Исполнение желаний

Борис не раз видел, как жена листает старую записную книжку. Что она хотела в ней найти, какой ответ на свой вопрос? Украдкой от нее, когда ушла в душ, быстренько пролистал книжку - ничего нового не увидел. Записи делала еще Софья Николаевна. На многих адресах пометки: «уехал за гр.», «умер». Вот например: Анна Максимовна Музыченко. Кто такая? Живет в городе Арзамас. Однажды Борис спросил, какое отношение эта женщина имеет к их семье, Лиза изменилась в лице, и так заорала, что он остолбенел - его кроткая нежная Лизонька, оказывается, орать может? Вот тебе и девочка из интеллигентной семьи! Софья Николаевна тоже ничего вразумительного не сказала, отделавшись общими фразами. Андрей Викторович, театрально заламывая руки, поведал: «Это еще одна трагедия нашего семейства. Борис, если вы хотите сохранить добрые отношения с нашими женщинами, никогда не затрагивайте подобную тему»… Или вот, например: Нижегородский дом инвалидов. Только адрес, никаких имен. Боясь нарваться на неприятности в лице жены, сам позвонил туда, расспросил - элитный дом, куда не каждый смертный попадет. «Шоб я так жил, как те инвалиды», - как говорил сосед дядя Вася. Близких родственников у Гамусовых в городе не было. Да они и сами не очень старались поддерживать прежние связи, объясняя это тем, что встречать людей из прошлого - лишняя боль. После гибели сына, снохи и младшей внучки, Гамусовы закрылись в своем мире, никого в него не допуская. Впрочем, был друг семьи, который приходил к Гамусовым по выходным, и которого Борис видел всего несколько раз. Софья Николаевна шутила: «Наши друзья давно уже перешли в ранг просто знакомых. Может быть потому, что они остались в Москве, а мы переехали сюда». В семье у Бориса все было по-другому. В выходные собирались родственники, друзья, заглядывали соседи на огонек. Обедать садились за длинный стол в саду, вели неторопливую беседу, готовили новые блюда, меняя скатерти. Вечером над столом зажигались фонари, женщины кутались в шали, в траве светились желто-зеленые огни светлячков. В воздухе витали запахи, звуки, душевные романсы под гитару. Постепенно стихали песни, оставался тихий говор, шепот, вздох… Борис, учась в Москве на архитектурном, приезжал только на летние каникулы, скучал по этим вечерам, по душевному теплу, по черному небу с яркими желтыми звездами. Он знал, что никогда не останется в Москве, он не сможет там жить. Серега Перцев его уговаривал, убеждал, доказывал, что лучше последним в Москве, чем первым в Сочи - не убедил. Диплом получил и сразу же в домой поехал (билеты заранее купил, чтобы в последнюю минуту не передумать), а Перцев остался. Через год, правда, домой тоже прикатил, рассказывал, что платили копейки, на еду и общежитие едва хватало. - В гостях хорошо, а дома кайф. - сделал тот для себя вывод. Бориса под свое крыло взял отец. Он давно сына к себе заманивал, обещая через три года доверить группу, потом и целый отдел. У отца связи хорошие, с мэром города когда-то вместе в одном дворе жили, а теперь на рыбалку по выходным ездили. Ни разу Борис не пожалел, что послушался отца, тот его всему научил, что сам знал. При первой же возможности посылал на повышение квалификации, доверял престижные и интересные проекты. Через три года Борис руководил группой. Вот когда взял Перцева к себе, дав ему надежду, что худшие времена прошли. Сергей который год был без работы. А Борис медленно и верно поднимался по карьерной лестнице вверх. Когда исполнилось двадцать семь лет, стал задумываться о женитьбе. Понимал, что жена должна быть ему под стать. Однажды сказал Перцеву: «Я никогда не женюсь на деревенской простушке». И в этом он не лгал. Борис должен был гордиться своей женой, ее высоким происхождением, умением преподносить себя обществу. Для себя он отметил несколько пунктов, которым должна была соответствовать его будущая жена. Во-первых, конечно же, интеллигентная семья (это вне обсуждения), высшее образование, умница, красавица, тиха, покорна, услужлива, учтива с его родственниками… Ну и по мелочам…Ему же попадались либо стервы с завышенными запросами, либо «забитые судьбой». И вдруг на горизонте появилась Лиза. Она как никто соответствовала его требованиям. Две недели опьяняющего счастья, что могут видеться, гулять вечерами, взявшись за руки. Слушал откровения Лизы и удивлялся: как!? Как в нашем стервозном мире можно оставаться такой неискушенной и даже по-детски наивно-доверчивой? Как-то раз, проходя мимо парка, из которого звучала музыка, Лиза сказала, что никогда не ходила на открытую танцплощадку. Борис, воспользовавшись случаем, предложил пойти сейчас. Она вначале неуверенно отнекивалась, а потом все же согласилась. Подошли к танцплощадке, Лиза смотрела на танцующих без эмоций. Иногда только озиралась встревожено. – Что случилось? - спросил Борис. - А вдруг сейчас начнется драка? Мне бабушка рассказывала, что на открытых танцплощадках всегда драки бывают. А я драк не люблю. - Могу тебя успокоить - времена с драками давно прошли. И к тому же, я рядом с тобой, если что, смогу защитить. - он даже пожалел немного, что нет драки. Уж он бы показал Лизе, что перед ней настоящий защитник, сумеет постоять за свою девушку. Кулаком его не испугаешь! - Пойдем? - спросила Лиза, отворачиваясь равнодушно от танцующих. - Тебе не хочется? - удивился Борис, которому показалось странным, что молодая девушка не рвется танцевать. - Это не моё, - ответила просто, - У нас бывают вечера, я прихожу на них, но чувствую себя не совсем уверенно. Быстрый танец - он чужд мне. Мне больше нравится медленное, томное, где можно чувствовать руку партнера, где можно положить ему голову на плечо и доверившись, закрыть глаза. - Понятно, тебе нравится «медляк», - сделал вывод Борис. И как только он произнес эту фразу, зазвучала нежная задумчивая музыка. Борис стал напротив нее, шаркнул ногой, тряхнул чубом, - Девушка, разрешите вас пригласить? Лиза приглашение приняла, положила руку ему на плечо. Это было первый раз, когда они обнимались, делая вид, что поглощены танцем. Она была так близка к нему сейчас, что он не утерпел и поцеловал. Лиза танцевала с закрытыми глазами, подняв к нему лицо, тихо смеялась, вновь и вновь подставляя губы для поцелуя. Да, только теперь Борис осознал, что медленный танец намного лучше быстрого. В медленном столько нежности, столько любви… А утром он проснулся и понял, что любит по-настоящему, чего раньше никогда не было. Он удивился: разве так можно? Всегда думал, что любовь - сильное чувство, которое проверяется временем, а тут знакомы всего неделю, а его всего трясет, как в лихорадке, от нетерпения перед каждым свиданием. Минуты ожидания казались часами. Состояние взбудораженности не проходило, наоборот, становилось с каждым днем все сильнее. В выходной договорились, что поедут кататься на теплоходе. Он за два часа до назначенного времени на пристань пришел, так не терпелось увидеть Лизу. Ждал ее возле кассы, заранее купив билеты, высматривая ее из идущих женщин, каждый раз разочаровываясь, что ошибся. А Лиза подбежала к нему откуда-то с боку, куда не смотрел, закрыла ему ладонями глаза. Он взял ее ладони и поцеловал, губами чувствуя их сухость. Она счастливо засмеялась, глаза блестят искрами, на щеках легкий румянец. Именно в это мгновение понял, что не ошибся, он ее любит, она - женщина его жизни. Больше никого искать не надо и незачем. Он любовался ею, рассматривал с обожанием и глаз оторвать не мог. Она была невероятно красива сегодня, и одета со вкусом - в белом кружевном платье длиной по щиколотку, в такой же кружевной шляпке, предназначенной не для защиты от солнца, а просто для красоты. И легкие туфельки на небольшом каблучке. Весь образ Лизы был продуман до мелочей, ни одной детали лишней. Он невольно огляделся, выискивая среди праздной толпы, кто был бы равен Лизе, и не нашел. Борис обнял ее, давая понять всем – это его девушка! Любоваться –любуйтесь, но близко не подходите. Она, словно почувствовав что-то, взглянула вопросительно, молчаливо требуя от него каких-то слов и действий. После прогулки на теплоходе зашли в кафе, сели за дальний столик у окна. Ели горячие, брызгающие ароматным соком чебуреки, обжигая губы, дуя в «откус», остужая, запивая ледяным, в запотевших стаканах, сладким негазированным лимонадом. Борис предложил: пусть это кафе теперь будет их. Теперь, когда он позвонит и скажет: давай встретимся, она будет знать, куда приходить. Никто ничего не поймет, а они будут знать, о чем идет речь. Лиза рассмеялась: - Станем старенькими, будем рассказывать нашим детям: вот здесь мы встречались. - Нашим? - обрадовался, что она тоже, как и он, рассматривает свою дальнейшую жизнь вместе, – Или ты - своим, а я - своим? - А ты как хочешь? - вновь смотрела пытливо, подталкивая к откровенности. Он не осмелился рассказать о своих чувствах. Перевел разговор: - Ты бы сколько детей хотела иметь? - Двоих. Мальчика и девочку. - А если две девочки или два мальчика? - Нет, - покачала головой, - будет все так, как я сказала. Это был чудесный вечер. Со всех сторон играла музыка, воздух пах цветущими розами, хотелось объятий, прикосновений и поцелуев. Во дворе у Лизы кучка ребят, лет по шестнадцать, собрались за столом в тесный кружок, играли на гитаре, тихо задушевно пели что-то. Борис потянул Лизу за руку под разлапистый каштан, в его черноту. - Лиз, - шепнул ей куда-то в ухо, наконец осмелев, - можешь мне не верить, но я, кажется, влюбился. - и услышал, как она фыркнула, засмеялась тихо. - Боря, можешь мне не верить, но я, кажется, тоже влюбилась. Он ждал и боялся, что настанет день, когда она скажет, что пора уезжать в Москву. Не мог представить, что будет делать без Лизы, потому что дни без свиданий не имели смысла. И все же этот день настал, она сказала, что едет через три дня, уже билеты взяты. Ему хотелось сделать для нее что-нибудь приятное, значимое, о чем будет вспоминать в Москве. Она певица, музыкант, значит, ей должно быть интересно все, что связанно с музыкой. А у них в городе как раз последний спектакль гастролирующего Питерского театра. Для Бориса достать билеты не проблема, у него родственница в администрации работает, без ее подписи ни один театр в городе не гастролирует. Спектакль понравился - современная постановка о жизни семейной пары. Были веселые сцены и грустные моменты, над которыми стоило задуматься. После спектакля неторопливо шли по улице, обсуждая увиденное. Борис, вспоминая действия, заметил, что женщине не подобает вести себя так, как вела главная героиня. - Она кричала на своего мужа, тем самым унижая его. - Извини, но он тоже не молчал. Он так же отвечал ей ором. Получается, что ей это делать нельзя, а ему можно? - возразила, не соглашаясь, удивляясь его двойной морали. - Лиза, женщина в доме должна быть незаметна. А она рот открыла, как баба на рынке. Упрекать мужчину за его ошибки? Он же осознал их и остался с женой, хотя после подобного скандала я бы громко хлопнул за собой дверью. - Ты хочешь сказать, что она должна быть благодарной, что он остался с ней? А то, что она унижена, раздавлена, это нормально? То, что он не чувствует за собой никакой вины: я же покаялся, не совсем так, как жена хотела, но все же… А я считаю, что у мужа и жены должны быть равные права и моральные устои. Если ты требуешь от своего партнера верности и преданности, то будь любезен сам соответствовать своим запросам. - И все же, мужчине позволено больше, чем женщине. На мужчине держится материальная сторона брака. Он обеспечивает свою жену и детей, берет ответственность за них. Его слово в доме - закон. Попробовал бы я возразить своему отцу или при маме повысить на него голос! Нам с детства внушали: авторитет отца непоколебим. Если он сказал: это белое, даже если все видят, что черное, скажут белое. Это вовсе не значит, что мать мы уважаем меньше. Пока отец на работе – она ответственна, заботится о доме и благополучии семьи, и нами это принимается с уважением. Но она не сможет одна обеспечить материально своих детей, она зависима от заработка своего мужа. – Получается, что твоя мама живет с твоим отцом только из-за денег? Только потому, что, если останется одна, то не сможет прокормить своих детей? А если завтра твой папа заболеет и не сможет работать, то маме он станет не нужен? - У нас разговор зашел куда-то не туда, - начал раздражаться Борис. Он не любил, когда женщина оспаривает его мнение. - Я хочу сказать, что женщина без поддержки мужчины в этом мире пропадет. Она не сможет дать детям образование и обеспечение, и себя загубит, превратившись в загнанную, усталую, вымотанную бабку в сорок лет. Давай не будем далеко за примером ходить, кто у вас в доме главный добытчик? - смотрел на Лизу победно, вспоминая, как выглядит Софья Николаевна - так следить за собой можно только ради и благодаря мужчине. - Главный в доме у нас бабушка. Ее слово закон, и никто не смеет с ней спорить. - засмеялась Лиза, довольная тем, что сумела задеть Бориса и сбить с него спесь, - Весь дом держится только на ней. Не станет бабушки, и дед через неделю умрет от недоумения, не зная как жить и что делать в течение дня. Мужчина меньше приспособлен к жизненным испытаниям. В войну тысячи женщин оставались без мужей и с успехом воспитывали детей, давали им образование, вытягивая на своих плечах все невзгоды и при этом делая карьеру. - пояснила, увидев его недоуменный взгляд, - Ты сам говорил, что твоя бабушка начинала с посудомойщицы, а закончила поваром. Мужчина на такой подвиг не способен, он слаб, он только перед женой может, как павлин, свой хвост распушать, упиваться тем, что за деньги имеет над ней власть. Именно поэтому я хочу быть независимой от своего мужчины. Как моя бабушка. Она не зависит от дедушки материально, и потому свободна от всех его капризов. И может жестко поставить его на место, если тот начинает забываться. Однажды, она рассказала, как можно узнать, что из себя представляет мужчина: если на первое свидание он тебя ведет в театр, кино или выставку, то такой мужчина будет долго и нудно ухаживать, но так и не осмелится на главное. Если он ведет тебя в ресторан, то этим же вечером предложит продлить свидание у него дома. Я спросила, куда ее приглашал дедушка, и она ответила: «Твой дедушка меня пригласил в цирк, поэтому вся моя семейная жизнь - сплошное цирковое представление. Я была акробаткой, а твой дедушка клоуном». У Бориса рот открылся от изумления - так отзываться о собственном муже?! У него дома такого не было. Мать на отца молиться готова, чуть ли не тапочки в зубах ему носит. А здесь такое пренебрежение, неуважение, сарказм в сторону мужчины?! И Лиза это принимает спокойно, словно так и должно быть? - Если жена хотя бы раз назвала меня клоуном или посмела иронизировать на мой счет, я бы не задумываясь с ней развелся. - сказал тихо. Они стояли возле дома Лизы. Из арки тянуло холодом и было неуютно. Она зябко повела плечами и, глядя мимо него, четко произнесла: - Если бы мне любимый человек предложил полное материальное обеспечение, но я бы не смела ему слова поперек сказать, даже когда он не прав, я бы еще подумала: а стоит ли выходить за него замуж? Я бы ему сказала: либо взаимное уважение и равные права, либо разойдемся пока не поздно. - взглянула прямо, решительно, - Подумай над этим. Если тебя устраивают мои условия, то завтра встретимся на вокзале, приходи проводить. Не придешь - буду знать, что нас больше ничто не связывает. - повернулась и пошла в подъезд, а он остался, пытаясь все еще что-то мысленно ей доказать. Он опрометчиво решил, что гонористую девчонку надо наказать - пусть не думает, что с ним подобный тон пройдет. Тут главное вовремя показать свой характер – ты крутая, а я еще круче. Все продумал, представляя, как появится на перроне в последнюю минуту, как Лиза будет взволнованно высматривать его, и как потом обрадуется, когда он наконец–то придет. Одного он не учёл - работу. В последнюю минуту, когда уже в дверях был, Петр Петрович вызвал сына к себе и сказал, что пришел заказ, выполнение которого - престижно, в первую очередь для него. Вот так и получилось, что вместо того, чтобы бежать на вокзал, остался делать расчёты. В голове играл марш «Прощание Славянки». На другой вечер все же удалось сбежать с работы, пообещав отцу, что отработает в ближайший выходной. Дверь открыл Гамусов, надменно взглянул, сложил руки на груди: - Слушаю вас, молодой человек. - Андрей Викторович, не могли бы вы дать московский адрес Лизы? Или ее телефон? Я должен был проводить ее, но в последнюю минуту пришел срочный заказ… - он бормотал так неуверенно и все время сбиваясь, что разозлился на себя - получалось, что он оправдывается. Андрей Викторович замахал на него руками, поморщился: - Увольте меня от ваших объяснений! Молодой человек, если Лиза не дала вам своего адреса заранее, значит, сочла, что так будет лучше и для нее, и для вас. Я не хочу вмешиваться в ваши отношения, но скажу то, что думаю, - Гамусов мстительно усмехнулся и преобразился - перед Борисом стоял не старый подкаблучник, а человек, знающий цену каждому, живущему рядом с ним, - Не знаю, что там между вами произошло, но мы Лизочке хотели бы подыскать другую партию. Вы для нее слишком примитивны. Борис едва сдержался, что бы не заорать на деда: да кто бы говорил про примитив? Да если бы ты только знал, как тебя жена называет, клоун! Осталась надежда, что Софья Николаевна будет посговорчивей. Она к нему более благосклонна. Подкараулил ее возле подъезда, когда та возвращалась из булочной. Натянул на лицо очаровательную улыбку, подхватил сумку: - Софья Николаевна, разрешите вам помочь? - Боренька, не делайте вид, что встретили меня случайно, - не удивилась его внезапному появлению. - Если я вам так неприятен, дайте телефон Лизы, и я исчезну. - Боренька, но вам же все объяснил мой муж, зачем повторяться? - Чем я вам не нравлюсь? - решил действовать прямо, не понимая, чем не устраивает. Когда чинил часы, бабка была к нему снисходительней. - Хотите по-честному? - усмехнулась скептически, - Ну хорошо, давайте присядем. - прошла к столу, поставила на него сумки, прежде чем сесть на скамейку, смахнула с нее несуществующую грязь, - Боренька, вы очень разные с Лизой. В вас заложена безрассудная упёртость, вы идете, расталкивая всех локтями. Не считаетесь с мнением других и не хотите знать, как им рядом с вами. Лиза другая. Да, в ней тоже большой потенциал, и она со временем научится давать отпор, но сейчас Лиза нежный цветок, который может сломаться от неосторожного прикосновения. Находясь рядом с вами, она будет вынуждена либо подчиниться, либо стать, извините меня за грубость, стервой. - взглянула на него с нежностью, - Боренька, если вы не хотите сломать жизнь девочке, оставьте ее в покое. Поверьте, из вашего союза ничего хорошего не получится. - А если мы любим друг друга? - Ну какая любовь после двух встреч? - засмеялась снисходительно, - Не смешите меня. Просто увидели симпатичную девочку, не похожую на тех, кто вас окружает, вот и навыдумали какую-то любовь. Вы взрослый человек, не глупый, я в этом убедилась, вы сами не верите в чепуху про любовь. Вами движет простой расчет на выгодную партию. - он взглянул на нее изумленно. Она засмеялась, - Что, не ожидали такое услышать? Но ведь это правда. Или нет? Не знал, что ответить, понимая, что любые оправдания будут звучать как ложь. Помолчал, собираясь с мыслями. Софья Николаевна подытожила: - Давайте с вами договоримся: если у вас чувства настоящие, то вы найдете способ, чтобы разыскать Лизу, я не собираюсь вам в этом помогать, но и мешать не буду. И знайте, если ко мне придет Лиза, я ей скажу о вас свое мнение без прикрас, - похлопала по его руке, улыбнулась, - А теперь донесите сумку до квартиры и на этом распрощаемся. И что оставалось Борису? Только одно - принять условие, чтобы доказать серьезность своих чувств. Дома, когда узнали, что старший сын увлечен какой-то девушкой, проявили активное желание познакомиться с ней. Но Борис разочаровал, сказав, что Лиза уехала. Мать насторожилась, спросила между прочим: - Это что, курортный роман? Борис, ты знаешь, как я к этому отношусь… - Не волнуйся. Она наша, местная. Просто учится в Москве. В консерватории, по классу вокала, - добавил гордо, наслаждаясь произведенным эффектом. Буся, сидевшая в своем любимом кресле-качалке, перестала вязать очередную кофточку и взглянула на него поверх очков. Мать продолжила допрос: - Надеюсь, она из приличной семьи? - Из самой приличной, какую ты можешь знать. Бывшие дворяне. Буся демонстративно восхищенно ахнула: - Боренька, ты знаешь, что заветная мечта твоей прабабушки была выйти замуж за настоящего дворянина? Но в семнадцатом году их всех постреляли. Интересно, откуда они сейчас появились? - Из Москвы. Насчет дедушки есть некоторые сомнения, но бабушка точно из аристократов. «Жизнь в интернате имела свои плюсы и минусы. Интернат – это замкнутое пространство, здесь твой дом и школа одновременно. При интернате имелся большой фруктовый сад, но гулять здесь можно только под присмотром воспитательницы. Личного времени на безделье нет, все расписано по минутам. Утром всеми идем на завтрак в столовую и сразу же в школу, которая находится в другом крыле здания, надо только перейти через корпус первого этажа. Потом обед, один час отдыха и вновь занятия до ужина. Один час отдыха и опять занятия до девяти часов вечера. И наконец-то сон. Меня долго не могли определить, в какую группу направить - на фортепиано или скрипку. Одна из учительниц взволнованно убеждала: - У нее рука сама легла, как будто она родилась со скрипкой в руке. А слух какой, второй раз повторять не надо, на лету запоминает. И все же определили на фортепиано. Но я любила петь. У хормейстера ходила в тайных любимчиках. Хорошо шло сольфеджио, редко-редко когда четверка, а так только пятерки. Диктанты давались легко, без стрессов. А вот в общей школе дела были куда хуже. По гуманитарным наукам еще как-то выкручивалась, благодаря своей памяти, с точными науками – беда. Я очень любила читать, знала много из дополнительной литературы, поэтому и сочинения писала на одном дыхании. Девчонки, у которых с письмом проблемы, делали мне заказ на сочинения за оплату. Обычно я брала плату праздничным обедом или котлетами, или конфетами, фруктами - в зависимости от сложности сочинения. Обид никаких не было - не хочешь платить, пиши сама. Я, например, домашку по алгебре выкупала за тарелку второго, контрольную за субботний десерт. Не интересно мне было делать химико-физические опыты и высчитывать угол отклонения по геометрии. Теоремы забывала сразу же, как только сдавала зачет. Впрочем, учителей не очень волновали мои НЕ успехи в общеобразовательной школе, главное, чтобы по музыке все было на отлично. - Музыченко, почему домашнее задание не выполнила? - Я занималась сольфеджио, у нас сегодня диктант. - А-а! Понятно, тогда ладно. Но завтра чтобы доделала, то, что не сделала. Интернатские дети негласно делились на группы - «домашние» и «детдомовские». У домашних больше привилегий, они на выходные уезжали домой. Некоторые ездили каждый день, их возили на машинах, хотя имели койко-место, как все учащиеся. Между группами шла негласная война. Детдомовские никогда не помогут домашним, не подскажут на уроке, не заступятся в драке. Домашние никогда не допустят в свой круг детдомовцев, никогда не отдадут лишний пирожок, лучше выбросят. Был такой случай: в обед нам дали морковное печенье. Детдомовские кто сразу съел, кто припрятал до ужина. А домашние поморщились: «Морковные, фу, гадость какая». А потом техничка орала на весь коридор, демонстрируя учителям мусорное ведро с горкой печенья. Домашние называли нас «инкубаторскими». Но разве мы виноваты, что интернат закупил одинаковое пальто и ботинки? Я ненавидела это пальто в красную клетку, эти ботинки на толстой подошве, такие тяжелые, что ногу не поднять. Кто бы из учителей купил подобное уродство своим детям? Взрослые детдомовки учили малышню «жизни» - гоняли за хлебом в столовую среди ночи. Мы на них за это не обижались. В первый же день мне объяснили, что таков порядок, и когда я подрасту, буду так же гонять новеньких за хлебом и компотом. Домашние побаивались детдомовских, старались не обострять с ними отношения, поэтому не отказывались, если те приказывали принести с «воли» сигареты. У них и в мыслях не было доложить об этом воспитателю, знали, что за одного обиженного детдомовца на защиту поднимутся в бой пол-интерната. Курить девчонки начинали рано, с 13 лет. Но были и «скороспелки», те уже в 9 лет дымили в туалете по ночам. Я как-то раз попробовала покурить - не понравилось, но ночью тоже с девчонками ходила, чтоб на стрёме постоять. Отказ мог вызвать негативное отношение. Точно так же, в караул выходили по субботам, когда девчонки сбегали через туалетное окно на танцы. Несведущий никогда бы не догадался, что забитое на толстые гвозди окно легко открывалось - надо было просто их осторожно вынуть. Караульный должен был вначале выпустить, а потом запустить назад гуляк, вставив гвозди на свое место. Если кто из учителей, воспитателей или дежурных тебя застанут на месте преступления, всю ответственность берёшь на себя, не выдавая подруг. Как-то раз воспитательница увидела, как одна из учениц вылезает из окна, доложила завучу, та директору. Небольшой группкой засели в засаде. В двенадцать ночи к окну пробралась караульная. Ничего не подозревая, открыла окно. Все девчонки, вернувшиеся с танцев и свиданий, попались в руки директора. Как их наказали не помню, но караульную избили так, что она попала в больницу. Больше в интернат она не вернулась. Мальчишки в наши, девичьи, дела не лезли. У них свои разборки и порядки. А с нами только учебно-деловые отношения. Ну, выслушают новости с девичьей половины, отпустят пару-тройку шуточек и на этом всё… Сразу после отбоя, когда стихали шаги дежурных воспитателей, мы предавались мечтам. Даже к самым бредовым каждый должен относиться с уважением. Попробуй, посмейся или усомнись - сразу в лоб получишь. Малышня, конечно же, добрую мамочку вспоминают, рассказывают, как она их ищет по всей стране и с горя подушку слезами заливает. Кто постарше - думает о будущем, куда идти после девятого класса. Есть два выхода: поступить в музучилище, или перейти в другой интернат и окончить обычную школу. А потом вольному - воля, сводный человек. Но именно свобода и пугала больше всего. Мы не знали, что делать с этой свободой, привыкнув с детства, что нам дают четкие указания, которые мы обязаны выполнять. Для меня выбор будущего сужался до мизера - заниматься музыкой и только! Но ка кой? У меня хорошо идет фортепиано, но петь я люблю больше. Вокалом готова заниматься и днем и ночью. Хоровик меня особо выделяла. Обычно солируют через три года, я же начала через год. Конечно, это вызвало зависть и не дружеские подколочки от остальных хористов, но я старательно избегала конфликтов (до сих пор не могу понять, как мне это удавалось). Детдомовские дети взрослеют намного быстрее домашних. Именно поэтому я в 12 лет рассуждала, как будто завтра у меня выпускной. Вопрос: что делать и как жить не оставлял в покое. Найти свою мать? Ну найду я ее, и что дальше? Можно подумать, она от счастья до небес подпрыгнет, что дочь приобрела. Если уж за одиннадцать лет не соизволила появиться, то не думаю, что ждет со мной встречи. Был у нас один случай: девчонка каким-то образом узнала адрес родной маменьки и сбежала к ней. Конечно же кинулись искать девочку у матери. Та, как узнала в чем дело, сразу завопила: у меня новая семья, муж ничего о прошлом не знает, не погубите, найдите гадёныша (она так и сказала). Вечером на пороге появилась девчонка. Её подхватили под белы рученьки и посадили в карцер. Провели беседу: не надо мамочку волновать, у неё сыночек растет, и ты в ее планы не входишь. Девчонка вышла из карцера тихая-тихая. Молчаливая. Только однажды сказала: «Я эту суку ненавижу». Мысль о том, что мать может предать одного ребенка ради другого, казалась чудовищной. Мы втайне завидовали Иннке – у нее родители сгорели по пьяне. Но пусть лучше родители-алкаши, чем мать-предательница. Или вот, например, подруга моя Люся. Мать умерла от болезни, отец геолог. Работа у него такая, не может он дочь одну дома бросать, поэтому сдал в детдом. Ну и что? Он приезжает регулярно, водит Люську в цирк, кино и кафе. Про отцов говорили меньше, в основном мальчишки. И у всех отец как один, выполняет долг перед Родиной или уже погиб, защищая страну от врагов… До 12 лет я тихо и мирно предавалась грустным размышлениям о будущем, как однажды произошло нечто! Еще утром я проснулась с мыслью о том, что неплохо было бы, чтобы мои желания исполнялись. Не все, конечно (нечего борзеть и на халяву рассчитывать, иногда и самой постараться надо), а самые главные, заветные. Поделилась своими мыслями с девчонками, и они принялись с жаром обсуждать. - Я бы сто кило конфет заказала! - сказала Ленка. Ей всего семь лет, и она еще говорит разные глупости. Мы только усмехнулись. - А я хочу иметь свою квартиру, - сказала Тома. Ей 13 лет, на следующий год будет поступать в училище, и мечта ее понятна. Она круглая сирота, у неё льготы, и квартиру (или комнату), получит от государства не раньше 18 лет. - А я в Москву хочу, - сказала Люся, - Когда мама была жива, мы ездили с ней в Москву, гуляли по Арбату. А еще море хочу посмотреть. Мы с ней собирались поехать, а она летом заболела. Врачи сказали, что ей солнце опасно. А она все равно зимой умерла. - помолчала, задумчиво выпятив губы, потом сказала, - Лизка, твоя очередь, говори. - Я еще не думала. Наверное, заветное желание - это иметь семью. Не обязательно мать с отцом, а просто родных людей. - и тут на меня что-то нашло, я встала и торжественно, как клятву дала, сказала, - Хочу, чтобы меня нашли родные люди! Это самое моё большое желание! Девчонки от моей выходки рты пооткрывали, рассматривали молча, словно впервые видели. Потом как заржут! Честное слово, я от них такой подлости не ожидала. Подскочила к тому, кто ближе сидел, замахнулась для удара, а Люська как заорет: - Лизка, мы не над мечтой смеёмся, честное слово. Просто ты так торжественно это сказала, словно заклятье какое-то произнесла. Лизка, над тобой никто не смеялся. - она торопилась оправдаться, чтобы дело не дошло до драки. Девчонки притихли, а Ленка решила разрядить обстановку: - А я бы тоже хотела найти бабку-деда. Пусть старенькие, я бы за ними ухаживала. - она тихо заплакала. Люся ее обняла, попыталась утешить: - Может, и тебя кто-нибудь удочерит. - Не ври ей, больших не удочеряют. - я все еще была напряжена, – Я бы только одно у матери спросила: зачем ты меня рожала, если сдала сюда? Томка как-то странно меня оглядела, усмехнулась. В глазах сомнение, словно не могла решиться на что-то важное. После этого разошлись каждый по своим делам. День как день - школа, музыка, уроки, музыка, уроки, музыка… И, наконец, отбой. Я уже засыпала, когда меня растолкала Тома. Сделала знак «молчи», махнула рукой - иди за мной. Когда мы ложились спать, ее не было в комнате. Как старшекласснице, ей разрешалось ложиться спать позже из-за больших учебных нагрузок. Я послушно поднялась, думая, что она зовет за собой в курилку, потому не одела халат, а как была в спальной рубашке, так и пошла. Но к моему удивлению, мы прошли мимо туалета и спустились на первый этаж. - Куда мы идем? - спросила я, наконец осмелев. - Молчи! - она все время оглядывалась, к чему-то прислушивалась. Наконец, остановилась, зашептала, – С тебя два выходных обеда. Отдашь Ольке Косых из девятого класса. Знаешь ее? - Конечно, - удивилась я. Кто ж Ольку Косых не знает, она ж первый авторитет на девчачьей половине. Даже мальчишки прислушиваются к ее мнению. Она виолончелистка, и одно это говорит о многом. У нее руки и плечи, как у хорошего борца. - За что это я должна ей обеды? - спросила с вызовом, думая, что это очередной неоправданный наезд с ее стороны. - Хотела с матерью встретиться, вот и встретишься. - зловеще пошипела Томка. Огляделась по сторонам, приложила ухо к двери и тихонечко поцарапалась. На меня словно столбняк напал - это шутка? Как я увижусь с матерью? Почему каждый нормальный человек пытается узнать, какого он рода-племени? Почему старается составить генеалогическое древо, гордясь (или стыдясь) своими предками? Мое прошлое - одна сплошная тайна, которую я старалась разгадать лет 6. И вот сейчас я все узнаю… Дверь приоткрылась, Тома впихнула меня в комнату. Шторы плотно закрыты. За столом сидела Косых, а перед ней лежала папка. Она навела на меня фонарик, сказала приказным тоном: - У тебя десять минут. Время пошло! – и осветила папку. Ещё не зная, что надо делать, шагнула к столу, открыла обложку и сразу же выхватила взглядом: «Мать - Виталина Павловна Музыченко. Отец - прочерк…» Было плохо видно, свет фонарика еле светил, а мне еще приходилось напрягать память, чтобы больше запомнить. «Место рождения: Нижегородская обл. г. Арзамас». Судорожно листала, ища важное. «Сдана в детский дом в возрасте 1,5 лет». Какие-то справки, адреса детских домов, в которых я находилась, прививки… Олька захлопнула папку: - Все, время вышло. - Подожди! - вцепилась в папку. Но Тома больно ударила в бок, приказала: - Не борзей! Олька завязала тесёмки папки, поставила на полку в шкаф, закрыла стеклянные дверцы, ключ бросила в стол. Не глядя на меня, сказала: - Малая, пойдешь первой. Если встретишься с воспиталкой - свистни. - Я не умею свистеть. - Тогда споешь «Во поле берёзка стояла», - хихикнула Тома. Вытолкнула меня в коридор. Я побрела по нему, все ещё находясь под впечатлением. Мысленно повторяла про себя, что успела прочитать. От страха, что могу быть застигнута на месте преступления, сердце чуть из груди не выскакивало: как объяснить, что я делаю в административной части, когда спальни, детские и ученические комнаты находятся выше этажами? И не успела я придумать оправдание, как нос к носу столкнулась с воспитательницей. Она несла чашки, прижимая их к груди, и, увидев меня, от неожиданности вздрогнув, чуть было не уронила их. Несколько секунд изумленно хлопала глазами, и наконец пришла в себя. - Музыченко, ты что здесь делаешь среди ночи?! Я, напуганная встречей не меньше нее, вспомнив наставления Косых, вдруг, неожиданно для самой себя, громко запела: - Во поле березка стояла ! Во поле кудрявая стояла! - Музыченко, ты чего? - голос ее задрожал, словно я ее чем-то обидела. Я же, понимая нелепость происходящего, к своему ужасу запела еще громче: - Люли-люли, стояла! За моей спиной раздался топот. Воспитательница взвизгнула и попятилась назад, не отрывая взгляда от угла: - Кто там?! - она вытянула шею, всматриваясь в темноту, - Музыченко, кто там есть? Что вы здесь делаете? На ее крик из столовой выбежала еще одна воспитательница, следом техничка. Они окружили меня, вцепились, трясли, каждая дергала к себе: - Что ты здесь делаешь? Кто с тобой был? - Я одна была. Я в туалет ходила. - Какой туалет? Ты что, не знаешь, где у вас туалет? Мы сейчас тебя к директору отправим. Не к директору, а в другой интернат! - одна из воспитательниц вцепилась мне в плечо, - Пошли в карцер! Завтра с тобой разберемся. Карцер не был настоящим карцером, обыкновенная комната, которая закрывалась на ключ, с маленьким окошком под самым потолком. Из этой комнаты можно было выйти только с разрешения директора. Я сразу же легла в постель, укрывшись с головой тонким, байковым одеялом. Поджала ноги, они так замерзли, что их ломило. Сжала кулаки, подышала на них. Я так замерзла в коридоре, где гуляли сквозняки! В комнате было не теплее. Кажется, форточка была неплотно закрыта, и с нее дуло прямо в сторону кровати… Что потом было, знаю по рассказам других. Утром пришла воспитательница и попыталась меня разбудить. Вначале она думала, что я притворяюсь, но когда было сдернуто одеяло, вылит стакан воды на лицо, а я не пошевелилась, и только мерно дышала, она поняла: здесь что-то не то. Побежала за врачом. Та осмотрела меня, послушала-пощупала, заглянула под веко и сделала вывод: - Она спит. У нее глубокий сон, похожий на летаргический. Такой сон может быть после сильного стресса. Что вы вчера с ней сделали? Доложили директору, тот вызвал к себе воспитателей и техничку. Те стали оправдываться, что в моем стрессе не виноваты. Это я со странностью – гуляю по ночам в спальной рубахе и во всю глотку распеваю про березу. Но директор им не поверил, и пригрозил, что, если в ближайшее время я не проснусь, они будут уволены с соответствующей записью в трудовой книжке. Я проспала сутки без движений. Потом перевернулась на другой бок и продолжила спать дальше. В конце вторых суток врач сказала, что не собирается брать на себя чужие грехи и вызвала «скорую помощь». Меня перевезли в городскую больницу. Собрался врачебный консилиум. Никто ничего не знал. Решили посмотреть, что будет дальше, запретив медперсоналу обсуждать этот случай за стенами больницы. Но, видимо, кто-то проговорился, и вскоре журналисты заняли приемное отделение. Газеты вопили о том, что бедная девочка-сиротка впала в летаргический сон из-за того, что ее сурово наказали. Со страниц газет кричали заголовки: «Спасите детей!», «Что делают с нашими детьми в закрытых школах?». Интернатом заинтересовались органы, начались проверки… Ничего из этого не зная, я спокойно спала под капельницами, время от времени переворачиваясь с одного бока на другой. Я слышала голоса, запоминала их, и очень скоро стала отличать, кому какой голос принадлежит. Чаще всего приходил врач-мужчина, весело заигрывая с медсестрой, между делом спрашивая: «Как наша Спящая Красавица поживает? Если к концу недели не проснется, будем отправлять в Москву»… Однажды я услышала разговор двух медсестер: - Девочка все спит? Наверное, на всю жизнь выспалась. Хорошенькая, а почему-то никто не удочерил. Даже странно. - Воспитательница говорила, ее восемь раз хотели удочерить, но нельзя, потому что она не отказная. Мать заявление для отказа не написала, когда в детдом сдавала. - Может, забрать хотела, потому и не отказалась? - А сдала зачем? - Мало ли какие обстоятельства были. И тут я открыла глаза, оглядела их хмуро, и сказала хрипло: - Огурец соленый дай, есть хочу. Медсестры смотрели на меня, и на их лицах недоумение сменилось удивлением, удивление – страхом, а страх – ужасом. Они разом заорали и бросились вон из палаты. Через минуту возле меня стояло пол больницы. – Лиза, девочка, что ты хотела? - спросил один из врачей знакомым голосом. – Хочу соленый огурец, - повторила я своё требование. - Дайте ей соленый огурец, - приказал врач. Пока бегали в столовую за огурцом, он меня осмотрел: температура ниже нормы (ну это понятно), пульс замедленный, а так всё хорошо... Принесли огурец. Я его съела под пристальным взглядом собравшихся, улыбнулась сыто… и опять уснула. Проспала еще сутки. Сразу после больницы мне дали путевку к морю. Я как узнала об этом, сразу о Люське подумала: вот как в жизни получается – она мечтала, а к морю еду я. В сопровождающие мне дали пионервожатую Валю. Ей самой было лет двадцать, и она была рада проветриться за казенный счет. Ехали мы поездом. Для меня это настоящее большое путешествие. Валя познакомилась с парнем, и он ее пригласил в вагон-ресторан, а она взяла меня. Официантка принесла заказ, который меня разочаровал - как в простой столовой. И котлеты у них были не вкусные, и картошка холодная. Валя с парнем пили вино, а мне взяли лимонад. И вот сижу я, и от нечего делать рассматриваю, кто сидит за соседними столиками. Напротив нас семейка - папа с мамой и дочка маленькая, в желтом платье в крупный черный горох. Мать я не видела, она ко мне спиной сидела, а папашку хорошо рассмотрела - высокий, худой, в очках. Руки у него красивые, пальцы длинные. Я музыканта из любой толпы узнаю по рукам, потому–то сразу поняла - наш человек! А когда он машинально пальцами по столу «пробежался», ожидая заказ, окончательно убедилась в правильности своей интуиции - кисть и пальцы легли как полагается - «горбиком». Девчонка крутится-вертится, пищит, что-то требует. Меня даже зло взяло: «Вот маленькая дрянь! Нет, чтобы родителям благодарной быть, она еще что-то требует! Её бы к нам в интернат, её бы быстро научили родителей слушаться». - Папа, шоколадку хочу. Ну, папа! - Виточка, тебе нельзя шоколад. У тебя от него аллергия. - втолковывала мама, а Виточка ее не слушает и свое требует. - На яблочко. Виточка яблоко схватила, да как запустит им через весь ресторан. Вот тебе и Виточка! Меня это рассмешило, и я не удержалась, расхохоталась. Женщина возмущенно обернулась на меня, папашка хмуро глянул, видно не понравилось, что я позор их дочери видела. Ему бы дочь наказать, а он встал, яблоко поднял и спокойненько на место сел. Все время, пока отдыхала, вспоминала эту семью и завистью исходила – почему у таких девчонок есть родители, почему их балуют, не наказывают, не ругают, любят? Другим детям, которым действительно любовь нужна, ничего не достается. Какая-то Виточка только родилась, она еще ничего хорошего и полезного не сделала, а у нее уже есть все! А другим, хоть лоб расшиби, хоть как старайся, трудись, ничего не получается… В интернате меня встретили как героиню. Люська сразу поведала новости, какие случились в мое отсутствие: - На нас теперь никто не орет, разговаривают культурно, чуть ли не на «вы». Боятся –вдруг сонливость окажется заразной. Карцер закрыли, даже мебель вынесли. Теперь наказание заменили, - Люся подняла взгляд к потолку, сделала рожицу и пропищала, - воспитательным процессом. Тома сказала, отведя в сторону: - За то, что нас не сдала - отдельное спасибо. Олька обеды тебе прощает. - Тома, ты мне вот что скажи: как же я адрес мамы узнаю, если он не написан был, только как зовут и фамилия? - Балда! А справочная на что? Приедешь в Арзамас и в справочной узнаешь. - А где я деньги возьму, чтобы в Арзамас съездить? - Заработаешь. В официантки пойдешь, они знаешь по сколько чаевых получают! Жизнь научит вертеться. К прежним вопросам прибавились новые: кто мой отец? Ведь был кто-то, кто участвовал в моём зачатии. И опять получалось, что только мама знает ответ.