Фотографии

Полки старых комодов, прогнутые под давлением прошлого, хранят обрывки истертых воспоминаний. Фотографии в альбомах, на пыльных стеллажах, заставляют помнить. Сотни, тысячи жизней одной цивилизации, стертые глупостью, тщеславием, гордыней – вот и всё, что осталось от них. Хранитель любит проходить меж сжимающимися уходящими вверх бесконечными стеллажами, блуждать меж их стройных рядов под мерное тиканье мира. Он стирает пыль, перебирает архивы, наполняя плесенью легочные мешки, заполняет желтые страницы журналов: имя, фамилия, кем был и даты. Чернила, что изготавливались до технической революции, иссыхают со временем, оставляя после себя неопознанные пейзажи и выцветшие портреты без подписей. Неизвестные люди двадцатого века – чем жили? Что делали? Культура, быт, особенности – всё стерлось ядерной войной с жизненного полотна. Оставив за собой разрушенный, запушенный, вымерший мир, они ушли, скрылись на том краю млечного пути. Рыжие от времени фотографии, протертые, даже разорванные или с расплывшимся изображением Хранитель бережно перебирает в морщинистых руках, вертя на свету, он придумывает истории Забытым. Большинство изображений утеряны навсегда: они не поддаются восстановлению, а Библиотека пренебрегает техникой и окружающим миром с начала своего создания: она нейтральна и старомодна. Хранитель горбится, словно сжижается и конденсируется тучной фигурой у одного из стеллажей на перекрестке, где вправо или влево, назад или вперед – непрекращающиеся коридоры, освещенные тусклым светом да отблеском фонарей на зеркальном мозаичном полу. Он, щуря подслеповатые глаза, припадая спиной к драгоценным воспоминаниям, протирает пыль с самой ранней фотографии их цивилизации: на ней раскидистые ветки единственного дуба, вокруг которого простирается до линии горизонта лишь невысокая желтая трава, колышимая ветром. На изображение первая Хранительница в окружении пересмешников на месте будущей Цитадели-Библиотеки, еще молодая девочка с топорщащимися ушами, в веснушках на сероватой с голубым оттенком коже, в черном балахоне и с искрящимися под светом чешуйками на лбу и щеках. Была ли она серьезной, нежной, конфликтной, искрящейся? Так похожа на Элану: одно лицо на двоих, один горящий взгляд, один изгиб вечно недовольных губ и одна магия, разделенная на две жизни. Клубится сырость у ног, когда Хранитель сворачивается кольцами сильнее, накидывая на голову капюшон, что непомерно велик. У Хранителя забыто имя, голос и жизнь. Его желания погребены грузом ответственности по сохранению памяти. Мрачная Цитадель помнит всё, а он есть Помнящий. Шестьдесят третий век, когда все пошло под откос. Холодный век. Век военных конфликтов, неизлечимых болезней, буйства природы и технологического регресса. Но для него с Эланой – детей пустоши и смрада, которые никогда не выходили за стены Цитадели и даже солнца не видели – это лишь непонятные картинки и гора текстов в учебнике. «Как ветви дерева расходятся, – шепчут голосом из детства фотографии в его руках, закладки в альбомах, листья черёмухи меж страниц его любимого романа, – так расплетается род, расселяется, уносится с ветром». Хранитель прикрывает уставшие глаза под их тихий шелест, заворачивается в балахон сильнее. И вспоминает. …Они в один из особенно дождливых и тяжелых дней прошлого сидели на одном из верхних этажей у потрескивающего костра. Баба Надя протягивала к нему зудящие ноги, клубок шерстяных ниток скакал у её скрытых из тяжелой ткани юбкой коленей, а в её руках играли длинные спицы. Сам Хранитель, еще совсем неопытный юнец, подкидывал в дымящий костер палочек, изредка перебирая ими угольки. Элана сидела к огню ближе всего, кутаясь в махровое одеяло и обняв себя за плечи. Девушка хлюпала носом и чихала, время от времени холодными руками протирая слезящиеся глаза. Так странно было видеть её такой уставшей и тихой. Шелестели страницы книги, что Элана перебирала телепатией. – Бабушка Надя, чем занимаются Хранители? – с хрипом прозвучал Эланин вопрос, – Мне не совсем понятно, – пристыжено призналась она в конце. – Мы, Хранители, – сказала старуха, стараясь совладать отчего-то с дрожащим голосом, – должны заботиться о воспоминаниях, не забывать людей, чтоб те проживали спокойную жизнь на том краю Вселенной. Помнить всех и каждого, быть маяком. Фотографии есть кирпичики Цитадели. Пока Цитадель стоит – мир не рухнет. Наша работа очень важна, ведь кто, если не мы, сможет обеспечить такое своеобразное бессмертие? Сохранность фотографий – главная наша задача… – она закашлялась и перевела взгляд на догорающий костер. Мальчик повернул к ней голову, запоминая нечеткий кривой профиль, множество морщин и бородавок, тусклую чешую на щеках, опущенные в задумчивости длинные уши. В её глазах не отражались искры, с пеплом поднимающиеся к кроне дуба в черное небо, лишь близкий путь к другому краю вселенной маской смерти отпечатался на её ужасном худом лице. – Помню, прабабушка мне рассказывала, – начала старуха снова, отдышавшись. Крючок то и дело соскальзывал с нитки (или нитка с крючка? Он всегда был слаб в этом), и ей стоило огромных усилий заправить его обратно, – что раньше Хранителей ходили выбирать по близь стоящим деревням. Качества так какие-то искали. Если не находили, то шли дальше. Но когда началась война, Цитадель стала убежищем. И выбирали уже из имеющихся: опасно было выйти наружу. А после ничего и не осталось, – баба Надя тяжело вздохнула. Пауза. Треск костра и тихий шелест книжных страниц. – Какие были причины у той войны? – нетерпеливо спросил мальчик. Старуха снова замолчала, словно обдумывала ответ или не могла подобрать слов. Даже крючок прекратил своё движение в её сморщенных руках. – Да мало ли какие, никто уже и не помнит. Серьезные очень, наверное, раз люди убивали людей, – сказала она наконец, откладывая готовое изделие в сторону. – Серьезные? – изогнул брови мальчик. Подняла голову с колен заинтересованная Элана и прищурилась красными, опухшими глазами. В этот вечер она была особо молчаливая, отстраненная и печальная. Девочка то и дело кашляла и дрожала под теплым одеялом, привалившись плечом к мальчику, а он запрятанной под одеждой кожей чувствовал: Элана горит. – Вера, возможно… Да, вера способна на многое, – пробормотала старуха в полголоса. Мальчик вдруг подумал, что старая Хранительница вновь вспоминает о «птицах» и «насекомых», таких загадочных существах, которых дети никогда не видели. Они замолчали, и этаж погрузился в тягомотную тишину, лишь догорающий костер продолжал потрескивать. Элана притянула книгу ближе к себе, взглянув на её потрепанную обложку краем взгляда, однако она так и не опустила рук с плеч. Ветер неистово завывал за стенами Цитадели: приближалась гроза. На самом нижнем этаже всегда было как-то тепло и уютно – Хранитель помнит это слишком отчетливо, живо, хотя какой век уже минул с тех пор. Корни дуба, что является основой Цитадели, её стержнем, странно переплетаются и уходят глубоко под землю, а ствол многолетнего дерева превышает все имеющиеся границы. Элана ходила по траве вокруг толстого ствола, разбрызгивая воду из лейки, поливая землю у самых корней, в то время как мальчик набирал проточную воду в ведро из бака у дальней стены. В отражение забавно мерцали сотни огней и фонариков, переливались светом, забавно размывается его тощая и жилистая непропорциональная фигурка. – Знаешь, глупо всё это! – сказала Элана внезапно. Помнящий вздрогнул с раздавшимся звуком в тишине, расплескал воду от неожиданности. Эхо её звонкого голоса разлеталось, отражаясь от стен. Разговор на верхнем этаже, что произошёл неделю назад с бабушкой Надей, до сих пор не давал ей покоя: она каждый вечер возвращалась к нему снова, страдая бессонницей. – Глупо? – переспросил он, ставя с кряхтением ведро с водой на землю у массивных корней. – Да, глупо! – фыркнула она в ответ с запалом. Элана ощетинилась чешуйками, растопырив уши еще сильнее, и лицо её приняло то умилительно-твердое выражение, как на фотографии с первой Хранительницей. Решимость, горевшая в её глазах в тот момент, разожгла в его сердце потухший огонь, и он склонил голову, развернувшись к ней корпусом и уставясь на неё в замешательстве. Элана набрала воду в лейку, задумчиво закусила губу и сделала пару шагов туда-обратно. Трава шуршала с каждым её шагом, в воздухе стоял терпкий запах коры и свежей земли. – Да, – протянула она наконец, – глупо. Как можно желать, чтоб все вокруг были твоими точными копиями! Бррр, это же жутко! – натужно рассмеялась и вытерла холодные руки о грязно-серые штаны. – А если вера? – интересуется Хранитель, отчего-то и так зная ответ. – Так не все ли равно? – наивно сверкнула Элана глазами и, сделав странное движение плечами вверх-вниз, побежала дальше. В пол-оборота она улыбнулась ему – непропорциональному мальчику с большими руками и длинными ногами, с головой на короткой шее – так искренне, что его сердце, казалось, выскочит из груди. Плескалась вода, когда девочка, танцуя и перешагивая, поливала её на новые ростки могучего дуба. Её ряса чуть приподнималась, оголяя худые чешуйчатые ножки. Она кружилась в вальсе со светлячками в полутьме этажа, завораживала плавностью движений и улыбкой. Мальчик в смущении отводил от неё взгляд. В тот момент ему казалось: болезнь отошла и больше не вернется, а они будут счастливы в уютных стенах Цитадели. Им был не нужен этот мир, ведь они были друг у друга. В еще один из уютных и самых запоминающихся вечеров баба Надя вдруг убрала платочек обратно в свой нагрудный карман, которым до этого протирала от пыли фотографии, и потрепала их, еще детей, помогавших ей с Библиотекой, по волосам с беззубой улыбкой. Элана отмахнулась, будто с раздражением перезаплела косу. И цитадель, и Хранители, и, уж тем более, бабушка Надя настолько заворожили девушку, что она не могла долго сердиться на проказы старухи. – Наша жизнь целиком и полностью принадлежит Цитадели, – торжественно огласила баба Надя, хлопая мальчика по костлявому плечу с неожиданной силой, – Целостность фотографий так же зависит от Хранителя: чем он ближе к ним, тем они целее. Даже в самом далеком краю Цитадели существует влияние Хранителя на фотографии. – Что будет, если Хранитель выйдет за пределы Цитадели? – озадаченно склонила голову Элана, в то время как пальцами теребила короткую прядку волос. – Кто знает… – лукаво улыбнулась старушка, весело смеясь над их удивленными вытянутыми лицами. Однако счастье длилось недолго, да запал быстро иссяк. После двенадцатого дня рождения Эланы баба Надя резко сдала позиции, постарела, увяла. Она вяло перетекала из коридора в коридор, тяжко вздыхала и часто облокачивалась на стеллажи. Ела старуха мало, больше подкладывала добавку им. Она слонялась будто в дреме по Цитадели – могла несколько раз пройтись по одному и тому же коридору или обойти по кругу стеллаж. Завершала свои дела как Хранитель – пришло понимание через многие года после. Вечером она подозвала детей к себе, подержала их руки своими дрожащими и улыбалась, как всегда. Прощалась она тихо, так же спокойно передала свои обязанности Элане вместе с черным балахоном. Благословляла её: дотрагивалась пальцами сначала до лба, потом до правого плеча, а затем брала за руку и прислонялась к ней головой на хлипкой шее. В завершение она, разлепляя пересохшие губы, сказала им, выталкивая слова с обрывающимся дыханием: – Природа… Она возьмет своё. Природе и без нас хорошо. Без нас ей даже лучше. И замолчала. Элана, да и он сам, не смогла сдержать слез. Помнящий обнимал её за плечи, стараясь не смотреть на излишне спокойное лицо баб Нади, а девушка утыкалась в безмерный капюшон отданного балахона. Слезы капали на черную ткань и застывали солеными кристаллами на ней. Наутро старушка так и не проснулась. Они похоронили её на нижнем этаже у самых корней дерева, там, где до сих пор покоятся в земле все предыдущие Хранители. Бабушка Надя, наверное, гордилась бы ими, пусть бы и промолчала снова, лишь улыбнувшись. Так они остались одни. Сколько Хранитель помнил Элану, она вообще любила начинать предложения с этого «знаешь». Девушка словно и не сомневалась, что он знает, но почему-то молчит. – Знаешь, я бы хотела быть такой, как первая Хранительница. Не только внешне… – поделилась секретом она ему как-то вечером у костра. Бульон в котелке кипел, источая манящий аромат, и Элана помешивала его по часовой стрелке деревянной ложкой. – Так приложи все усилия к этому, – усмехнулся он, толкая её в плечо, - тебе остался лишь год, и ты станешь Хранителем. Она на это лишь пожала плечами, комкая в руке край черного балахона. Уже юноша ни капли не мог усомниться в её способностях и таланте, не замечая рубиновые капли крови в уголках рта, которые девушка стирала рукавом балахона. Она больше не способна притянуть себе даже книгу силой мысли. Но Элана не успела: болезнь вернулась вскоре, свалив её с ног тяжелыми симптомами. Хранитель держал её, лежащую на кровати и горящую в кровавой лихорадке, за холодную руку, шептал глупости. Элана не велась на утешения: качала головой и хлюпала носом, дрожала и, в особенно тяжелые мгновения, сжимала его пальцы в ответ. Судорога гуляла по её тощему телу, горящему в агонии, и с кровожадной усмешкой впивалась в конечности, сдавливала челюсти, заставляя их дрожать. – Знаешь, – она закашлялась, и кровь потекла по её и так алым губам, – мне не быть Хранителем: я заражена, – сплюнув кровавый сгусток, Элана посмотрела ему прямо в глаза, – Цитадель не должна пустовать. Прошу тебя, займи моё место. Тогда юноша не смог ей отказать: у девушки явно была над ним тайная власть, и заключалась она в легкой улыбке пухлых губ и приподнятых бровях. Черный балахон с большим капюшоном смотрелся смешно на его хлипкой фигурке. – Знаешь, я не хочу быть Забытой – её голос все угасал, и парень боялся, что вскоре и вовсе не сможет его расслышать, – Ты можешь пообещать мне кое-что? Одну маленькую вещь, – кровь все не останавливалась, она стекала по впалым щекам и капала на грязную подушку, – Когда я буду на том краю млечного пути, вспоминай меня, хорошо?.. – глаза её наполнились слезами, что скатывались, смешивались с кровью, подбородок дрожал – Пообещай мне… – Я… – он дрогнул, но, собравшись, посмотрел ей в глаза, в эти бездонные звездные галактики, – я обещаю, – закончил он, стараясь проглотить комок слез. Хранитель сильнее сжал её хрупкую ладонь и прижал её к своему лбу. Элана улыбнулась, но в то же мгновение рука её ослабела, и девушка, издав последний тихий всхлип, замерла. – Спасибо… Он не был уверен, что ему тогда не послышалось. Ей безжизненное тело Помнящий хоронит, роняя слезы и прокусывая чешую на руках в немом отчаяние, рядом с бабушкой Надей, рядом с другими Хранителями: он знает, она так сильно хотела этого, так пусть это будет ей подарком, ведь Элана не дожила до своего девятнадцатилетия ровно три роковых дня. С того момента он остался один… Библиотека жизней, бастион памяти, последний рубеж – Мрачная Цитадель на этом краю звездного неба. Когда она падет – мир заживет заново, вздрогнет, вздохнет, станет новым, отбросив изношенную кожу ящерицы. Придет расцвет очередной цивилизации, лишь исчезнет старая, уступив своё место. Уничтожь кирпичики-фотографии, и Цитадель рухнет, погребет прошлое, и на его месте с восходом придет будущее. Но не их. Если уйдет Хранитель, то истлеют и выгорят фотографии, неся с собою новое начало. Простая истина, что пришла лишь через три сотни лет. И решение, которое он принимает сейчас, такое же простое. Хранитель поднимается с колен, собирает себя по кусочкам, и, нетвердо шагая, опираясь одной рукой, той самой, в которой он зажимает фотографию первой Хранительницы, шагает прочь, на нижний этаж, к красной табличке «ВЫХОД». Черный балахон ворочается за ним, всё еще так нелепо сидит на его скрюченной и тонкой фигуре. – Я хранил данное тебе обещание три сотни лет и мог бы еще столько же, но больше не буду… Для тебя, Элана. Ты не будешь забыта, – безмолвно шевелит губами, не в силах их даже приоткрыть. Ему хочется сказать: «Я влюблялся в тебя во всех своих воспоминаниях», но тело предает, горло першит, а он сходит с ума. Дверь поддается с трудом, когда Хранитель напирает на неё всем своим ничтожным весом, но открывается. Свет режет по глазам тремя солнцами. Мрачная Цитадель остается в десяти шагах позади. Архив за спиной. Склеп в душе. Последнее пристанище на краю затихающего мира. Замирает пульс, сбивается такт, тлеет небо, выгорают фотографии. Последний вдох перед подведением итогов. Оборот и остановка. Ветер жестоко срывает капюшон с безволосой головы и бросает в глаза крупинки праха и мусора. Обрывается линия шагов на песке средь безжизненного пейзажа и зданий, что давно погребены под песком и им же разорены, разрушены войной. Хранитель замирает, и только балахон продолжает трепетать на безжалостном ветру. Протянутая к небу рука падает на раскаленный песок. Скоро пойдёт дождь.