Пленник

Пускай очередной поход в пункт выдачи совсем не ощущается, как блуждание среди книжных стеллажей в магазине — результат один. Пускай и нет той лёгкой, тёплой атмосферы, общества множества книг, пускай заказ он забирает в небольшом, лаконичном помещении — оно того стоит. Он обязательно сходит в книжный, как будет чуть больше времени, этот пункт с трепетом записан у него в заметках чуть-ли не выше всех. Олежа привстает на носочки, дабы дотянуться до одной из верхних полок. Предварительно отодвигает несколько миниатюрных фигурок в сторону, дабы свободно ухватиться за нужный корешок книги. Те виниловые, продолжают бликовать на свету. Исхудалые фаланги пальцев цепляются за корешок, обхватывают его, с приятным трением книги о книгу вытаскивая чтиво на свет. Лампа, вмонтированная в потолок, комнату не освещает — освещают несколько бра, торшер на широком рабочем столе. И свет теплый-теплый, с мягкостью ложится на спину увлечённого юноши, опадает на стенки аккуратно вытесанного шкафа. Олежа не любит включать лампу на потолке — слишком уж мозолит и без того частенько раздражённые глаза. Безусловно порой это нужно, но сейчас уж точно можно обойтись и без неё — на улице все еще довольно светло. Олежа напевает себе под нос незатейливую мелодию ранее услышанного брит-попа. Напевает совсем уж тихо, кажись, даже сам не в силах уловить нотки, срывающиеся с его губ. Олежа утвердительно держит небольшую кипу свежих книг, только-только высвобожденных из герметичного упаковочного материала. Только бы те с грохотом не рухнули на пол, и не только потому, что могут помяться и испортить свой изначальный вид. Лишний грохот тоже ни к чему, да и книги, как никак, стоит беречь. Олегсей двигает приобретённые книги в сторону, затем же следует глухой звук трения обложки о дерево. Пол под ним похрустывает, когда он вновь твёрдо располагается на своих двух, используя пятки. Но он вновь приподнимается, становится на носки, бережно перебирает книги. Рядом уже располагается совсем уж маленькая стопка уже прочитанных книжек, которые он, соотвественно, переставит в другое, более укромное для них местечко. А пока он с аккуратностью и высшей степенью трепета втискивает книгу за книгой в свободные места, которых оставалось совсем уж мало. Книг немного — всего три, они точно поместятся. Окно открыто нараспашку — прохладный воздух свободно проникает в комнату, отталкивается от стен и ворошит смолистые кудри Олежи. Тот же на это никакого внимания не обращает — отклоняет себе макушку в сторону, продолжает напевать заевшие в голове строчки. Казалось, ему ни до чего сейчас нет дела, кроме книг и этой самой чертовой песни, которая не желала выходить из головы уже какой день. Антон вновь пользуется случаем — с неведомой скрытностью проскальзывает в комнату сквозь приоткрытую дверь, силится шагать как можно тише, с осторожностью перекатываясь с носка на пятку. И это совсем не глупо, ни в коем случае! Пускай и дурачество, зато какое теплое, зато одаряющее приятными эмоциями! — Ты в плен попал, читатель, какая жалость. Звездочкин подкрадывается за спины, кладёт свои рельефистые руки ему на пояс, притягивая к себе. Пусть прохлада и продолжает скользить по бархатной коже, но Олеже вдруг становится тепло до чёртиков. Он легонько дёргается, так и норовит выронить книжки из рук. Сердце от неожиданности начинает выпрыгивать из груди, биться о тонкие рёбра. Всем бы с таким желанием и упертостью выполнять свою работу так, как делает это его непослушное сердце! — Воу, боже… В плен, говоришь?— Олежа не смог не приподнять уголки искусанных губ вверх, одарить Антона игривой, весёлой улыбкой,— Как жаль, у меня ещё было столько планов, я был так молод… — Что-ж, дай-ка мне подумать, товарищ мой пленный,— на грани шепота произнёс он прямо над его аккуратным ухом, пуская в ход хитрую полуулыбку. С Олежиных губ сорвался легкий, незаметный смешок. Антон заметил,— Ну, так уж и быть, я сжалюсь над тобой и отпущу тебя, допустим… за поцелуй. Банально, удивить не может, казалось, и улыбку вызвать тоже. Однако-ж вызывает, причём даже более яркую. Олежа прячет улыбку, отворачиваясь от него обратно к книжной полке. Незаметно поглядывает на него боковым зрением — видит лишь размытые, торчащие вихры. Это неважно, совсем неважно. Олежа впихивает книги в свободное парковочное место на полке, освобождая руки от предметов насовсем. Чувствует, как с нежностью сцепляются его массивные руки на поясе, как чуть сжимают рёбра из под низу. Олежа поворачивает голову к нему и с теплотой тюкает в уголок губ. Глядит ясно, глядит влюбленно, весело заглядывая в его золотистые глаза. — Хочешь — могу и подольше. — Товарищ Душнов, да вы просто ангел! Не стесняйтесь, подобное рвение всегда поощряется,— Антон растягивает уголки своих губ, еле заметные мешки под глазами очерчиваются, а взгляд его, казалось, сверкает. Олежа вновь смеется, шепча что-то вроде «подлец», а затем и ловит его тёплые губы своими. Сказано, возможно, совсем невпопад, по-старомодному, но кому какое дело? Олежа движется навстречу, а исхудалые щёки его окрашиваются в приближённый к алому оттенок. Антон не выпускает его — лишь последовательно скользит ладонью вверх, притягивает чуть ближе. Олежа мог бы быть против, ведь на полке лежат несколько ожидающих его угловатых рук книг, но ожидающий его ласк Антон куда важнее даже этих бумажных мальцов.