал весь этот месяц… — Может быть, вы хотели бы рассказать о себе за обедом вместе с нами? Вам нужно как следует подкрепиться перед игрой, а времени остаётся совсем немного, Соловей будет сердиться, если вы опоздаете. — С удовольствием! Мы расскажем о Крыме, кажется, ты ни разу там не бывала. И я давно не общался тётушками, хочу послушать тётю Настасью! — ответил Ягун, с каждой секундой распаляясь всё сильнее и принимая своё обычное, шутливое состояние. — Ягун, я же уже поел… — прошептал Демьян в шею комментатора, когда тот уже тащил его в сторону стола полениц, вместе с Моревной. Зельевар было кинул умоляющий взгляд на Ягге, но та лишь развела руками, мол, не в моей компетенции и удалилась за стол преподавателей. — Я же там удавлюсь!.. — Да ладно, хотя бы делай вид, что хоть что-то ешь! Главное — говори побольше, а я помогу, всё же, тарахтеть — моё призвание!.. Уже сидя между Настасьей и Златыгоркой, что были шире его в плечах в два раза, давясь картошкой и мясом, которые поленицы неустанно подкладывали ему в тарелку, слушая о том, какие дивные в Крыму рассветы и туманы, Горьянов думал, что, наверное, всё не так уж и плохо. Да, конечно, скорее всего, под конец застолья у него будет болеть переполненный желудок, да, он треснет Ягуна по затылку за шуточки про «Буран», что давно уже разваливался на запчасти, да, у него будет ныть спина, по которой его весь обед хлопали поленицы, но — так лучше. Глядя на Ягуна, что от матери с тётушками, со своим поистине богатырским аппетитом не отставал, на Ягге за преподавательским столом, что явно готовилась в ближайшее время расправиться с Сарданапалом, на Таню с Ваней, которые весело поглядывали на него в ответ, Демьян думал, что это всё — прекрасно. Лучше, чем могло бы быть и намного лучше, чем было в самых худших опасениях. От пережору бы, правда, не крякнуть к концу застолья… *** — Кать, ты чего такая? — высунулся из-за шкафчика Жора, параллельно запихивая в железную коробку явно не умещающийся внутри запасной комбинезон. — Случилось чего? — Нет, вовсе нет. — покачала головой девушка, сидящая на лавочке и теребящая амулеты на своём «Грязюксе» уже минут пятнадцать. — Не стоит беспокоиться, просто… Оказалось, что мама с папой приехали на матч, мы нечаянно встретились, когда они на мосту с Сарданапалом разговаривали… Вот, волнуюсь немножко… — О, Максим Сергеич приехал? — встрепенулся Ягун, отрываясь от своего пылесоса, на котором до этого проверял трубу и бак. — Вот это новости! Он же в последний раз на твою игру лично лет пять назад приезжал, мы тогда, вроде, даже ещё вместе жили… — Да, всё так… — вздохнула Лоткова, зябко передергивая плечами. — Смог выбить выходной на сегодня, да и мама фирму оставила, чтобы приехать. Даже не предупредили, вот я и скуксилась… — Великий Велес, да сегодня не день, а вечер встреч и переговоров! — заныл Жикин, с чувством захлопывая ногой дверцу шкафчика. — Сначала Дашка на трибунах, теперь, вот, Юлия Андреевна, слава Роду, весь показ «Nigrum Amethyst» не собрался! Как же мир, однако, тесен… — Насколько я знаю, три игрока из сборной Тибидохса семидесятилетней давности, которые последний раз играли с Лунными Ведьмами, тоже сегодня на трибунах, Гробыня даже интервью у них и прогнозы на игру успела взять… — подала голос Маша, пьющая уже второй термос крепкого чая. — Не халкай много, дракон проглотит на час, а то и больше, сдохнешь же в желудке, на поле пописать не сбегаешь. — отбирая термос у девушки и сам допивая чай, фыркнул Семь-Пень-Дыр. — Да уж, сегодня что ни день, а сплошные встречи, Зализина даже с твоим отцом, Кать, потрындеть успела, она ж у него до беременности работала… — А Кощей уже скандал успел закатить поленицам, мол, не предупредил его никто, что судейство в этот раз не только в его руках. — вклинилась в разговор Таня, усаживаясь на тумбочку около двери. — Какой там визг стоял, Пельменник чуть не оглох! Я уж думала, Бессмертника с моста к чёртовой матери сбросят, там Милюля с таким хитрым видом облизывалась… — Маманя хотела, да только тётушки не позволили, мол, надо хоть конца матча дождаться, а то как-то не комильфо потом с Магществом конфликтовать. — Ягун прислонился спиной к шкафчикам, глубоко вздохнув. — Пахнет кровью… И визг в ушах стоит, прямо протяжный такой, громкий, от которого наизнанку выворачивает. Не нравится оно мне, не хочу нагнетать, а всё равно паршиво… — Кровь — оно и понятно, хмырю ясно, что мы сегодня не балет плясать на поле будем. — протянула Рита, мерно втирающая в шею упырью желчь на другом конце раздевалки. — А вот вопли… Тут действительно что-то не то. Даже если орать будем не мы, а трибуны, хорошего мало, зрители всё равно на игру реагируют. Нехорошо, однако. — Ты не поняла. — качнул головой играющий комментатор, досадно сморщившись. — Кровью пахнет не человеческой, жаркой такой, горячей. То ли драконьей, то ли ещё какой. И есть ощущение, будто нам эта кровь поможет, хотя, как — вопрос, конечно, открытый. Игроки недоуменно переглянулись, но не успели выдвинуть свои предположения и сомнения, как дверь раздевалки приоткрылась, заставляя команду удивлённо туда обернуться — Соловей был уже на трибунах, давно выдав всем последний инструктаж. Таня вздрогнула и неосознанно ощетинилась, когда первым в раздевалку вошёл Глеб Бейбарсов с какой-то странной деревянной шкатулкой в руках, на которых были выщерблены голым ножом древние руны. Позади него стояли Демьян и Юра, однако, на них Гроттер не обратила никакого внимания, всё же, гораздо сильнее её сейчас заботил некромаг, принёсший с собой странную, нагнетающую ауру. Таня Бейбарсову, как бы то ни было, довериться не могла, да и не пыталась, вообще-то. Она явно понимала, что Глеб уже изрядно свой долг выполнил, наказание отбыл, просидев пять лет без магии на железнодорожных переездах, но всё равно доверять ему не стремилась, пусть, сам Глеб давно потерял к ней хоть какой-то интерес, кроме делового. Он не избегал её, здоровался, обсуждал насущные дела, но не искал встреч, что, конечно, должно было подкупить, но — не подкупало. Всё же, некромаг внёс в её жизнь тонну дерьма, попортил и без того хромающую менталку, за что его простить было равносильно смерти. Поймав острый взгляд Семь-Пень-Дыра, который пристально уставился на подскочившего капитана команды, Таня смутилась и отвернулась. Гроттер понимала, что своим поведением откровенно оскорбляет товарища, ведь Глеб уже откровенно не подавал поводов для недоверия, но она ведь правда не могла с собой ничего поделать — работал рефлекс… — У нас плохие новости и сомнительное предложение. — без вступительных речей начал Идиотсюдов, закрывая дверь и запирая её на щеколду. — Принимать его или нет — ваше право, наше дело — предложить. Глеб, расскажи, что случилось. — Вчера вечером, после ужина, Тарарах сообщил мне, Ване и Сарданапалу, что кладка с яйцами Алконоста*, на берегу, около Лукоморского дуба, была разворочена, яйца украли. — тихо начал тот, крепко сжимая пальцами шкатулку. По помещению прокатился недовольный, возбуждённый шёпот — Алконост несла яйца на Буяне вот уже почти пятьсот лет и всем ученикам было строжайше запрещено к ним даже подходить и, тем более, красть — это преступление каралось лишением магии, зомбированием и ссылкой к людям, без права на возвращение. — Сегодня мы убедились, что яйца украли ведьмы и уже выпили их, чтобы победить… — Вот же твари последние! — завопила Вика, всегда очень трепетно относившаяся к любой живности на острове, тем более, к мифологической. — Сволочи! — Это ещё не всё. — кивнул Глеб, полностью разделявший негодование защитницы. — Там же, на побережье, было обнаружено три мёртвых Жар-Птицы, которые охраняли кладку. Погибли насильственной смертью — от боевых искр в сердце, защищая яйца. — Вот же гниды! — зашипела Катя, с такой силой сжимая амулет в ладони, что тот с громким треском треснул напополам. — Почему их ещё не сняли с матча?! Это преступление, от которого даже Магщество не сможет отнекаться, тут никакой малахит этим мразям не поможет! — Мы приняли решение сообщить об этом Коллегии Магии после матча, чтобы, в случае чего, ведьм окончательно добить. На данный момент у нас есть предложение, которое в полной мере может урезонить ведьм, к тому же, данный поступок согласован с Тарарахом, Сарданапалом и даже с Соловьём. — подал голос Демьян, сложив руки на груди. Присутствующие с интересом обернулись к нему. — Жар-Птицы погибли по своей воле, защищая интересы Буяна, поэтому их тела мы можем использовать так, как посчитаем нужным. Мы и использовали, с позволения Тарараха. Глеб приоткрыл шкатулку и Таня, стоящая ближе всех к нему, громко ахнула, отшатнувшись. Внутри, плотно прилегая друг к другу, в густой, тёмно-бардовой крови, лежали аккуратные куски сырого мяса, источающие пряный запах и душный жар, от которого Гроттер резко стало дурно. — Печень Жар-Птицы! — завороженно прошептала Маша, продвинувшись ближе к шкатулке. — Вы что, предлагаете и нам воспользоваться допингом?! — В сущности, печень Жар-Птицы, безлунную ночь пролежавшая на дне Мёртвого озера, допингом не является, скорее, тёмной заготовкой, которой пользуются, чтобы разогнать кровь и добавить адреналина в кровь. — пояснил Юра на негодование нападающей, флегматично прикуривая сигарету. — Её нет в реестрах, просто к использованию не рекомендуется, чтобы головой в желудке у дракона от жары не двинуться. — Но это ужасно! Это тёмный ритуал и всё равно, какой-никакой, а допинг! Да мы же уподобимся ведьмам, если поступим так, если съедим это! — отчаянно помотала головой Таня, отшатываясь. — Чем мы будем лучше, если будем вести себя также?.. Вдруг, оттеснив девушку, вперёд решительно вышел Семь-Пень-Дыр, склонившись над шкатулкой некромага и тяжело втянув пряный аромат крови, медленно растекающийся по раздевалке вместе с дымом Юриной сигареты. Сёма кинул взгляд на Бейбарсова, глубокий, потемневший, задумчивый. Тот лишь кивнул и Пеньедыр ухмыльнулся: уж чего, а одобрения, даже от своего любовника, ему явно не требовалось. Он протянул руку и взял пальцами верхний кусочек печени, тёплый, упругий и склизкий от искрящейся крови. Сёма медленно, аккуратно, чувствуя, как густая субстанция течёт ему в руку, мажет между пальцами и затекает в рукав тонкой струйкой, приподнял его и положил в рот, перемарав губы, понимая, что стал сейчас похож на вампира. На языке появился вкус острых специй, обжигающих углей и Семь-Пень-Дыр проглотил кусок не жуя, с наслаждением прикрыв глаза. Спустя пару секунд ему показалось, словно в артериях и венах буйно разлилась горячая лава. Жар поднялся к шее, заполонив вскоре нёбо и гортань, дышать стало тяжело, но сладко — с привкусом острых специй на кончике языка. Руки стремительно потеплели, а к ногам, казалось, вылили ведро кипятка — и Сема, запрокинув голову, выдохнул в потолок тонкую струйку бледного пламени, словно был молодым драконом. — Уподобимся, опустимся, чёрные ритуалы… Какие тут, к чёрту, выебоны? — хмыкнул он, с наслаждением разминая шею. — Ведьмы насрали на наши честь и достоинство с Большой Башни, как только приехали сюда, так не значит ли это, что пора и нам отбросить все эти формальности? — Семь-Пень-Дыр резко отёр рот ладонью, оставляя на щеке смазанную кровяную полосу. — Тем более, ощущения кайфовые, словно от души натрахался, перед матчем — самое то. Присутствующие растерянно переглянулись, не решаясь, однако, повторить подвиг нападающего. Струйка пламени, что вышла из его рта, доверия тоже не вызывала от слова «совсем». Вскоре Ягун со вздохом поднялся и подошёл к заветной шкатулке, неотрывно глядя на Демьяна, который, проследив за движением играющего комментатора, тоже шагнул поближе к Глебу. — Я верю тебе. — тихо прошептал Баб-Ягун, неотрывно глядя Горьянову в глаза. — И только потому, что я верю тебе, я делаю это. — На брудершафт? — искривил губы в улыбке Горьянов, замечая, как глаза комментатора загораются знакомым, языческим блеском. — На брудершафт! Они взяли по кусочку и, глядя прямо в глаза друг друга, переплели локти, вскоре перемазав губы в густой жар-птичьей крови. Ягун улыбнулся, чувствуя, как магия предков медленно растеклась по всему телу, разогнанная ритуалом. Демьян лишь облизнулся, вздёрнув подбородок — в раздевалке Лунных Колдуний резко заплесневела вся вода. Следующая подошла решительно Катя, оттеснив парней, а за ней, понемногу, подтянулась и вся команда, единогласно приняв решение во что бы то ни стало надрать задницы проклятущим ведьмам. Таня забрала единственный оставшийся кусочек печени последняя, до победного сомневаясь в правильности этого решения и всей этой затеи в целом. Проглоченная печень вызвала лишь горечь на языке и чувство сомнения, неприятного, щекочущего кожу головы. Но спорить и, тем более, отказываться, Таня не могла — она была капитаном, главной здесь, должна была поддержать командный дух, пусть, откровенно считала, что они все могли бы обойтись без кровавых уподоблений соперникам. — Ну что, пошумим, а?! — взревел вдруг Семь-Пень-Дыр, резко распахнув дверь раздевалки и чуть не выбив шеколду. Разогретая кровью команда ответила ему победным рёвом, подхватив свои инструменты и подобравшись, сгруппировавшись к выходу. — Помоги нам, Роде! — Роде! Роде! Роде! — подхватили игроки, высоко задрав головы и подняв к небу кулаки. — Гой-ма! Гой-ма! Гой-ма! Таня вздохнула, поднимая к небу правую руку. Да прибудет с ними кровь Жар-Птицы! * — По одной из версий, Златыгорка родила вне брака Илье Муромцу богатыря, которого звали Сокольник. Он знал, кто его отец, и отправился его разыскивать, чтобы отомстить. По другой версии, у Ильи Муромца родилась внебрачная дочь, так же разыскивавшая отца для мести. А по другой версии, богатыша Златыгорка родила Илье Муромцу дочь, имя которой осталось неизвестно. Мотив героини при этом остался тот же — месть за незаконный брак с матерью. ** — Другой интересный персонаж русских былин — Настасья Микулишна, сестра Василисы. Что интересно, в народных сказаниях всегда подчеркивалась ее «чужеродность» русскому. Ее домом часто становились «Хоробрая Литва», «Лихоимская страна», «Лячкая земля» и прочие места, в эпосе противостоявшие Святой Руси. В фольклоре она присутствует в двух вариациях: • Поляница обычных размеров, которую Добрыня случайно принимает за мужчину. • Исполинская поляница, которую Добрыня встретил после боя со Змеем Горынычем. В первом варианте боя между Добрыней и Настасьей не состоялось: какая-то сила удерживала богатыря от драки. Во втором случае битва была, но условная: «Ехал он не путем, не дорогою, Нагнал поляницу — богатыршу удалую. Ударил Добрыня ей палицей в буйну голову, Поляница назад не оглянется. Думает Добрыня думу крепкую: — Или нет у Добрыни силы по-старому? Или нет у него хватки по-прежнему?» Закомплексовавший было воин сразу побежал к дубу, который ударом палицы разнес в щепки. После этой проверки он вернулся и снова попробовал напасть на Настасью. Ударив ее по голове, он получил следующую реплику: «Я думала, меня комарики покусывают, А это русский богатырь пощелкивает.» Но дело закончилось добром, потому что великодушная Настасья предоставила Добрыне выбор: либо драться насмерть, либо под венец. Известный воитель, не будь он дураком, выбрал второе. Так и сыграли свадьбу. *** — Марья Моревна в русском эпосе представлена по-разному. Ей одинаково свойственны роли королев, поляниц и колдуний. В некоторых случаях она совмещает эти роли одновременно. Например, в былине «Иван-царевич и Марья Моревна». Там Иван-царевич — тоже известный в фольклоре персонаж — застал ее на поле битвы. Она в одиночку побила «великое войско», и этот факт впечатлил доброго молодца. Они друг другу сразу приглянулись и вскоре обвенчались. Марья Моревна забрала царевича в свое королевство и, когда отправилась на очередную войну, строго-настрого запретила своему жениху заглядывать в кладовку: «Везде ходи, за всем присматривай; только в этот чулан не моги заглядывать!» Иван-царевич совета ослушался. В чулане он обнаружил ни много ни мало Кощея Бессмертного, которого Марья Моревна заколдовала и посадила на 12 цепей. Хитростью и обманом Кощей провел несмышленого молодца: он упросил того дать ему три ведра воды, после которых набрался сил и разорвал свои оковы. Не буду пересказывать былину полностью. Скажу только, что в итоге Марья Моревна выходит из ситуации победительницей: Кощей был пущен по ветру, а его личный конь угнан в личное владение воительницы. * — Морская птица, символизирующая Божий промысел и Божие милосердие. Мифическая райская птица из книжных византийских и славянских легенд. Алконост несёт яйца на берегу моря, погружает их в глубину моря и делает его спокойным на шесть дней. Пение этой птицы настолько прекрасно, что услышавший его забывает обо всём на свете. Обитает на райской реке Евфрат. Часто упоминается вместе с другой райской птицей — Сирином.