Исполнение желаний

Борис, как и обещал, приставил к дочери охранника. Лиза вышла его посмотреть. Лет сорок, футболка на груди лопается от распирающих мышц. Плечи такой ширины, что на них сесть с комфортом можно. И на лицо симпатяшка, одним словом, мачо из рекламного ролика. Борис на жену покосился, увидел, как она его глазами ест, усмехнулся: - Может, его лучше к тебе приставить, а Ришке я другого подыщу? - Лиза таким взглядом мужа одарила, что он сразу пожалел о своих словах. - Извини, неудачная шутка. Забыл, что это не твоя тема. - Кто он? - Бывший морпех. Хороший послужной список, я смотрел. Женат, двое детей. Зовут Григорий. А через два дня Лиза услышала, как дочь щебечет с охранником: - Грегори, когда я пойду на пляж, ты тоже будешь меня сопровождать? Ты поможешь мне натереть спину и ноги кремом? Лиза опешила – шестнадцатилетняя дочь кокетничает с мужчиной, который старше ее отца? Бросилась к мужу за ответом: - Боря, ты с ума сошел, приставив к девочке такого красавчика. Она уже с ним кокетничает, а завтра влюбится, возомнив себя набоковской Лолитой. - Успокойся, не влюбится. - ответил как-то равнодушно. - Григорий из прислуги, для Арины - недочеловек. В таких, из ее круга, не влюбляются, а используют. - Он - «недочеловек»? - переспросила Лиза, - Тебе это кажется нормальным, что наша дочь в шестнадцать лет делит людей на касты? - В шестнадцать Арина знает себе цену. - спокойно выдержал красноречивый взгляд жены, - И меня радует, что дочь общается с нормальными людьми, а не со всякой швалью. - Боря, а меня раньше это тоже радовало? - спросила тихо, чувствуя, как непонятная обида и страх заполняют душу. - Ты всегда замалчивала эту тему, - усмехнулся в ответ. - Лизонька, мой тебе совет: не заморачивайся по пустякам. Займись хозяйством. - И, словно упрекая нерадивое дитя: - Осень на пороге, а у тебя погреб пустой, ни одной закрутки нет. - мечтательно поднял взгляд к потолку, - Какое лечо ты делаешь! Это же шедевр! А капустка кочанчиком, а помидорчики в собственном соку! - похлопал нежно по ее руке и пошел к себе в кабинет, где его ждали очередные старые часы. В пятницу утром поехала к врачу на осмотр. Показала тетрадь с записями, с воспоминаниями. Врач зачитал несколько отрывков вслух, сделал пару замечаний, дал несколько советов. Выписал новые таблетки. Лиза вышла от него с чувством хорошей девочки-отличницы. Когда уже была на улице, вспомнила, что забыла тетрадь у врача. Бросилась назад, но медсестра сказала, что врач вышел, предложила подождать, но Лиза увидела тетрадь на краю стола, взяла ее и ушла. Шла по коридору и тут увидела врача, стоящего к ней спиной, говорившего по телефону. Лиза решила подождать завершение его разговора, чтобы спросить, как ей вести себя с дочерью в теперешнем положении, чтобы та ни о чем не догадалась. Хотела отойти в сторону, чтобы он не подумал, что она подслушивает, но его фраза буквально пригвоздила на месте: - Все понял, Борис Петрович, в следующую нашу встречу я предоставлю полный отчет о вашей жене. Не беспокойтесь, пока ничего нового из ее откровений я не услышал, так, общие воспоминания, разодранные на фрагменты. Лиза на цыпочках побежала к выходу, сгорая от стыда, словно нарочно подслушивала. И только когда выскочила на улицу, перевела дыхание: что это все значит? Врач докладывает Борису о ее воспоминаниях? Вопрос: зачем? Села в машину, Рустам молча смотрел на нее в зеркало, ожидая указаний. - Отвези меня в какое-нибудь кафе. Кафе было на летней террасе с видом на море. Легкий ветерок уходящего лета нежно ласкал своим прикосновением. Волосы падали и щекотали лицо. Тонкий, шелковый шарфик, повязанный на шее, трепыхался бабочкой. Во всем был покой и умиротворение, и только на душе смута и тревога. Сидела так, чтобы людей не было видно. Неподалеку сидел Рустам, отказавшись находиться за одним столом с хозяйкой, и заказ сделал отдельно, не желая быть хоть чем-то обязанным ей. Лиза не возражала - не хочешь поддерживать простые дружеские отношения – твое дело. Он не мешал своим присутствием, и она могла спокойно подумать о теперешнем положении. Официант принес кофе и пирожное, густо пропитанное сиропом, с кремовой прослойкой, с шоколадными коржами. Один только вид и запах вызвал дикий аппетит. «Вернемся к нашим баранам, - подумала, разделавшись с пирожным и заметно повеселев, - С какой целью «псих» докладывает Боре обо мне? Боря может заботиться и волноваться о моем самочувствии, поэтому требует отчета. А возможен другой вариант: Борис боится, что я могу вспомнить что-то не совсем удобное для него. Поэтому хочет находиться в курсе событий и быть готовым к атаке. Предупрежден, значит вооружен? Что я знаю такого, что не должна вспомнить?.. Хоть бы одним глазком заглянуть в прошлое». Теперь она будет намного осторожнее и «псих» от нее узнает не больше, чем сегодня. Как обидно, что в такую трудную минуту ей нельзя доверять даже мужу, с которым готова разделить и радость и горе. Поднялась, сделала знак рукой Рустаму - идем. В машине сказала устало: - Домой, и побыстрее. У меня голова начинает болеть. - виски сдавливало все больше, пульсировало. Дома на предложение Антонины отобедать ответила отказом. Поднялась в свою комнату, выпила таблетку; как была в платье, не переодеваясь, повалилась на кровать и уже через несколько минут спала… Снится ей, что плывет на корабле, а вместо парусов у него развеваются платки и шарфы. Лиза поднимается на палубу, там бабушка, Софья Николаевна, в кресле-качалке сидит, вся в кружевах, молодая, как на портрете, что в столовой висит. Увидела внучку и запела: - Женщина плачет: муж ушел к другой. Ее утешают, а шарик летит… - Бабушка, ты о чем? - Учу тебя, учу, а ты все на своем! Сколько раз говорить: не доверяй мужчине. В самую трудную минуту предаст. - помолчала, подумала, сказала печально, - Есть, Лизонька, хорошие мужчины, но я их в своей жизни не встречала, - и расхохоталась, наслаждаясь ее растерянностью. - Ты бы мне лучше помогла прошлое вспомнить, а то только новые загадки загадываешь, - упрекнула в сердцах. - Время придет, сама вспомнишь. Подсказать могу: дневник девичий почитай… И Лиза проснулась. Прислушалась к себе - головная боль прошла, значит, можно вставать без опаски. Огляделась, вспоминая где находится. Поднялась, подошла к шкафу, распахнула дверцы. Несколько минут стояла задумчиво, потом все же открыла сейф. Достала из коробки общую тетрадь. Нерешительно, словно раздумывая, делать это или нет, открыла первую страницу. Но почитать не удалось – приехал Борис, а он не любил, когда ужин задерживался беспричинно. За столом сидели вдвоем, Арина устроилась в ресторан официанткой и возвращалась с работы поздно. За нее не беспокоились - рядом всегда Григорий, он девочку в обиду никому не даст. А то, что работа тяжелая, ну так что ж, пусть теперь знает, как деньги зарабатываются. Родительские легко тратить, ты теперь свои отдай. С утра Борис напомнил, что им сегодня идти к Перцевым на день рождения. Лиза хандрила, чувствуя легкое недомогание, капризничала: - Боря, может, я дома останусь? У меня сегодня давление, голова болит… - Не выдумывай. Тебя никто не заставляет там пить и плясать. Придем, я посажу тебя в тенек, положу на тарелочку закусочки, налью шампусика и сиди, отдыхай. - Мне нельзя спиртное, врач запретил. - Значит, будешь только закусывать. - захохотал довольно, - А пить буду я, и за тебя и за себя. Анастасия Васильевна о тебе спрашивала, желала видеть. Так что хочешь того или нет, а идти придется. - Кто такая? - Губернаторша. Она к тебе особую благосклонность питает. Любит плакаться на твоем плече о своих детях. Так что весело будет. Общие темы найдутся. У нее сын Николай, учится в Лондоне, и дочь Рита. Нашей Аришке подруга, хотя разница в возрасте два года. Учится в Московском Экономическом. Лиза распахнула шкаф, задумчиво осмотрела платья. Выглянула в коридор, крикнула в сторону комнаты дочери: - Арина, пойди сюда. Дочь появилась на пороге недовольная - от срочного дела оторвали (смотрела модный сериал, о котором все девчонки в ресторане между делом трещали). Лиза сделала скорбное лицо, попросила: - Риша, помоги мне платье выбрать. Сегодня к Перцевым идем, там губернатор с женой будет, что надеть не знаю. Дочь добросовестно оглядела платья, сняла одно уверенно: - Вот это нормально. Еще колье жемчужное, и вообще неотразима будешь. Мам, можно я девчонок приглашу? Мы просто посидим, посплетничаем… - Приглашай, но чтобы в мою комнату никто не заходил. - Если ты про тот день рождения, тогда было полно народу и еще неизвестно, кто у тебя кулон стащил. - Арина заглянула в открытую шкатулку, стоящую на столике, - Надень бабкино кольцо, оно к платью подойдет. - выудила из недр кольцо с изумрудом, подала матери. Лиза взяла кольцо осторожно, словно оно раскаленное было, и она боялась обжечься. - Бабкино? - переспросила дочь. Сердце у нее вдруг застучало громко и тревожно. Она вспомнила голос Софьи Николаевны: «Это мамино. Мой папа подарил его маме на годовщину свадьбы». - Кольцо моей бабушки? - Мам, все нормально? - осторожно спросила Арина, озадаченная непонятным восторгом матери. У нее возникло такое чувство, что, если бы не сказала, что кольцо бабкино, мать об этом бы даже не вспомнила. - Да, нормально, - ответила Лиза неуверенно-задумчиво. - Можешь идти. Арина, пока мать не передумала и еще к чему-нибудь не придралась, устремилась бегом из комнаты. Лиза опустилась на кровать. Рассматривала кольцо на своем пальце, мысленно давая обещание больше никогда его не снимать. В назначенное время спустилась в холл, где ждал муж. Он одобрительно окинул взглядом, улыбнулся: - Ты как всегда неотразима. Даже болезнь не изменила твоему врожденному вкусу. - поцеловал кисть ее руки. Лиза рассмеялась его откровенной лести: - На этот раз одевала меня Арина. Так что твоя похвала должна относиться ей. Оказывается, дом подруги находился в десяти минутах ходьбы. Во дворе гремела музыка. Были раскинуты шатры. На длинных столах, под белоснежными скатертями, спадающими до земли, стояла разнообразная закуска и выпивка. Каждый желающий подходил, накладывал и наливал столько, сколько хотел. К ним спешил мужчина, Борис успел шепнуть: - Сергей Перцев, мой друг, хозяин дома, муж твоей подруги Светы. Мы с Серегой с детского сада вместе, горшки рядом стояли, в школе за одной партой сидели, в институте на одном курсе учились. Сергей поцеловал Лизе руку, заглянув в лицо, так близко придвинувшись, словно страдал близорукостью, что ей стало неприятно. - Как здоровье, Лизавета? Борис говорил, что ты еле ходишь, а я смотрю, ты очень даже ничего. Щечки пылают. Глазки горят. Хороша, как никогда. - Сколько комплиментов все мне одной, – усмехнулась, удивляясь, что так уверенно держится с ним, словно знала, как надо правильно вести себя. - Где Света? - Там где-то, среди народа, - махнул равнодушно в гущу гостей. - Прошу прощения, - Перцев рванул к воротам, увидев вновь прибывших. К Лизе спешила женщина, Борис шепнул: - Это Алина. - Лиза, дорогая! - почмокала ее возле уха. - Так рада тебя видеть. Я вчера только приехала. Говорят, ты никуда не выходишь, на звонки не отвечаешь, никого не принимаешь. Борис устроил полную изоляцию, - взглянула на Бориса кокетливо, сморщила личико, - Узурпатор! - Дорогая, не тряси меня, - со смехом отстранилась Лиза от подруги. - У меня и так голова кружится от малейшего движения. К Перцевым пришла ради уважения. К ним, широко улыбаясь, приближалась женщина лет тридцати. Но при близком рассмотрении увидела толстый слой грима, зауженный разрез глаз, аккуратный начес волос, чтобы не было видно подтяжек. - Анастасия Васильевна! - воскликнул Борис счастливо и припал к ее руке (по коже на руке смело можно было дать лет пятьдесят), - Рад видеть вас. Как отдохнули? Говорят, вы этим летом были на Бали? - Боря, давай обо мне позже поговорим. Мне с твоей женой посекретничать охота. - повернулась к Лизе, взяла за руки, легонечко сжала. Спросила участливо, - Ну ты как, дорогая? Мне как сказали, я в шоке. Как же так получилось? - Ну как, подошла к краю слишком близко, - развела руками. - Да, все мы по краю ходим, - согласилась печально и охотно. Подхватила ее под руку, повела под шатры, подальше от любопытных ушей, - Коля мой совсем от рук отбился. Никаких уговоров не слушает, никаких доводов. Я с ним рядом не могу находиться, меня от бешенства колотить начинает. Порой думаю: либо я его сейчас прибью, либо он меня сведет в могилу раньше времени. Ну скажи, в кого он такой? Мать с отцом нормальные. Всего своими силами добивались, никто не помогал. Ему же на блюдечке преподнесли: на, пользуйся! И что в ответ?! Он мне вчера сказал: «Я тебя ненавижу!». - Коля?! - ахнула Лиза искренне, возмутившись (сказать такое матери?!). - Вот тебе и Коленька! Как ты говорила: херувимчик. Вот тебе и херувимчик. - А Рита как? - простое женское любопытство взяло верх. - Туся, - взвизгнула от возмущения. На нее озирались, зашептались. Губернаторша подхватила Лизу и поволокла за собой в кусты, - Эта дрянь нам весь отпуск испортила! У нас было два номера. И пока мы спим, эта мерзавка сбегала из номера на всю ночь в рестораны. А утром приползала чуть живая. А я-то думаю: что это моя девочка так расхворалась, наверное, климат не подходит. Зато местные мужики ей очень подходили. Я ей сказала: «Если ты после Бали принесешь мне в подоле, я тебя, как кошку стерилизую», - вдруг встрепенулась, из взволнованной, нервной женщины моментально превратилась в томную даму. Шепнула, - Позже поговорим, мне надо кое с кем поздороваться. - легким шагом чуть ли не в припрыжку поторопилась на встречу какому-то мужчине. Лиза осталась одна. Муж где-то затерялся среди гостей. Возвращаться в шатры, где воздух удушающее пропитался запахом шашлыков, сигарет и дорогих духов, не хотелось. Прошла в глубину сада, выбрала скамеечку поудобнее и присела, чтобы перевести дыхание. В висках пульсировала кровь, ее подташнивало - верный признак, что давление повышается и сейчас, если не принять таблетку, будет очень худо. И тут увидела, как к ней спешит Светлана. Присела устало: - С тобой посижу несколько минут и пойду дальше гостям улыбаться. - Посиди. Свет, мне Борис говорил, что ты ко мне в больницу приходила… - Была. - подтвердила охотно, - Врач не пустил, так я через медсестру прошла. Как увидела тебя, страшно стало. Ты черная, опухшая. В страшном сне увидишь - заикой станешь. Медсестра тебе капельницу ставит, а сама не знает куда колоть - всё исколото. - А что, когда ты в палату пришла, там еще и медсестра была? - Какая палата! Ты в реанимации лежала. - Как же тебя в реанимацию пустили? - А кто тебе сказал, что меня впустили? Я тебя через стекло видела. У Лизы словно камень с души свалился, так легко стало. В порыве обняла Свету: – Спасибо тебе, моя дорогая, что не предала в трудную минуту. - Что ты, Лиза, мы вместе пуд соли съели. - Я думала, ко мне никто кроме Бориса не приходил. - Борька у тебя молодец, - печально и задумчиво ответила подруга. - Такого мужа иметь каждая женщина хочет. Как он любит тебя. А мой… - на глазах навернулись слезы, - Поехали к его матери на две недели. Вот веришь ли, как в аду побывала, все нервы измотал: не так села, не так встала, не так приготовила. И мамаша его никак не уймется. Сколько лет прошло, двое внуков, успокойся наконец. Ну как же, успокоится она. Ее гениальный сын и я, дочь простого бухгалтера. Для ее сына жена только королевских кровей подходит… Раньше я любила дни рождения – подарки, поздравления. А теперь я их ненавижу, только и думаю о том, что еще на год постарела. Перцев бесится: «Старуха! Пора молодую жену брать, а тебя в утиль отправлять». - Да почему ты позволяешь ему так с собой разговаривать?! - возмутилась Лиза. - Да потому что завишу от него во всем. Правильно ты тогда говорила… - договорить не успела, как на них налетел коршуном Перцев. Зашипел на жену: - Тебя люди ищут, а ты здесь сидишь. Быстро иди к ним. Светлана покорно и безропотно пошла к гостям, а Перцев присел рядом с Лизой. Перекошенное лицо разгладилось, в нем появилось что-то от блудного кота. Играючи, словно случайно, приобнял ее за талию. Лиза возмущенно вскочила. Он сделал вид, что удивлен ее пренебрежением. - Я не поняла, это что сейчас было? - смотрела напряженно, готовая ударить, если он позволит вольность. - Да ладно тебе, Лизка, шуток не понимаешь? Я ж просто пошутил. - Еще раз так пошутишь - расскажу мужу. - И ты думаешь, он тебе поверит? - он резко обхватил ее за талию, притянул к себе. Она попыталась вырваться, и тут в голову ударила такая волна боли, что в глазах потемнело, и она со стоном повалилась на траву, схватившись за голову. Перцев перепугался не на шутку, подхватил ее, попытался поднять, но у нее подкашивались ноги. - Лиза, я же только пошутил! - бормотал испуганно - люди кругом, а тут такой скандал! Завтра журналюги напечатают: "Перцев приставал с ухаживаниями к жене друга так яростно, что у той от волнения случился приступ". К ним, перепрыгивая через клумбы и кусты, бежал Борис. Подхватил жену, усадил на скамейку, поддерживая под спину, тер виски. Заорал на друга: - Что ты стоишь, воды принеси! Ты видишь, ей плохо. Лиза, родная, что ты? - Боря, домой, домой, Боря. - молила шепотом. - Через заднюю калитку давай, - подсказал Перцев. Оглядываясь по сторонам, молился, чтобы никто из гостей не оказался свидетелем этой сцены. Позвонил Рустаму, объясняя, как тому лучше подъехать к задней калитке. Дома Борис уложил жену в столовой, не рискуя поднять по лестнице на второй этаж. Уже был вызван врач. Он приехал буквально следом. Осмотрел Лизу, сделал укол, поставил капельницу. Боль стала отходить, отпускать, стало легче дышать. Она устало закрыла глаза. - Вот рекомендации, - врач подал Борису лист. – Самое главное – это полный покой. С этого дивана не подниматься два-три дня. Только в туалет и опять на диван. Никаких лестниц, музыки, телевизора. Со здоровьем не шутим. Врач ушел. Борис отправил Рустама в аптеку. Лиза попросила: - Боря, помоги мне подняться наверх. Я хочу лежать там. - Тебе врач что сказал: никаких лестниц. Здесь тебе будет намного спокойнее, а там Арина музыку включает на всю громкость. - А здесь рядом кухня, и от нее запахи. Меня тошнит. И туалет далеко. Боря, сделай так, как я прошу, - капризничала Лиза. - Какая же ты бываешь упрямая, - сдался Борис. - Хорошо, сейчас приедет Рустам, перенесем тебя наверх, чтобы ты не прыгала по лестнице. Лиза удовлетворенно улыбнулась – ей понравилось, что последнее слово осталось за ней. Борис положил ей на голову холодную салфетку. Она сжала его ладонь, взглянула с нежностью, сказала искренне: - Как хорошо, что у меня есть ты. Как хорошо, что ты рядом сейчас. - Я всегда рядом, - усмехнулся печально. Заверил, - Всегда помни: что бы ни случилось, я никогда не оставлю тебя. Два дня не вставала с постели. Любая попытка сделать это не приводила к успеху. Днем приходила медсестра, ставила капельницу. Борис сокрушался, ругал себя: почему тогда не прислушался к просьбе жены оставить ее в покое? Впервые за все время, как выписалась из больницы, ей лично позвонила свекровь (все это время она звонила только сыну и через него интересовалась состоянием невестки). Лиза попыталась по голосу определить ее характер – капризная (не оттого, что от природы такая, а потому что чувствует власть и сильную защиту за спиной). Не глупая, но играет роль наивной простушки, этакой бабушки «божий одуванчик». Даже в недомогании снохи ищет выгоду… Короче, звонок свекрови Лизу позабавил. Арина заглядывала к матери каждый день на минуту-две, не больше. Ей всё некогда, вечно ее кто-то где–то ждет, и она как всегда «уже опаздывает». Иногда Лиза просила дочь посидеть с ней побольше, просила рассказать что-нибудь о себе. Арина покорно присаживалась в кресло, смотрела в пол. - Ариша, ты встречаешься с каким-нибудь мальчиком? - Когда?! - взвилась на ровном месте. - Мне некогда встречаться вечерами с парнями, мне долг надо отдавать. - Ты так говоришь, словно обвиняешь в чем-то, - удивилась Лиза, - Если бы ты послушалась меня и сидела на месте, то не было бы и этого долга. Это не ты меня можешь упрекать в чем-то. - смотрела многозначительно. - Мама, я год ждала приезда этой группы. Я с людьми договорилась, что в любом случае поеду. На меня рассчитывали, на меня надеялись… - Какие-то друзья для тебя, слово, данное им, оказалось важнее больной матери? - Мам, не начинай! Ну какое преступление я сделала, что уехала? Чем бы я тебе могла помочь, когда ты лежала без сознания? За руку держала бы и как в кино откровенничала у постели матери, которая ничего не слышит и не понимает? Легче тебе было бы от этого? Легче? - А вдруг легче? - спросила вкрадчиво. Арина взвыла: - Как я мечтаю уехать из этого дома! - Знаешь, почему ты кричишь и не хочешь слушать, что тебе говорят? Потому что чувствуешь, что поступила непорядочно, но не хочешь это признавать даже перед собой. Мало того - теперь я знаю, что в трудную минуту не могу рассчитывать на тебя. Ты даже папу подставила, сделав невольным участником своего вранья. - Да, мамочка, вот такая я подлая! Такой воспитали! Твое воспитание. Глядя на захлопнувшуюся за дочерью дверь, Лиза с грустью думала: «Мое воспитание, чье же еще? Так где же я тебя упустила?» Едва полегчало (Борису не говорила, чтобы на званые вечера не возил с собой), достала коробку с документами. Как вор, оглядываясь на дверь, прислушиваясь к каждому шороху, перебрала бумаги. Не могла объяснить, почему не хочет, чтобы кто-либо из домашних знал, что она просматривает документы. В отдельной папке лежали документы дочери, ее аттестат из школы (училась средненько – троечки, четверочки), диплом об окончании музыкальной школы. Значит, девочка все же отвергла мамины старания. Отдельно лежало свидетельство о браке, где Лиза фигурировала под фамилией Гамусова. Дипломы из училища и консерватории, опять под той же фамилией. Музыченко нигде не значилось, даже упоминаний не было. Почему же тогда, когда произносит - Лиза Музыченко, созвучие этих слов для нее родное и до слез близкое? Наконец-то очередь дошла до тетради. Обыкновенная общая тетрадь в полосатой обложке, листы в клетку… Почерк похож на ее, но более округлый, мелкий, как бисеринки на ниточку нанизаны… «Первое воспоминание из детства: я сижу перед широким окном, положив ноги на батарею. Передо мной разлапистое дерево, в его листьях запуталось яркими пятнами солнце. Через двор моя мама идет на работу, я вижу ее спину. Рассматриваю свои ноги, на них белые носочки с синей полосой на резинке. Один носок спустился к пятке. На мне красивое платье и большой бант на голове. Сегодня я иду на день рождения к подруге…Второе воспоминание: длинный коридор, полутемный из-за единственной тускло светящейся лампочки. Какая–то женщина держит меня на руках говорит: «Мама идет на работу. Ей надо работать». Я все понимаю - раз на работу, значит, это важнее моих слез, и потому не плачу. Оглядываюсь назад - по узкому коридору удаляется мама, она спешит… Все. Сколько раз я видела во сне женский силуэт - стройная фигура, темный узел волос. Но никогда я не видела ее лица. Какая она, моя мама? Ночью, лежа без сна, прислушиваясь к дыханию подруг, боясь шелохнуться, чтобы не потревожить их сон, мечтала о своей маме. Конечно же она молодая, красивая и обязательно добрая. Что же случилось, почему вдруг я оказалась в детском доме? Почему нас разлучили? Может, мы потерялись, как теряются люди в войну? Когда была маленькой, придумала историю разлуки. Когда меня спрашивали где моя мама, отвечала: - Она на фронте, работает медсестрой. Вот закончится война, и она приедет. Взрослые вздыхали, отводили взгляд, становились добрыми - совали в руку конфету или пряник, и отходили в сторону. Но однажды мне сказали строго: - Не хорошо врать. Война давно закончилась, еще до твоего рождения. Я удивилась: если война закончилась, то где же моя мама? Что она не приходит и не забирает к себе? Я поменяла несколько детских домов. Самый первый не помню, была слишком маленькой. Что-то мелькает в памяти - поезд, детям раздают бутерброды с колбасой. Колбаса «двойная», то есть с кусочками сала. Сало мы выковыривали, прятали в карман - съедим на ужин. Сало я не любила, и потому обменяла его у мальчишки на кусок хлеба с коркой». Лиза оторвалась от тетради, недоуменно задавая вопрос: это что такое? Она–то думала, что читает детский-девичий дневник, а оказывается, это проба пера и авторский вымысел? Да, она терпеть не может колбасу с салом. Даже отворачивается, когда ее видит. А среди кусков хлеба всегда выбирает «горбушку». Дома все о ее предпочтениях знают, Борис свою отдает. Но автор часто наделяет героев своими качествами, вкусами. Родители погибли, когда ей было десять лет, тогда при чем здесь детские дома? И как она в десять лет могла забыть образ матери? И почему дед с бабушкой не забрали ее к себе сразу же, как только погибли ее родители? Опять загадки! «Мое прошлое так просто не сдастся. Оно мне еще не раз преподнесет сюрприз» - усмехнулась про себя. «Третий детский дом помню хорошо. Мы жили среди леса, было много снега, большие ели ветками прогибались до самой земли. Огромные сугробы вдоль расчищенной дорожки, ведущей к двухэтажному зданию», - шло подробное описание дома, которое полностью совпало с внешним видом дома, в котором живет сейчас. Борис не раз говорил, что этот дом он строил по ее проекту таким, каким она видела в мечтах. Что же получается? Либо написанное - авторский вымысел, и она просто взяла образ, описав свой теперешний дом, либо тот строился действительно по детским воспоминаниям. «Откуда взялись воспоминания об этом доме, если Борис говорил, что я жила с бабушкой в многоэтажке?» - продолжила читать дальше: «Дворник, в черном фартуке, в потертой шапке с заломленным «ухом», весело покрикивая, смеясь, кидал снег в сторону: – Ребятушки, поберегись, зашибу! - Дядя, дай лопату! - бегали дети вокруг. За лопату дрались, оспаривали первенство. Девчонок к лопате не подпускали: - Слаба больно, силенок подкопи. Летом во двор привозили огромную бочку с водой на старой костлявой лошади. У лошади были стертые колени, слезящиеся глаза. Нам было ее жалко. Мы кормили ее хлебом с солью. Из наших рук она осторожно брала пучки трав желтыми зубами, косясь по сторонам печальными карими глазами. Мы пили воду из бочки, черпая ее белым ковшом. Вода была холодной, мягкой и сладкой… Еще помню: мимо ворот, всегда в одно и то же время, проезжал фургон с хлебом. Мы протягивали руки сквозь решетку, просили жалобно: - Дядь, дай хлебушка. Нам никогда не отказывали. Водитель давал буханку, еще горячую, пахучую, обжигающую руки, когда жадно разрывали на куски. Водитель смотрел на нас с грустью, а мы были счастливы. Мне очень нравилось здесь. От кого-то узнала, что это бывший барский дом. На втором этаже находились спальни девочек, чему мальчишки очень завидовали – у нас была огромная комната, именуемая «залой», в которой летом распахивались двери на балкон. Ветерок шелестел шторами по полу. С балкона мы пускали мыльные пузыри и самолетики. Баловались, просовывая ноги между фигурными баллюстрами. Однажды я просунула ногу и с нее слетел сандалет, полетел вниз. Другим детям это так понравилось, что они последовали моему примеру. В это время заведующая вышла под балкон, и один из сандалет спикировал прямёхонько ей на голову… И еще один, и еще! Помню, как мы стояли наказанные вдоль стены, опустив виновато головы. Зимой в «зале» ставили елку. Вокруг водили хоровод. Дед Мороз раздавал подарки – маленькие мешочки, в которых помимо конфет, лежал мандарин и большое красное яблоко. В дальнем углу «залы» стояло пианино. Здесь проходили уроки музыки. Мы стояли полукругом и старательно распевали песни. Воспитателей помню плохо, они часто менялись. Кто-то нравился, кто-то нет. «Красивых» выбирали по нарядам. Две группы спорили между собой: - Наша лучше, у нашей платье красное и в волосах бантик. - Нет, наша лучше. У нее брошка желтая и капроновые чулки. Перед «капроновыми чулками» - меркли все доводы. Мы уже тогда знали, что капроновые чулки мечта каждой женщины. Сама слышала во время «тихого часа», как две воспитательницы, думая, что мы спим, обсуждали родственников, которым из Москвы привезли капроновые чулки, именуемые в народе «капронками»: «А еще привез колготки, ха-ха-ха! На нее только колготки натягивать, на ж… лопнут». «Колготки? - подумала я недоуменно, - Разве взрослые тетеньки колготки носят?» У детдомовцев колготок не было, только чулки, которые пристегивались к поясу. В колготках приходили дети воспитателей. Они держались особняком, поближе к матерям, смотрели на нас с презрением. Я мечтала: вырасту, найду маму, но никогда не буду такой как они. А маму я найду обязательно летом, когда цветет сирень. Она будет сидеть на скамейке возле подъезда с соседками, а я подъеду на машине. Выйду из нее, скажу просто: «Здравствуй, мама, вот я тебя и нашла». Одета я буду в узкую зеленую кофту с короткими рукавом, черные брюки и белые туфли на высоком каблуке. А еще со мной рядом станут мужчина - высокий, кучерявый и в очках, и маленькая девочка - моя дочь… Мне так хотелось иметь семью, но пока моей семьёй была наша детдомовская группа. Мамами для нас были все женщины, но больше всего мы любили няню Валю. Полная, в очках, с накрученным узлом светлых волос. Голос у нее громкий, грубоватый, но не злой. С детьми не заигрывала, общалась как с взрослыми. Меня выделяла всегда – то конфету украдкой в кармашек сунет, то проходя мимо погладит, обнимет, а то вдруг заплачет, поцеловав в макушку: - Лиза, хочешь я возьму тебя к себе на выходные?...» ЛИЗА? Ей как-то даже неуютно стало, что главную героиню ее именем зовут. Но вот что странно, когда читала, так явственно представляла все, что казалось, уже когда-то переживала описанные события. Ясно видела няню Валю, чувствовала обиду и зависть к домашним детям и ощущала свою ущербность… « - Лиза, хочешь я возьму тебя к себе на выходные? Девчонки ехидничали: - Ой ,ой! Подумаешь! Все равно она тебя не возьмет в дочери. В пятницу вечером, приодев в чистенькое платье, тщательно причесав коротенькие волосенки, брала за руку, вела к себе домой, поучая: - Ты как придешь, поздоровайся. Громко не играй, да песни не пой, он не любит. Может, понравишься, смилуется, совсем жить останешься. Понравиться надо ее мужу. Как ни приду, он сидит в майке и трусах, на столе банка с пивом и таранка на газете. Тетя Валя делает вид, что не замечает его состояния. Едва порог переступив, весело докладывает: - А вот и мы с Лизонькой. - Опять притащила, - пьяно улыбается муж, - Не надоело горшки мыть на работе? - Да ладно тебе, угомонись. - тетя Валя продолжала старательно улыбаться. Но муж ее не слушал, пил пиво прямо из банки, очищал рыбу от чешуи. Отламывал кусок, протягивал мне: - Хочешь? Пиво налить? - и хохотал, видя мою растерянность. Тетя Валя отводила меня в комнату, шептала: - Ты на него не обижайся, он шутит так. Сейчас ужинать будем, котлет нажарю. К котлетам подавалась жареная картошка и мятые соленые помидоры….» Лиза отложила тетрадь. Перед глазами возникла картина: на столе стоит синяя металлическая чашка, с отколотой эмалью на краю. В нее раздавливают солёные помидоры, крошат репчатый лук, заправляют подсолнечным маслом, и женский голос весело говорит: «Кушай, Лизонька, салатик. Вкууусный!» Это все было по-настоящему, это не плод авторских фантазий. Лиза покосилась на тетрадь - ей стало страшно: в этой тетради и есть разгадка всех тайн ее жизни. Знает ли Борис о этой тетради? Или писалось только для себя? «Няня Валя жаловалась воспитательнице: - Не хочет он ее, не нужна, говорит, подброшенка. А мне бы деточку, девочку, беленькую, как Лизонька. Уж я бы ее любила, да жалела. А он говорит: не нужна она, не приводи больше, выгоню. А ведь из-за него детей нет. Я бы ему все грехи простила. Говорю: не хочешь девочку, давай пацанчика возьмем. Мне так стало обидно за себя! Торговля, как на базаре - этот товар не хорош, с брачком, значит, возьмем другой. В следующий раз, когда няня Валя позвала к себе, ответила: - Не пойду, что на пьянь смотреть. Воспитатели так и ахнули: - Нет чтобы спасибо сказать, что в семью взять хотят. Бога молила бы за милость такую. Грубиянка какая, а тихоней прикидывается. К нам приезжали «родители». Мы узнавали об этом по тому, как нас начинали наряжать. «Родители» ходили по группам испуганные, нервно улыбались всем. Мы дружно уплетали суп, демонстрируя хороший аппетит, признак отличного здоровья. Играли новыми куклами и машинками. Заведующая говорила каждому ребенку, видя, что тот увлекся: - Играйте, только поаккуратнее с игрушками. - Нет, - говорили «родители» и уходили. У нас отбирались куклы и машинки, ставились высоко на шкаф до другого раза. Воспитатели и нянечки вздыхали, иногда плакали: - Чем не нравятся? И что ж, что большие, им тоже мамка-папка нужны. Однажды кто-то рассказал новость: у одного мальчика нашлась настоящая мать, не из «родителей». О встрече с ней мы узнали заранее. Выбежали к воротам, облепили забор, обезьянками повисли на прутьях. - Идет! - крикнул кто-то. Я увидела женщину, идущую меж сосен. Она была маленькая, худая и припадала на одну ногу, дышала тяжело, словно всю дорогу бежала. Заведующая толкала впереди себя мальчишку, шептала громко: - Иди, иди к ней. Это ж мамка твоя родная. Женщина, как мальчишку увидела, на колени упала, закричала сквозь рыдания: - Сыночка, моя родный, кровинушка, дитятко! - и на коленях поползла к нему. Мальчишка как заревет, в заведующую уцепился, от матери отпихивается, а та ему руки целует, сандалеты пыльные. На другой день эта женщина повела сына с собой. Он все оглядывался на нас, весело махал рукой и лизал леденец на палочке. Мы смотрели, как он уходит, и ревели от зависти, каждый мечтал оказаться на его месте. Только я бы не позволила своей маме сандалеты целовать. Ночью думала: пусть мама будет хромой, некрасивой, лишь бы рядом». С этого места почерк стал другим - размашистым, более крупным, словно куда-то спешила или писала тайком, боясь, что увидят. «Всегда удивлялась тупости книжных героев, которым выпало счастье загадывать три желания. Ну например, сказка про Золотую рыбку. Бедный старик мотался к морю каждый раз из-за прихоти своей бабки. Или фильм «Тайна закрытой двери», где мальчик получил волшебные спички. Использовал целый коробок на ерунду и, когда последняя осталась, потратил на такую чушь, что противно стало… Или эта идиотка Женечка из "Цветика-семицветика". Последним лепестком вылечила единственного мальчика, хотя могла исцелить всех детей на земле. И не только детей, а всех больных. Нет, будь у меня возможность, уж я бы загадала одно-единственное желание: пусть исполняются мои самые заветные и главные желания! Все, больше никаких желаний загадывать не надо. Нужна только одна спичка, один лепесток. Каждую бессонную ночь я молила: «Господи, сделай так, чтобы мои желания исполнялись». Отношение к Богу у меня сложное. Я знаю, ЧТО-ТО есть, но что именно - не знаю. В детском доме нам о Боге ничего не говорили, но и не препятствовали, если у ребенка при поступлении находили нательный крестик. Однажды, няня Валя тайком от всех повела меня в церковь. Она долго молилась перед иконами, а я ходила по церкви и рассматривала «картины». И тут ко мне подходит толстый дядька с большим крестом на пузе, в черном платье. Он стал о чем-то меня расспрашивать (я уже не помню, о чем именно), а потом задал странный вопрос: - Что ты хотела бы получить в дар? - Пусть исполняются мои самые заветные желания! - выпалила, не задумываясь. Он посмотрел на меня печально: - Только-то? Больше ничего не хочешь? Запомни, девочка: бойся исполнения своих желаний, ибо часто мы сами не знаем чего хотим. Я смотрела, как он уходит в толпу молящихся и думала недоуменно: «Почему я должна бояться своих желаний? Я ничего плохого не хочу». В то лето мне исполнилось семь лет, а это значило только одно - другой детский дом, другие воспитатели, няньки. Будущие первоклассники заранее чувствуя скорую разлуку, от страха за себя выли в голос. Нас набралось человек десять, такую партию ни один детский дом не соглашался принять. - По одному им страшно будет, - говорили воспитатели, - Когда по двое-трое, то друг за дружку держатся. И в драках легче отбиваться. Я как про драки услышала, и вовсе приуныла. У нас драчуны строго наказывались - стояли в углу кабинета директора, в то время как другие дети гуляли на улице… По дому пронесся слух, что едет какая-то комиссия, отбирающая детей в какой-то особенный интернат. Попасть туда – честь, надо очень постараться и понравиться ГЛАВНОМУ из комиссии. Няня Валя шептала мне: - Лизонька, ты уж постарайся. Попадешь туда, может, и жизнь по-другому сложится. Знаменитой станешь, мы еще гордиться тобой будем. И вот приехала комиссия… Нас нарядили в красивые платья, повязали банты. Усадили перед «залой» в ряд, приказали ждать своей очереди. Мы, дети, очень волновались, пытаясь понять, что происходит за закрытой дверью. Время от времени за ними кто-то играл на пианино. Наконец, позвали меня. Заведующая поставила меня посреди комнаты. На меня с улыбкой смотрели чужие люди. Листали какие-то бумаги, шептались между собой. - Лиза Музыченко. В августе исполняется семь лет. Девочка уравновешенная, усидчивая, самостоятельная… По десятибалльной шкале - восемь. - Фамилия говорит сама за себя, - сказал один дядька, и я решила, что он здесь самый главный. - Лиза, ты петь любишь? Спой что-нибудь. Я растерялась, посмотрела на воспитательницу, она громко шепнула женщине, сидящей за пианино: «Рябинка». Женщина удовлетворенно кивнула и заиграла знакомый мотив. Я спокойно запела, ничуть не смущаясь, зная, что родные воспитатели меня никакой комиссии в обиду не дадут… Я пела и смотрела на того дядьку, которого выбрала в главные. Он слушал внимательно, то приподнимая удивленно брови, то надувал щеки. А потом махнул рукой: хватит. Я обиделась - он не дослушал такую красивую песню… А он предложил повторить прохлопать за ним в ладоши. Я легко повторила. Он вновь прохлопал, более сложное, я вновь повторила. Потом меня заставили найти определенную клавишу на пианино, рассматривали мои пальцы, и вдруг одна женщина спросила: люблю ли я сказки, и не могу ли ей рассказать самую любимую? А мне что? Я и рассказала «Золушку». Удивилась, правда, что такая большая тетя, а сказки, как маленькая любит. Про мачеху подробно расспросила, даже какое на ней платье было, когда та на бал поехала. А когда я ее дочек описывала, вся комиссия смеялась. - Лиза стихи знает, всегда на утренниках выступает, - похвасталась мной воспитательница. Попросила заискивающе, - Лиза, прочитай «Муху–цокотуху». - Всю? - поинтересовалась я, но тетя из комиссии перебила: - Не надо Муху. Лиза, ты мне вот что ответь, ты бы хотела научиться играть на пианино? - и она заиграла. Мне очень понравилось, как она играет. Особенно, как перстень блестит на ее пальце, и потому ответила твердо, что хочу. После этого меня больше не мучили и отпустили играть. Через несколько дней в группу пришел директор, за его спиной стояла няня Валя с чемоданчиком в руке. - Лиза Музыченко, идем со мной. - взял за руку, и мы пошли. Он бодро говорил, - Ты, главное, не бойся. Это хороший интернат, там музыке учат. Вырастешь, будешь на пианино играть, кусок хлеба всегда заработаешь. Профессия есть, а это главное, значит, в жизни не пропадешь. Культурным человеком станешь. Во дворе стоял автобус. В нем сидело несколько детей, но мне незнакомые. Одна девочка шмыгала носом, собиралась плакать (или уже отплакала свое). Её никто не утешал, никто не подходил, предоставив самой себе. Я села на переднее сидение. Няня Валя поставила мне в ноги чемоданчик, сунула в руки бумажный пакет, сказала: - Вот и все, Лиза, прощай. Увидимся ли когда - не знаю. Няню Валю вспоминай. Отошла от автобуса, встала рядом с директором и воспитателями. Вокруг них стояли дети из моей группы, мои друзья. Мы молча смотрели друг на друга... Я заглянула в пакет, в нем лежали печеные пирожки, источая умопомрачительный запах. Не утерпела, достала один и откусила. Автобус тронулся, все стали махать мне руками, что-то кричать. А я заревела в голос, прижавшись к холодному стеклу лбом. Я ревела и жевала пирожок, не чувствуя вкуса…». Лиза не выдержала и заплакала, четко представив, какой страх, горе от разлуки, одиночество переживала маленькая девочка, которую увозят в неизвестность. В комнату заглянула Арина. Увидев рыдающую мать, удивилась: - Мам, ты чего? Мам? - осторожно присела на край кровати. Лиза, как бы между прочим, запихнула тетрадь под подушку. Пожаловалась: - Голова сильно болит. - Ну, так таблетку выпей. - Пила. Не помогает. - А-а-а! - помолчала, не зная, как еще утешить, – Мам, я возьму денежку? С девчонками хочу посидеть в кафе. - не дожидаясь разрешения, открыла ящик стола, достала первую купюру, подумала и взяла еще одну. - Не многовато будет для одного вечера в кафе? - Мам, не мелочись! Может, ты мне еще со ста рублями предложишь в кафе идти? Приду поздно. У меня сегодня смена в ресторане. Надо же деньги отрабатывать и долги раздавать, которые родители оплатить не могут единственной дочери. - она гордо удалилась, плотно закрыв за собой дверь. «Интересно, зачем выходить работать в ресторан, если у матери в столе можно взять столько денег, сколько душа пожелает?» От напряжения вновь начинала болеть голова, но уже по-настоящему. Глядя на закрытую дверь, чувствовала себя маленькой девочкой, которую увозят из привычного спокойного мира в чужую взрослую жизнь, где идет борьба за выживание, где каждый сам за себя.