All We Know of Heaven, All We Need of Hell

День 138, запись 4 Всю свою жизнь я никогда не думал о любви, и это удивительно! Как будто вижу свет в конце туннеля

…

Это не побег. Это не эгоизм. Это не спасение себя. Ему просто хочется. К морю. И этот внезапный порыв, который пришёл в его мысли с ощущаемым морским солёным ветром, вымел из головы все начинающие тяжело оседать на его плечах слова от жены главы семьи. Она ему дорога, но сейчас для него ничего не значит, потому что грудь сдавливает от накатившего желания, которое толкает вперёд с такой силой, что он и не смеет сопротивляться. Снаружи спокойный и невозмутимый, в глубине души он еле сдерживает себя, чтобы не разнести педаль газа — то, как ему нужно отказаться на берегу скорее. Он не знает, что его тянет, но поддаётся влечению, потому что это впервые так всколыхнуло его от медленного, но верного захоронения себя в буднях. Нет, они не похожи друг на друга, но в рефлексии на ночь он каждый раз ощущает тяжесть на висках и, возможно, где-то там в сердце. Как будто есть что-то ещё, что его зовёт. Настолько сильно, что он на середине пламенной речи в гневе и разочаровании к себе впервые не слушает, молча принимая всё, а разворачивается с хлопком входной массивной двери, не разбирая доносящиеся слова вслед. Он чувствует участившийся его бег, чувствует, как сбивается и пропускает удары, как работает через раз: настолько он захвачен. И не знает, почему. Ему нравится это ощущение, впервые нравится. Не задумывается, может это болезнь — несётся с открытыми окнами. Ветер шумит в салоне, ели — справа и слева. Асфальт с обновлёнными белыми разметками блестит от прошедшего дождя; отдаёт в воздух головокружение свежестью. Звука колёс не разбирает, но вокруг тишина для него. Впервые ему спокойно, когда вокруг всё — нет. Лес ворчит и машет кистями, а грузные серые тучи набирают обороты, как перед грозой. Но её не будет, совсем нет, он знает. Он не Джимин — так и не может по просьбе называть Кари в самых глубоких мыслях, — но уверен в своих мыслях на предположении. Ведь ливень сегодня закончился быстро. Он сворачивает резко, круто повернув обратно на лесную земляную дорогу. Обычно пустующая трасса сейчас с одновременно тремя машинами, гордая собой, посылает ему взбешённостью водителей взвизгнутые сигналы, что заставляют его лишь усмехнуться, прикрывая глаза в наслаждении. Скорость — его любовь. Желание получить неощущаемое бестелесное — подруга в ночи. Его разрывает на части от бешеного подъёма ощущений, нетерпения и желания вдохнуть солёный воздух, так будто это последнее, что нужно в этой жизни. Не сбавляя скорости, не храня в голове боязни, он одной рукой на руле, второй расстёгивает верхние душащие пуговицы рубашки до самой груди. Он не горит, но хочет скинуть и пиджак, потом всё-таки решает повременить. Дорога становится менее объезженный, более проходимой только для ног, не для колёс. По спущенному стеклу бьют еле достающие ветки, но ему плевать, господь и небо, как ему плевать! В голове лишь душит мысль, что нужно быстрее оказаться в месте, которое рисуется острыми камнями с белой пеной перед его глазами. Где на него заходит вода, норовя обнять как родной песок. Норовя оставить с собой навсегда. Постепенно зелёный лес переходит в синий, а он выбирается к землистому берегу. Не останавливая машину, которая уже не такой быстрый ягуар, не жалея её по песку, он едет, и понимает, это не то. Всё не то. А то, за чем он гнался половину часа, выцвело, исчезло бесследно, оставляя после себя далёкое ощущение угасающей радости. Он словно очнулся ото сна, оглядывается по сторонам в неверии. Находит вещи, которые притупились под натиском, гнавшем его дальше и дальше от дома, но теперь вернулись на законное место, напоминая: они здесь, они существуют, и он связан с ними. И никуда никогда не уйдёт. Не сбежит. Он на месте, но нет ничего. Больше ничего, кроме пустоты. Неверяще, он словно оглушённый и связанный, вываливается в ощущениях из машины на подкашивающихся ногах, утопая в песке. Который, почему-то, сухой. И холодный. Стоя спиной к стихии, что его не звала, он смотрит обратно, через лес, через дорогу, через улицы и дома, подходя по карте его мыслей к своему. И утихает под нестихаемый рёв воды. Вокруг холодная синева и серость, но она совсем не давит. Находя в них успокоение, он глубоко вдыхает полной грудью. Один среди этого огромного пространства, но не ощущает себя в одиночестве, как несколько часов назад в свете неона среди таких же ищущих себя и остановившимся на танцполе клуба. Скорее огромный родительский дом встретит его объятиями могильного холода, чем пробирающий до костей такой же с моря. Он не знает, сколько стоит так, не смея повернуться к утопающему горизонту в волнах. «Горизонт утопает, горизонт утопает, волны разбиваются, камни растворяются», произносит он в тишине его мыслей. «Не будет двадцати семи, осталось-то всего восемь лет», остаётся неозвученным, когда он в очередной раз вспоминает картинки будущего из чужих мыслей. Смотрит заворожённо на свою горящую спортивную машину через пальцы, лёжа где-то недалеко и плавясь то ли от жара, то ли от развороченной головы. Видения Кари никогда не обманывают. Но сейчас ему спокойно. С улыбкой, он разворачивается к вспорхнувшим с камней чайкам и следит за их криками и тревогой. Которые передаются и ему, когда он оглядывается по сторонам. Как он мог быть так глух и слеп? Вспоминая, что никогда и никому не спешил помогать, даже не допускал и такой мысли, он срывается на берег, вперёд, не обращая внимания на песок в ботинках. Там человек. И снова это чувство, которое сейчас для него ни о чём, которому он больше не доверяет, не ведётся. А лишь оставляет без внимания, и его зовущие сигналы слабо гаснут, помещённые за грань сознания. Больше похоже на то, что его внутреннее ощущение времени и пространства пошло по искажению, потому что он не может понять, почему бежит, но не приближается. Его это лишь раззадоривает и злит, он прибавляет скорости, сбрасывая мешающийся пиджак и обжигаясь ветром. Но когда неведомая давно усталость накрывает его слишком быстро, он находит себя склонившимся над чужим лицом и ищущим руки. Пульс, пульс есть. Он спокойно выдыхает, и словно что-то, тяготившее его всю жизнь, отпускает так просто, что и не замечает, будучи занятым тем, как стягивает с чьего-то лица большой капюшон. Это парень, совсем мальчишка ещё. В ушах наушники, которые он не сразу замечает, потом до него доносится шум, но не с моря, а от белых проводов, которые в недоумении выдёргивает. Недоумение. Недоумение овладевает им всем, но ему не кажется, что делает что-то странное. Из наушников орёт что-то тяжёлое и с хрипами, заполняя пространство вокруг вмиг лишь собой, стирая при этом саму природу. Переводя взгляд с предмета в руках на человека, он смотрит, как слишком резко мальчишка открывает глаза. На него не глядит, а только в небо. Или просто вверх? Он не уверен… Эта инсталляция в полной недвижимости затягивается, и он решает после рассмотрения даже переплетения нитей на серой толстовке разрушить всё. — Вы в порядке? Ответа нет, как и видимости жизни со стороны. Только медленное дыхание подтверждает, что перед ним не мертвец. — Молодой человек, с вами всё в порядке? — повторяет он снова и не надеется получить ответ. Чувствуя себя неимоверным дураком, он остаётся так и сидеть, склонившись над мальчишкой, пока тот устремлён немигающими глазами в небо. «Странно, — задумывается он. — Очень странно. Кто такой? Не видел раньше его здесь…» И вздрагивает, когда в его руках резко начинает играть другая песня, оживляя собой даже воздух вокруг них. Спокойные акустические мотивы гитары и женский голос с надрывом, всё это так не похоже на то, что у мальчишки звучало раньше. Он не знает исполнителей, но с трудом разбирает зачем-то печальные слова на родном языке. — Наверное?.. Да? Слышит глухое и такое бесцветное, и почему-то этот голос, который ещё не разложил на составляющие, не понял, — этот голос застревает в голове, бьётся о стены разума. Проигрывается снова и снова, и это уже не про музыку из наушников. Он в упор продолжает смотреть на лицо, которое слегка закрыто падающей чёлкой и опять капюшоном, размышляя, что ему делать с этим. Торчком. К такому умозаключению он приходит. Потому что нормальные люди не лежат на холодном песке в одной толстовке, слушая музыку. Ну, он так думает. А что ещё? Вспоминает всех подростков из школы, из соседнего городка, размышляя, к какой «группе» тот относится. Запомнившаяся легко база данных, которую они просматривали с парнями из охраны и охотниками, всё ещё свежа деталями в его мыслях, но мальчишки он не находит там. Словно появился вот так просто на этом берегу и так и хочет остаться — а родители ищут пусть. Он отвлекается на врезавшийся в уши шум кружащейся недалеко стайки чаек, что плачут опять по какой-то душе, а потом чувствует что-то на своих руках. — Верни. — Вставай, я отвезу тебя домой. Одновременно произносят, из-за чего смысл слов теряется в сбитом, а траектория обращений резко сменяется сама по себе. Мальчишка приподнимается на локтях, садится и стягивает капюшон, оказываясь в опасной близости к нему, незнакомому, но, кажется, что вообще ничем не смущён. Не берёт, не реагирует, никак нет. Капюшон спадает, а он жадно рассматривает каждую деталь чужого лица, потому что… Потому что. Просто и без продолжения. Мягкий, первое, что приходит в мысли. Каштановые волосы с каким-то пегим оттенком в перьях, словно крашенный, но он не уверен в своих рассуждениях, скорее спишет это на плохую вечернюю видимость. Густые волосы так легко развеваются ветром, притягивают взгляд, и это уже всё странно. Это непохоже на него. Очень непохоже. Чтобы обращал на кого-то внимание; себе больше будто не принадлежит, не в ответе за свои действия. Бледная, болезненного цвета кожа, круги под глазами с синевой, впалые щёки. И губы. Его губы… Будто цвет сошёл с них, искусанных и в ранках с кровью, раньше они были естественного своего розового цвета — как у всех. А сейчас тронуты холодом и фиолетовым. Мальчишка поднимает голову, и они встречаются взглядом. Он не может объяснить, но как замершие звуки вокруг с треском, так и полуприкрытые в незаинтересованности ко всему происходящему глаза пустеют вмиг. Никогда ещё не видел настолько бесцветного взгляда, за которым ничего нет. Мальчишка мягко и спокойно забирает из чужих пальцев провода, делает пару оборотов в узел и убирает в карман. Поднимается на ноги, прикладывает ладонь ко лбу и так там её оставляет. — Ну, отвези. И это звучало бы нахально от любого другого, но от этого вообще никак. Скорее, уныло. — Твоя? Указывает на машину, уже направляясь к ней. Оказывается, не так далеко она. Открывает дверь и садится, не опасаясь. Да ты вообще чего-то боишься — остаётся лишь задаться вопросом. Но уже на водительском он поворачивает голову вправо, наблюдая за тем, как его внезапный гость достаёт кейс беспроводных, вынимая по одному наушнику. Автоматически уже начинает играть какая-то громкая музыка. Пальцами он крутит их, а потом так же трёт нетерпимо виски, оставляет руки на них. Наушники в ушах, капюшон опять надет; откидывается головой на сиденье и остаётся в таком положении со сведёнными бровями. «Торч, точно торч, — приходит на ум заключение. — И зачем он мне? И что писать в отчёте теперь? Или просто скрыть?» Он тянет руку, забирает наушник, ждёт, пока тот с замедленной реакцией повернётся и скажет хоть что-то. Не дождавшись, спрашивает сам: — Куда вас отвезти? Парень крутит рукой в непонятном жесте, закрывая глаза и сводя челюсти, будто одно воспоминание приносит ему зубную боль. — Просто поезжай, и там, за лесом, налево, увидишь такой дом серый, большой. Вот там меня и оставь. Выдыхает слова рвано, голову вытягивает вверх по спинке сиденья, а потом и вовсе отворачивается к окну в молчании. В очередной раз за вечер проклиная себя за этот порыв помощи незнакомому, он заводит машину, мягко трогаясь с места обратно, но не лесным путём, а обычным. Для людей. С проезженного, хотя и старого, но асфальта, и через мост, выезжая на шоссе. Скорость — его желание жить, но сейчас он не позволяет себе и более пятидесяти, потому что справа от него находится человек. Человек, чьё хоть и медленное, но всё же сердцебиение он чувствует, даже не задаваясь вопросом, почему. Он не чей-то хранитель, он не охранник и тем более не охотник. Человек, один из которых подлежит обязательной защите и сохранности в неведении о других. Человек ставится на первый план. Пока нет их хозяев, они в ответе за жителей этого малого городка, спрятанного от чужих. Отбрасывая все свои мысли и желания, он сосредоточен полностью на жизни, что сейчас впервые доверена ему. На заднем плане оказываются догадки, скорее всего это сынок очередного какого-нибудь мэра или другой важной шишки, что уверены в своей безграничной власти над этим прекрасным местом, предавая его вырубке и помещая в смеси химических элементов. Да, наверняка, это сын одного из верхушки, потому что только они горазды на такие странные поступки. Нужно доставить на место, заставляет он себя крутиться вокруг этой мысли, а не осуждающе смотреть за свою руку. Он не имеет права. Но эта беспечность ребёнка ему не даёт покоя: неужели настолько наплевать на своё здоровье, на родителей, которые наверняка беспокоятся, если не подняли всю местную полицию на уши? Но тут же его размышления уводятся в сторону — неспроста же тот ушёл так далеко от города? Справа ни движения. — Таблетки, трава, порошок? — не выдерживает он, нервно отбивая пальцами по рулю. Он не должен интересоваться, не должен узнавать, не должен беспокоиться, но почему же тогда всё его существо просит? Ответа не следует сразу, лишь через минуту парень поворачивает голову, вынимая наушник, из которого не играло ничего. — Что? — Я спрашиваю, под чем ты сейчас? Под какой дурью? Недоумение в глазах с детской наивностью не заставляет его пожалеть о своих словах. — Что это значит? Он громко выдыхает, с силой отпуская свою минутную озабоченность. — Ладно-о… Как зовут тебя хоть? Или ты этого тоже не знаешь? Он пытается свернуть всё в шутку, вставляя в конце что-то наподобие усмешки и посылая с какой-никакой улыбкой, на которую способен. Сам не лучше, проносился в его голове, но он отмахивается от этого. Пауза его заставляет разочароваться. Мальчишка снова трёт виски, остервенело и безжалостно. — Эй, всё нормально? — порывается неожиданно для себя, но обрывает тут же. — Дж… Дэ… — парень начинает так, будто действительно этот простой вопрос не в его власти ответа. — Дэ… Ёнджэ… вообще-то я Эрик!.. Но они сказали, что в этой стране лучше говорить на их манер. Так легче другим будет меня понимать, но мне плевать на других. Спокойствие в его голосе и такой же взгляд серых глаз, устремлённых прямо на него, кажется, не дадут уснуть сегодня. Как будто он больше не принадлежит себе, не во власти контроля, но узнал что-то, что вскоре вскроется подобно плоти охотника, проигравшего в битве. Сам не принадлежа ни к одной ветви клана, он чувствует своей спиной ожившие рисунки сплетённых рун, которые никогда не должны были проснуться на нём. Он уверен в этом, поэтому лишь обвиняет себя в излишних домыслах и выдумках. Запрещая копать глубже тех поверхностных тайн семьи, что доступны для него, он возвращается к обычному своему безучастному состоянию. Ему не нужно, не нужно искать ответов, которые не предназначены для него, которые не ждут его рук и головы. Его кольцо члена семьи никогда не перейдёт на ступень выше, чем просто родственника. Даже если он прямой наследник. Судьба распорядилась иначе, подарив близнецов союзу охотника и охранника, но отобрав счастье у средних детей. В их традициях два ребёнка одновременно всегда означали лишь одно: проклятье. Он не верил никогда Книге, считая это предрассудками прошлого века, но когда в детстве находит, что собственная мать обделяет вниманием, скидывая заботы на нянек, а сама с удвоенной силой сидит с сестрой, то начинает что-то понимать. Когда он получает первые нелестные слова в мольбе оставить её, хотя просто хотел порадовать рисунками на праздник. Когда получает разочарованный взгляд и вид на уходящую спину с тренировочного поля, где он одержал первую победу на старшим братом. Он хотел гордости за себя, а получил презрение. Он хотел поздравлений в день принятия кланов в ряды распределения, но отец удивлённо вручил ему простой перстень без камня, на который указала Книга. В тот же день он повесил его на цепочку и спрятал ото всех и от себя, каждый раз чувствуя отправляющее жжение на коже, потому что даже тот противится. Как и сейчас. Он резко сворачивает взвизгом колёс, когда зелёные в синеве ели заканчиваются, и выезжает на каменную насыпь. Мальчишка даже не тянется к ремню, оставаясь в своём спокойствии. Не мальчишка, а Эрик, исправляет он себя. Но никак не может отвязаться от мысли, насколько тот «не похож» на своё имя. Почему-то это не даёт покоя. Словно оно оторвано от другого человека и силой приставлено другому. Будто чужое, но он старается не надумывать, потому что мало ли что ему кажется не таким. Он никто здесь. Из-за разлапистых высоких елей и мохнатых сосен начинает виднеться каменный особняк, и он пытается вспомнить, есть ли поблизости какие-то другие дома. Этот не может быть мальчишки, просто не может. И, словно читая его мысли, тот внезапно громко просит остановить, не доезжая до главных ворот: — Дальше я сам. Выходит тихо и так же медленно направляется в сторону дома. — И не попрощался… — разочарованно и насмешливо произносит вполголоса, смотря на удаляющейся в сумерках силуэт. Каких-то несколько десятков метров, но он видит свет на первом этаже. И отказывается верить. А когда темноту разрезают фары подъезжающего к дому внедорожника, гасит свои, оставаясь в наблюдении. Ему больше нельзя здесь находиться, если он правильно всё понял. Время не пришло ещё. Но задерживается на минуту, смотря, как из машины быстро выходит женщина и бежит к мальчишке, хватая того в объятья, отрывает от себя, держит голову в руках и что-то судорожно и нервно, нетерпеливо говорит, а потом снова обнимает. А тот даже не двигается, оставаясь словно картонной фигурой. Ничего не понимая, не находя знакомыми даже силуэты людей, он раздумывает, как другие оказались в особняке. А потом одёргивает себя. Он к этому не причастен, его не посвятят, нечего здесь оставаться больше и минуты и искать вопросы без ответов. Но удивлён, что особняк в аренде. Обычная среднестатистическая семья со своими проблемами и радостями его больше не интересует, он сосредоточен лишь на панели управления. И когда колёса начинают мягко шуметь под сухими ветками, последний раз бросает взгляд на дом, но видит лишь, как Эрик через плечо вглядывается в темноте его стороны, продолжая идти вперёд. Он больше здесь не задерживается.

…

День 13, запись 2 Тогда я лишь видел огонь в твоих глазах. Но это оказался ад, в который ты меня бросил. В котором ты меня бросил

…

Оставив машину в подземной парковке дома, он входит через главные двери. В гостиной на него устремляются все члены семьи; он не ожидал. Отец сидит за столом, перед ним открыты два ноутбука, а на его лице залегли глубокие морщины. Мать стоит позади него, положив свои худые и красивые руки на мужские плечи. Кари рядом с ними с закрытыми глазами и прямой спиной, держит в дрожащих пальцах ручку над листами белой бумаги. На которые уже накапала кровь. Если бы он знал, если бы он только знал, то торопился бы к ней. Сейчас лишь чувствует её боль, которую уже поздно ему забрать себе. Из всех людей в этом доме он всегда будет спешить к ней, самой родной. Потому что несмотря на все проклятья и несчастья, которые им твердят двоим, он знает, что Кари останется с ним. Они вдвоём связанные на всю жизнь: она его видение, он её голос. Поэтому и сейчас он первую её находит и подходит тоже к ней, располагая свои руки на тёмной голове, стараясь сделать хоть что-то. Прижимается губами к макушке. Джисон расположился на диване вместе с остальными охотниками. Охрана стоит в дальних дверях. Один Джэхён неспокойно нарезает круги по комнате от угла до другого. На нём надет бронежилет поверх чёрного свитера — что-то случится. Глубокий вздох. Но не его. А её. Который он уже выучил, и сейчас готов. — Где ты был и почему не берёшь трубку, когда нужен? Тебя уже все обыскались. Он незаметно от Кари задерживает дыхание, чтобы не выпалить необдуманные слова. Сейчас лучше промолчать. Минутная тишина, в которой не слышит и шороха. Даже Джэхён остановился в своей траектории, Джисон оторвался от экрана телефона, сосредоточив внимание на происходящем здесь, в комнате, а не в его виртуальной реальности. С пустым щелчком оружия он чувствует, как кровь закипает в его венах, а ухмылка против его воли ползёт по губам. Ему хочется взглядом вверх, но не поднимая головы. Злость застилает уже глаза, и его вырывает обратно Кари, дёрнув сильно за руку. Наверное, она устала чувствовать это, но он так благодарен ей за все моменты спасения, так благодарен. — Был в спортклубе, — легко и непринуждённо. Ему не нужно даже видеть, он знает наизусть всё, что дальше идёт. Громкий выдох, закатывание глаз, шёпотом, но чтобы обязательно все слышали это наполненное недовольством всего существа «несносный мальчишка». Но ничего не происходит. Вместо этого отец опускает тяжело и с ударом свои руки на поверхность стола, призывая к молчанию. Его пальцы призрачно в привычке пробегаются по воздуху, забывая, что это обычный стол, а не с сенсорами базы. Всё опять погружается в давящую тишину, оседающую призрачным песком на плечах. Минуты тянутся с громким ходом стрелок на часах, ветер гуляет, скребёт на верхних этажах, вокруг дома, мягко облизывает окна, но не получая разрешения войти, отступает, а потом начинает с удвоенной силой выть. Где-то за стенами пары комнат слышны повара и немного прислуга со звонкими ложками на огромный стол. Где-то псы Джэхёна требуют внимания или жертв. Где-то шум шин по гравию: подъехал опоздавший. Звуки жизни смешиваются в пустоту. Вот так просто становится всё глухо в ожидании решающих слов главы, ради чего все собраны этим вечером. И они получают их. — Ли здесь. Все.