All We Know of Heaven, All We Need of Hell

День 139, запись 5 Этот дом никогда не чувствовал себя таким пустым

…

— Ли здесь. Все. И это значит лишь, что Испытание совсем скоро. Нам не дано увидеть назначенный день, но мы обязаны так же защищать Хранителя и его семью, как и до этого, как и наши предки. Я надеюсь, что мои дети не подведут меня, будут следовать предписаниям Книги, выполняя наш долг. Нашу миссию. То, ради чего мы рождены, то, чему мы следуем. Отцу с трудом даются слова, но он не показывает этого. Крепко стоит на ногах, он держится ни за что и ни за кого: мать стоит подле. — Завтра к полудню мы будем у Ли. Книга готова назначать новых. Поворот головы в обращении. — А ты, Джимин, готова ли ты назвать нам все имена? Выдержишь ли ты этого? Отец прямо смотрит в спокойные глаза, не обеспокоенные ничуть такой тяжёлой миссией. Гордость в его сердце перед такой выдержкой радует. Крепкое «да», произнесённое хриплым и низким голосом совсем рядом, со стороны, когда её губы не разомкнулись ни разу и ни один мускул на лице не дрогнул под напором. Отец выходит из-за стола, приближаясь к ней, целует в лоб, благословляя: читать писания осталась лишь она одна способна. Настолько это опасно. Охотники реже умирают, чем чтец сможет в Затмение прочесть с дюжину страниц. Но почему-то Книга её любит, действительно покорно открываясь, даже когда она одна тонкими пальцами в кольцах ведёт по выжженным буквам. Одна, без брата. Без её голоса. И сейчас, когда он по короткому взмаху её руки отходит в тень и там остаётся, стоя у дверей. В нежелании покидать семейное собрание, но так нужно. Он больше тут не нужен. Отец, положив руку на её плечо, продолжает, набравшись сил. — Последний раз Испытание было десять лет назад, как мы все помним. Учитывая, что в тот раз Тэён прекрасно справился с загадками каменного сфинкса, не пробудил зверя, а Джэхён не сложил головы… Он прерывается, закрывая глаза и выдыхая. То была тяжёлая ночь. — Учитывая это, — продолжает, собравшись, отец, — мы можем и не надеяться на хороший исход. Зверь этого не жалует. Мы не можем знать наперёд, как он себя поведёт: может, всё обойдётся, может и нет. Но… но я думаю, что Книга снова выберет Тэёна. Кому, как не ему поплатиться перстнем Хранителя. И даже если, даже если она назначит другого, охранный останется тем же: не любит она оставлять своего пса голодным и раздразнённым. Он незаметно проводит рукой от затылка к шее, вспоминая старый шрам, полученный в молодости. Так незаметно, что каждый в этом доме знает эту его привычку в момент волнения и переживаний. Джэхён — старший сын, в которого вложено столько сил и опыта, столько любви молодых родителей к первому ребёнку. Потерять его сродни самоубийству. Ему третий десяток, но для любящих родителей он всё ещё дитё, которое и не помнит того счастья первых самостоятельных шагов, первых слов и первых падений. Для родителей, глав клана, в любой момент должных отдать жизнь за своих хозяев, не чужда любовь к своим детям. Отец отходит на пару шагов от Кари, к нему присоединяется мать, беря его руку в свои. Её голос дрожит, когда она заговаривает. — Сегодня нам остаётся лишь молиться, чтобы не подкинула она сфинкса. Хотя и не в наших это силах. Отец проводит рукой по глазам, закрывая веки. — Сын, будь готов. — Я буду. Джэхён оказывается вмиг перед ним, склоняя голову в почтении. Отец резко и с силой, крепко, обнимает его; Джэхён зажмуривает глаза. Мать не плачет, она сильная. Просто стоит и смотрит. Словно сейчас, как и десять лет назад, отправляя его и не зная, вернётся ли он, увидит ли она его снова и не на камне последнего пути охранных. У неё не осталось больше слёз. — Джисона обойдёт это испытание стороной, он слишком молод ещё, — а потом более проще и с лёгким смехом добавляет: — Юных и глупых не любят они. Джисон со своего места вспыхивает враз, отказываясь принимать, что он «юный и глупый» в свои целые пятнадцать и пару месяцев. Он выбрасывает руку с кольцом вверх, показывая, что достоин. Отец лишь по-доброму усмехается. Он возвращается к своему месту, напоминая о завтрашнем времени, об особняке Ли, о подготовке оружия и тела. За это вечер его рука в последний раз делает взмах, когда всем детям даны наставления, и отпускает остальных людей из комнаты. Всем, кроме одного. Последнего. Не по старшинству. А по значимости. — Джемин, останься. Прямой спиной в белой рубашке он замирает в дверях, медленно разворачиваясь и приближаясь обратно к столу, не доходя пары шагов. — Завтра ты отвезёшь Джэхёна. Только его. Участвовать в чтении тебе запрещено, как и покидать дом Ли до окончания. Книге нужен весь клан, но участники вблизи — нет. Кто знает, что может случиться и кто пострадать. На этом всё. — Тебя понял, отец, — склоняет голову в уважении. — Ступай. Уже в дверях, когда пальцы поворачивают ручку, до него доносится уставшее: — Джемин, я прошу тебя, не покидай сегодня дома. Никаких машин, никаких гонок и клубов, никаких трасс. Я надеюсь, ты меня услышал. Ответом ему служит упрямый безмолвный взгляд и звук закрывающихся дверей.

…

Всё такое обычное и скучное. Привычное. Третий этаж, ванная, первый час ночи, белое полотенце на бёдрах. Идёт, не оглядываясь на каждый шорох: всё равно здесь один. Он их сильнее, хотя и вбивают обратное. А ещё он здесь один. В полнейшей тишине, на двуспальной, уставившись в высокий потолок с широко открытыми глазами, он в ужасе понимает, что не может заснуть. Не сможет, как бы ни пытался. Хочется виски либо нестись куда-нибудь по шоссе. Настолько далеко, что в голове бы била мысль прощания с местами, с домом. Убегать будто бы не с глотком воздуха, а с целыми новыми лёгкими, которые качают воздух на все сто. Без вещей, без того, что привязывало к себе с даже крупицами воспоминаний, ощущений, чувств, которые бы появились от них. Забыть обо всём, так же легко отпустить, будто этого и никогда не было. Будто это даже не сон, а неудачная сцена в кино, мимо которой можно пройти комнатами, которую можно переключить; от которой можно избавиться. Электронные часы на тумбе добивают своими угловатыми формами цифр, но в то же время их не хочется выбросить в окно, потому что они всего лишь вещь. Ни в чём не виновная. Он резко и быстро встаёт, чтобы обмануть темноту в глазах, любящую слишком его в последнее время. Полотенце большое, но даже оно не выдерживает этого и спадает. Его оставляют без внимания, шагая по комнате до выключателя ночника: всё лучше, когда меньше света. Дверцы шкафа скрипят, открываются-закрываются, хлопают. Одежда, отбракованная, летит на пол без надежды на порядок. Выбор ремней звенит пряжками, а гладко выглаженные футболки уступают место мятой и старой. Неспокойствие движений рвёт ещё один шов дырки на коленках истёршихся джинсов. В зеркале образ, в который всматриваться слишком долго слишком опасно — полетит крупными и мерзкими осколками. Поэтому сейчас лишь задорное подмигивание своему же отражению, с щелчками пальцем такое не его: «Красавчик. Как всегда». Разворот, грузная связка ключей слетает с крючка и звенит в руке. Взгляд падает на телефон, что мёртвым лежит на столе. С минуты раздумьями брать или не брать лишний вес вертит в руке тысячу долларов в серебристом корпусе с яблоком — интересные и красивые человеческие изобретения. Он отбрасывает телефон на кровать, больше не смотря, как тот смешно отскакивает и падает плашмя, когда понимает, что не нужен никому на самом деле. Хозяин не нужен, а не телефон. Крутя навеселе связкой вокруг указательного, он даже не закрывает дверь, лишь сильно захлопывает её. Настрой между отметками «никак» и «ништяк», он задаёт направлению обладателю, который большими шагами сейчас отпечатывается на бордовом ковре всего этажа прямиком к лестнице. Слетая по перилам с придыханным «у-ух», оглядывается по сторонам и находит, что и полосок света ни из-под одной двери. Он затихает, выпрямляет спину и возвращается в своё обычное, выдрессированное состояние сдержанности и спокойствия. Уверенной поступью, не издавая и стука, он оказывается у входа в подземную парковку, запоздало замечая отлипшую от стены фигуру. Но его больше не волнует, кто это, хотя и узнал знакомые очертания в армейских штанах и свитере, который пробивает мягкость даже через темноту ночи. Пустые поводки в руках, он надеется, брат мимо него. На выдохе открывает тяжёлые и старые железные двери и проскальзывает внутрь гаража. Когда метр за метром оказываются закрывающиеся медленно ворота, он задумывается, что сейчас всё же хочется больше. Прислушивается к тому, что привык делать обычно, игнорирует незнакомое и решает свернуть на трассу и чтобы через ночь к волнам и песку. Ему нужно подумать. Но как только показываются ели и белый свет вычерчивает в каменной насыпи формы, он поддаётся своим глубоко закопанным мыслям, не в силах больше терпеть, как нудно гудит в его голове зов и убеждение в правильности своих действий. Борьба с собой плохим и собой хуже всю дорогу выбешивает его и доводит до крепко сжатых зубов и ходящих желваков. Недостаток сна которую ночь подряд выдавливает виски, но он упорно убеждает себя, что всё в порядке, что всё под контролем. Он хозяин своего тела. По крайней мере, пока. Некогда пустой дом стал жилой, и фантомы, что там обитали с десяток лет, обернулись живыми людьми из крови и плоти. Крови. Слишком ценной для этого мира. Он оставляет машину ещё дальше места, где останавливался ранее, и идёт вперёд, гонимый чем-то, что не даёт ему выдохнуть полной грудью. Всё сжимает и передавливает, будто одеяло глубокой ночью, когда выходом кажется лишь подушка на голову да посильней с нажимом руками. Сна всё ещё ни в одном; он проходит гаражи за каменной оградой со шпилями кверху. Освещение при участке в газоне маленькими светлячками, закованными в стекло, единственное, что не раздражает глаза. Мимолётно опускает взгляд на левую руку, где электронные стрелки на экране отсчитывают минуты до двух часов, но ему всё так же нет никакого дела. Он не знает, что ищет, когда сходит с дороги у главных ворот, отступает назад к лесу напротив дома, чтобы полностью охватить взглядом все окна. Которые, конечно же, тёмные. Он надеется или уверен, что его не будет видно, потому что всё-таки находит одно со слабым светом. Маленькая, но уже такая выученная и знакомая с одного взгляда и полчаса рядом фигура не проступает чертами никак, кроме пятна за балконной оградой. Но всё же ходит шаг в шаг. «Почему не спит?» — но беспокойство в его груди стихает, а на смену ему приходит что-то отпускающее и дающее дышать. Он не знает, как долго стоит так, наблюдая за единственно освещенным окном. Время в его голове не тянется, оно бежит, не стоит. Оно не ощущается, словно его больше и нет, а его важность обесценена. Наверное, так бы и остался, если бы его тело не функционировало ещё как нельзя правильно и не напоминало о том, что в одной футболке даже в середине июля может обкусать ветром. Пробранный до костей им, но найдя спокойствие, когда свет в окне потух, он наконец понимает, что здесь делать ему больше нечего.

…

День 138, запись 3 Твой голос — мой любимый звук, я влюбился. Твой голос — мой любимый звук, влюбился, я влюбился

…

— Что на этот раз? Машинки-гонки, свиданка, Сара или клубы? Прости, дружок, не поверю, что просто ты решил прогуляться под луной и подышать свежим воздухом перед сном. Джэхён с усмешкой под сигаретой и на корточках так и остаётся сидеть, даже когда машина проезжает в каких-то сантиметрах от него, едва ли не царапая боком. В его руках три поводка, на которых псы, было ощетинившиеся, успокаиваются и садятся ровно в ожидании второго родителя. Не хозяина. Джэхён один раз допустил ошибку, когда воспитал их как друзей, а не ищеек и тех, кто капает слюной в злости, завидев человека. Но проявлять характер они всё же умеют. Раф, Шейх и Гросс. Есть ещё и Верона, но её он бережёт больше всех, словно дитя. Она была в дар Джисону, который не оправдал ожиданий старшего брата. Выбор своих подарков Джэхён неохотно, но объясняет, а уже от своих имён отказывается, объясняя это тем, кто хочет, тот должен сам пройти путь догадок и чтения нрава зверя, каким бы оно ни было. Раф, Шейх и Гросс. Именно в этом порядке и больше никак. — На, на ковёр, — не докуривает, тушит и поднимается, стряхивая несуществующую пыль с колен. — Н-даа… чёрт бы тебя побрал, Джемин. А в голосе задор. Но не потому, как веселит быстрые, сливающиеся и оттого неразборчивые слова. — Кто такая Сара? — еле говорит, кое-как выплывая из прокручивающегося наизусть вопроса в мыслях, чтобы понять его смысл. Встряхнув головой, он устремляется глазами в глаза напротив, встречая в них такую же лёгкую бессонницу, от которой если крыша не едет, но намекает, что протекает и неплохо бы начать латать. — Твоя девчонка? — в его голосе притворное изумление, и На на секунду поражается этому хамству. — Не знаю ни одной Сары, — решает он вступить в игру, обходя брата в направлении к псам и хлопая его по плечу. — Думаю, ты хотел сказать Зара. Запоминай: За-ра. Или, может, Мара? А то, братец, так дела не годятся, теряешь хватку, братец. Нам нужен ещё при уме главный наследник. И цокает языком в недовольстве. А потом, поддавшись порыву, тянется и заговорщицки шепчет на ухо, прикрываясь ладонью и кидая взгляды в разные стороны, будто в опасении быть пойманными: — Если тебе нужны какие таблетки, ты это… не стесняйся, говори. Я помогу достать. Ты же знаешь, у меня связи. Да я для тебя… Ударяет себя в грудь, намекая на какое-то мнимое могущество, но договорить ему Джэхён не даёт, отталкивает, сдерживая улыбку. — Ну всё, заканчивай балаган. И вмиг с его лица пропадает и намёк на прежнее веселье, сменяясь его родной серьёзностью и хмуростью. — И просто ответь, где был. — Просто отвечаю: катался. Слишком быстро вспыхивает от этого братского допроса, который стал нуднее родительского. Потому что у последних есть право, а первые частенько представляют себя важнее и умнее. И почему-то считают, что находятся в курсе всех происходящих дел, цепляя поверхностно все нити, связывающие дом и семью. — Два часа? Что-то ты темнишь, Дже. Джэхён ведёт бровью в подозрении, уже заимев некоторые мысли, но неспособный их соединить. — Я не могу изменить своё время, если хочу? — тон выше как и его подбородок вверх, На отвечает вопросом на вопрос: — Дже? И не ждёт ответа, опускается на колени и встречает псов, которые, получив разрешение, срываются к нему в радостном лае. В их глазах калейдоскопы фар и фонарей, нарастающей луны и звёзд. На хватает блеск шипованного ошейника у Рафа, а тот в бешеном восторге от почёсываний по брюху валится на землю. Не такой энергичный, как утром или днём, но подвижнее двух остальных. Полностью как Джэхён. На давно это понял. Псы похожи на них до невозможности — на Джэхёна и Кари. Если Раф сразу ощетинивается, вмиг наполняется агрессией к чужим, то Шейх хитрит и выжидает, чтобы цапнуть неожиданностью. Гросса он не находил похожим на себя. Никогда. Потому что тот в последнее время ещё грустнее обычного. Хмурость в движениях накидывает мысли о его неспособности, но это не оправдывается. Джэхён до сих пор ведётся. Если он выпускает их на охоте стаей, тот идёт самым последним, будто нехотя, и разочаровывая хозяина. Который заходится в догадках, откуда взялись такие несвойственные качества третьему доберману. Иногда он может ничего не принести, никакой добычи. Иногда живности в его пасти бывает больше, чем у Рафа. Джэхён на это лишь хмурит брови. На отпускает пса, быстро проводит своей мозолистой ладонью по шерсти Шейха и хочет было обойти Гросса, чтобы не перенять, не перетянуть его состояние себе, но, бросив короткий взгляд, понимает, что тот его и не ждёт больше. Пёс устремлён чёрными глазами на жёлтый месяц и словно не слышит старшего и младшего своих братьев. На так не может. Где-то там под рёбрами возвращается к жизни давно иссохшее без чувств, он на коленях подползает к псу, не думая о мелкой каменной крошке через дыры в джинсах. Обхватывает длинную гладкую шею руками и прижимается губами к шерсти. — Малыш, ну что опять такое? — шепчет он куда-то вбок и ждёт. Пёс не сводит глаз с ночного неба. Вздохнув, На отстаёт от него, поднимаясь на ноги. — Он устал за сегодня, не бери в голову, — тихо произносит Джэхён, кладя ему руку на плечо. — С ним всё в порядке. — Не спится? На хотел в ответ: «А ты?», но говорит совсем не то. Джэхён отмахивается от него. — Нормально всё. Они молчат с минуту, На косит глаза в сторону. Вспоминает о машине с раскрытыми дверцами, что стоит совсем рядом, но такая забытая. Заводит зверя, вслушиваясь в мерное движение. Оглядывается назад, где Джэхён раздумывает над очередной белой пачкой. Не закуривает. Хорошо. Возможно, он тоже волнуется за него. В помещении, где сплошной серый бетон, он не думает, сколько так сидит, положив руки и голову на руль. Бессонница такая родная, но волнения на предстоящий день, который начнётся через несколько часов, — нисколько. Вглядываясь в темноту уставшим взглядом и не находя там даже танцующих теней, которые бы подкидывали загадки для воспалённого мозга, он вздыхает и выходит из салона, из подземки, из здания. Встречается опять с братом, но уже без псов. Ни намёка на прежнюю усталость в теле и в уверенных приближающихся шагах. Кроме его лица, где вечным слоем лежат тёмные тени вокруг глаз, а ранние морщины на лбу прибавляют возраста. — Не спится, малыш? О, ухмылка Джэхёна до добра не доведёт. А руки, заложенные за спину, говорят больше, чем всё, что скрыто в его голосе. На думает, это какой-то сюрреализм, это какой-то непрекращающийся сон с зацикленным сюжетом, кадры которого не хотят обновляться, а лишь меняются между собой. Иначе он не может объяснить эту ночь. И этот вечер. Ну, и весь день тоже. Нужно как-то выпустить пар, и из всех возможных вариантов остаётся тот, где есть, что он любит больше машин и дорог — тренировки и бои с братом. Подбрасывая ключи вверх, он прикидывает: семь минут до крытого ринга в доме или две напрямую через задний двор к старому полуразрушенному саду, который видел несколько поколений охотников, поделившихся своей кровью с землей и каменными плитами. Тихий, едва различимый в ночи звук металла, но ни с чем который никогда не спутаешь в жизни, за спиной Джэхёна с его гордо поднятым подбородком и не скрываемой больше улыбкой, расползающейся по лицу, говорит выбор. Он думает о том же — братская связь, родившаяся искусственно. За спиной в его руках любимые клинки. «Любимые» — не Джэхёна. На было разворачивается к нему, поднимая палец в вопросительном жесте и открывая рот, но не успевает сказать и начало чего-нибудь саркастического, как Джэхён его опережает. — Твои там, — указывает он остриём чёрного кинжала на виднеющиеся вдали возвышающиеся пики ограды. Выбор был произведён до него. — Вот сволочь! — восхищённо произносит На одними губами. — Когда успел? — Я просто знал, что ты будешь не против. Нет, не так… Не откажешься. А голос, полный самодовольствия. Но оказывается прав. Как всегда. Тяжёлые ботинки парами давят своим весом мелкие камни, потом газон, а под конец молодую тёмную листву. Это место больше не используется по назначению, когда отец приказал отстроить крытые корпуса для тренировок с необходимым современным оборудованием и орудиями. Орудиями, от которых древнего осталось только в названии — скелет же выполнен механиками клана в опережении людских технологий. С виду обычное холодное оружие, покрытое матовым чёрным — даже ребёнок продумает на браваду, которая так свойственна человеческому миру. На помнит, как юный Джисон, далёкий тогда ещё до любви к стали и адамасу, хвастался другу и однокласснику, на что тот лишь пожал плечами, нисколько не удивлённый, и сказал, что его отец такие пачками продаёт в своём магазине. Джисона, правда, это нисколько не оскорбило — он как и был холодным к холодному оружию, так и остался. Освещение тут никакое, но зов своих родных он чувствует всем телом. И хотя его семья, сам На живут с детства бок о бок с людьми, рационалистичными и желающими найти всему объяснение, что они не могут понять и принять, названия этому он сам никак не может дать. То, что идёт давно, берёт своё начало столетиями назад и в почёте у клана, не подлежит разбору на составляющие, не в почёте со смешением века технологий. Если оружие выбрало тебя, значит, оно выбирало тебя, только тебя и больше никого. Ты можешь чувствовать ненависть к нему, можешь думать, что вы никак не сработаетесь, можешь желать себе другое, но ничего не изменишь. Душа оружия остаётся и ищет хозяина через все миры, где они расстались. Освещений тут никакое, они вдвоём проходятся и зажигают фонари по периметру, смахивая опавшие листья красного клёна. Поле с плиткой не трогают — будет мягче падать. Хотя бывшие охотники частенько смеются над молодыми, которые выбирают себе облегчать жизнь. Говорят, они ничего не смогут в будущем, если будут стлать себе «мягонькое». Каменные плиты, столбы и скамьи приветствуют своих двух частых — единственных — гостей. Статуи с выточенной тканью одежд словно сыпят оставшимся песком и мраморной крошкой — настолько заждались они зрелищ. Крови, как раньше, уже конечно нет, времена не те, но поднять пыль и шум смогут. Дикий стелющийся плющ повсюду, из каждых углов, по земле и по крышам будто норовит схватить и оплести побыстрее. Заржавевшие и источённые дождями пики оград даже не блестят опасностью; Джэхён скидывает на них свитер, оставаясь в чёрной майке, и разминает мышцы. Июль ощутимо в этих местах жжёт ночной прохладой, но она будто и не существовала никогда для них. Разгорячённые тела встречаются друг с другом со звонким, режущим уши лязганьем адамаса. — Еле оттащил их, — выдыхает Джэхён, ухмыляясь. — Что ты с ними сделал? Заговорил? Приказал сидеть дома и ждать папочку? Он делает выпад, меч в правой почти проходится по шее На, но не достаёт — противится. В свою очередь, томагавки Джэхёна кажутся тяжёлыми и неповоротливыми, но на самом деле возьми их в любое другое время, этого не ощутишь. Джэхён слишком бодр и быстр для того, кто не спит вторую ночь подряд. Он наступает, наступает, заносит руку с мечом, левой с кинжалом блокирует и опять наступает; На остаётся лишь выставлять блоки и отражать. Остриё чуть не царапает щеку, а он оставляет брата без ответа. Это была их идея ещё с детских времён, когда Джэхён тайно обучал младшего брата. Меняться предназначенным оружием. Своё, родное, с ним слишком легко срабатываешься, а с другим тяжелее. Оно противится, не принимает чужого человека, идёт трудно и неохотно. И если к концу боя что-то и выходит, то в следующий раз такого не происходит и нужно приручать железо по новой. Джэхён увеличивает силы и заносит сверху правую руку, где это играет не в его пользу. На ниже на голову, приседает быстрее и уворачивается, а он — поворот кругом и снова мечом, но напарывается лишь на рукоятку топора. Тяжело дыша, они обходят друг друга по кругу. — Тебе больно, — вдруг начинает Джэхён. — Ты меня даже не задел, — и в подтверждение этому На оглядывает свои ладони, а потом снова поднимает голову прямо. — Я не про это… На подбрасывает топор в правой руке и ловко ловит его обратно. — Я говорю про отца. На его слова На опускает голову, но тут же спохватывается и уже смотрит исподлобья на Джэхёна. — Джем, ты же не знал… И это далёкое, давно забытое детское сокращение бьёт сильнее всех его ударов на ринге, колет сильнее клинка. — Ты не виноват. — Я и не говорил, что виноват, — произносит На спокойно, когда в глазах уже мелькает отголоски подступающей злости. — Давай ещё один раунд или ты начал уставать? Последнее он выплёвывает насмешливо, хотя и не хотел срываться. Джэхён оставляет его без ответа, кидает взгляд с ухмылкой. На входит в стойку, подгибает колени, готовясь; старается прогадать дальнейшие действия, цепко следя за телом напротив. Джэхён лишь делает пару маленьких шагов назад, а потом внезапно в прыжке замахивается мечом. Так пафосно, что На просто отходит в сторону. Звук рассечённого воздуха вспарывает пустое пространство, приземление поднимает пыль и редкую крошку листьев. Джэхён вглядывается в темноту перед собой, а потом сразу оборачивается назад, где На, с расползшейся по лицу самодовольной ухмылкой, вертит в руках оба топора меж собой. — Что даёт тебе твоё чистое кольцо? Начинается извечный интерес с допросом, а На хочет завыть и закатить глаза. Сдерживается из последних сил. — Без понятия, — просто отвечает он, разглядывая вертящиеся лезвия перед собой так, будто это его главная забота. — Я знаю, что могу читать её видения, может быть, это всё. — Кари может излечивать. У тебя тоже должна быть особая способность. Джэхён сердечно расходится, безоговорочно веря своим же словам. На пробирает на смех. — Я могу надрать тебе зад. Последние слова получаются с каким-то гортанным придыханием вперемешку с усмешкой. Совсем как псы, проносится в мыслях. Джэхён первым вступает в танец. Посылает замахи мечом один за другим, не теряя времени, и теперь очередь На отступать к стене. Но на клинок Джэхёна он выставляет рукоятки, встреча которых сыплет золотистыми искрами. Он уводит руки, а после и корпус в сторону, сбивая напор Джэхёна с себя, потом выставляет скрещённые топоры перед собой на выпад, высекая ещё порцию блестящего дождя. Упорно держит, опуская ниже и ниже, на что Джэхён даже не смотрит, плашмя хлопая кинжалом по его лопатке. На признаёт — открылся. И резко опускает руки, разводя их в стороны, но Джэхён тут же кладёт лезвия сверху и смотрит в упор, сверху вниз да ещё и с чуть откинутой головой. В превосходстве. — Хочешь в рукопашную? — получается у него на выдохе. — Думал, что и не спросишь. Глаза На загораются в бешеном блеске. Оружие оружием, но на первом месте был и остаётся с момента рождения первого охотника и охранника бой, где ничего не остаётся, кроме как использовать своё тело, силу и скорость в гармонии со своим разумом. С лязгом клинки соскальзывают, братья отходят друг от друга, одновременно отбрасывая в обе стороны оружие, чтобы потом схватиться в поединке. На на низком старте и метится в ноги Джэхёна. Тот упускает секунду, где своя левая уже в захвате, а потом проезжается по земле меж ботинок, и теперь уже у На две его ноги. Он давит на них с целью опрокинуть, и Джэхён падает, успевая только сгруппироваться. За неё же — набок брата, садится на колени и выворачивает. Тот со стиснутыми зубами и с вырывающимся стоном поднимает на локтях корпус и с разворота скидывает ногами противника с себя. На кувырком быстро откатывается, но не так быстро, как Джэхён, который ловит его по локоть за руку с хрустом в суставах и не выпускает. Пальцы повисают в воздухе. — Так ты расскажешь Кари? — О чём? — Что следишь за ней на её же свиданиях? Нечестно, знаешь ли… На выжидает пару секунд, а потом резко хватает Джэхёна за шею и кидает через себя. И, пока тот отходит от боли в затылке, берёт его руку на колено и прижимает своей, не давая и возможности брат сдвинуться с места. Хруст. Опять. Джэхён с рваным дыханием пытается высвободить уже обе руки, сводя с силой челюсти. Теперь его очередь слушать. — Я рассказал только тебе. Она через столько прошла. У них с Яном сейчас всё хорошо, а остальное… остальное — лишь мои догадки. Без доказательств. И это моя работа — следить, если ты ещё не дошёл своим альцгеймером. Он встаёт, держа всё ещё за правую руку Джэхёна, откидывает другую, перешагивая ногой через тело, и падает спиной назад на землю. Джэхён прижимает его за ботинки свободной рукой, но сам всё равно корчится от приступа боли в новом захвате. — Не хочу им всё портить, — заканчивает На. Джэхён скидывает его ноги с себя, поднимается на колени, насколько позволяет тело. На двумя руками за его правую и скрещёнными ногами за шею — не отпускает. — Думаешь, ты так неотразим и убедителен, что… — пытается отдышаться Джэхён. — Что она его бросит, как только узнает, что он из других? Пытается отдышаться, но получает видавшим виды ботинком по зубам, и нога На прикладывает его снова к земле. — Повторяю: это лишь мои догадки. Не позволяет Джэхёну подняться. — Ты лучше поменьше думай о нашей связи, — садится, захватывая ногами его руку. — И побольше о своей подготовке. Только небеса знают, как На давно хотел сказать старшему брату последние слова! И последнее, нечестно, конечно, но он возвращает ему должок, чтобы окончательно добить противника: — Кстати, как дела с Розанной? Доволен, о господь, как он доволен собой! Так, что и не сразу слышит за своей ослепляющей радостью, как Джэхён пару раз хлопает по земле. Победа. На расслабляется и высвобождает из захвата руку, легонько скидывая её со своих ног. — Неплохо… Джэхён переворачивается с живота на спину и так и остаётся, устремляя глаза в небо, край которого уже подёрнулся розовой полоской, а вокруг всё начинает приобретать свой привычный сине-зелёный цвет. — Неплохо, неплохо, — снова повторяет он, но звучит это уже совсем по-другому и адресовано это не ему. Не На. Каким-то чудом он улавливает эту мгновенную, тонкую, словно солнечные паутинки в сентябре через пару месяцев, грань, которая разделяет их двоих сейчас. На ломает её, укладываясь рядом с братом, почти соприкасаясь головами. Как давно это было… Когда?.. Совсем как в детстве. Как давно это было? Тогда и было. В первый и последний раз. Лет пятнадцать назад, а может десять, На и не пытается вспомнить. Смысла в этом нет никакого — тратить время на воспоминания, когда рядом и сейчас можно построить новые. Пусть они и не те дети, с детства воспитанные быть готовыми к бою, пусть они и не те дети, что даже тогда не воспринимали всё настолько серьёзно. Пусть они совсем не дети телом, в душе навсегда сидит, прячется тот, кто осмелится выйти, когда придёт страх, когда придут боязнь, испуг, волнение и совсем немного радости. Он придёт всегда, когда ты по крупицам теряешь надежду, когда всего мало. Он не придёт, когда у тебя ничего нет. Потому что без ничего остаются лишь взрослые, имея всё. Джэхён вытягивает руку вверх и отводит её левее, к На, смотрит сквозь пальцы, которые розовая синь очерчивает выступающие кости ещё сильнее, чётче. На повторяет. Что тогда, что сейчас. Правда, в тот раз была зелёная поляна в лесу, и они ловили солнечный дневной свет с листвы, а сейчас холодный камень под спинами. Внезапно и жар от боя отступает, забирая тепло с разгорячённой кожи, проходясь ветром по открытым рукам и влажным волосам. — Почему мы раньше ничего не ценили? — спрашивает Джэхён. — Потому что не знали, насколько будет ценно. В голосе На тоже холод, он ничего с этим уже не поделает. Почти двадцать в их жизни это почти старость. Нужно соответствовать, нужно быть чёрствым, собранным и скучным снобом, умеющим только махать сабелькой из магического металла или стрелять пульками, если повезёт, резиновыми, не повезёт — из обеднённого урана. А, ну да, ещё в совершенстве владеть мастерством рукопашного боя, а с недавнего времени превосходно знать компьютерные технологии, которые будут чуть повыше уровня высококвалифицированного айтишника из мира людей. На уровней пять, никак не меньше. Мысли На неспокойно бегут от Джисона к Кари, от неё к отцу и матери. Мысли совсем не о себе, ни о Джэхёне, совсем не то, хотя, казалось бы, вот мы, здесь и сейчас. Бери. Не получается, правда. Он вертит головой вправо и влево, будто так они смогут высыпаться, и просит Джэхёна что-нибудь почитать. Больше шести лет точно он не слышал стихов его голосом. Про сказки на ночь он вообще запрещает себе думать. То, что было в далёком и относительно хорошем в его понимании детстве он огородил лентой, как развороченный кусок асфальта с надписью: «Внимание — опасно». Раньше Джэхён читал стихотворения, заученные наизусть, и некоторые, по его словам, от неизвестных поэтов. На искал позже по запомнившимся, въевшимся навсегда в память, строчкам, но ничего поисковая система не выдавала. Даже их. Не людская. Это были его сочинения. Просит почитать, Джэхён не спрашивает, зачем и почему, он молчит минуту, две, а потом медленно и отрывками начинает вспоминать. И На слушает его, закрывая глаза. — На небе только и разговоров, что о море и о закате. Там говорят о том, как чертовски здорово наблюдать за огромным огненным шаром, как он тает в волнах. И еле видимый свет, словно от свечи, горит где-то в глубине… Перед глазами проносятся незаметно и камни, и волны, и беспокойные чайки, а ещё белые наушники, серая бесформенная ткань, потом ели, сосны, опять ели. Дома… но всё это так далеко, так далеко от него, словно было давно. Словно не его и он не причастен, а лишь посмотрел очередной сериал от Нетфликса, который шума навёл, впечатление не произвёл. Ему кажется, что ещё чуть-чуть, дай себе только послабления и разрешения, то сможет уснуть прямо здесь, на земле и в листьях. — Красиво… — слова, которые пальцев одной руки хватит, чтобы пересчитать, сколько он произнёс их за всю свою жизнь. — Это чьё? — Ничьё, — в такт ровно и безжизненно ему отвечает Джэхён. — Это старый фильм. То есть, конечно же, это чьё-то, кто-то же написал. Не знаю, сценарий, а может и целая книга. Я больше не запоминаю авторов. — А я не смотрю фильмов. О чём он? — Это немецкий, о двух мужчинах со смертельными диагнозами… Его прерывает На, громко взвывая и закрывая глаза руками, откатываясь в сторону, а потом и вовсе садясь. Джэхён на это лишь по-доброму усмехается. — Опять смерти, — раздражённо хмыкает На. — Тебе не кажется, что вокруг нас слишком много смертей на квадратный метр? Гляди, там кинжал, здесь топор и охотник, вот тут каменная плита, которая, если дунешь, свалится на тебя с радостью. Мы сами орудия смерти, я, конечно, всё понимаю, но жить с этим устаёшь. Где остановиться? Он взмахивает рукой, но она на пару моментов повисает в воздухе, и поняв свою незначительность, падает обратно. — Ладно… давай, продолжай. Джэхён прикрывает глаза, усталая улыбка не сходит с его губ, когда он рассказывает краткими фразами. — Со смертельным диагнозом… — заканчивает он ранее начатое. — Рак, наверное, не вспомню уже, больше года прошло, как смотрел в ночную смену… Да, со смертельными диагнозами они накачиваются текилой, ведут беседы о море, а потом угоняют тачку. За ними гонятся и полицейские, и ганстеры, вот такие два мужика! Драма, криминал, комедия, все дела. На море они, конечно, оказываются, кто-то, конечно, помирает, потому что как же хорошему кино без того, чтобы кто-нибудь да сдох, верно? Джэхён поворачивает голову к На, но взгляда на себя не встречает: тот устремлён куда-то в старые облака, подсвеченные молодыми лучами встающего солнца. — Верно, — низко выдыхает он. — Все когда-нибудь сдохнем. Они лежат в тишине, пока солнце не начинает тепло согревать закрытые веки. Никто так и не заснул, не пытался, в этом нет больше нужды. Мысли текут даже не вяло, вообще никак. Спроси, о чём они, даже и не сможет вспомнить. — Как твои дела с… — Джэхён запинается, пытаясь подобрать верные слова, а не стандартные и наскучившие обыденностью. — Ты написал что-нибудь новое? Его молчание говорит громче слов, и Джэхён уже не ждёт больше. — Не могу, твой портрет так и лежит кстати, — выдавливает из себя что-то наподобие смеха. — Там и краска плохо легла, чуть колупни, мазки отваливаться начнут, слишком большие наложил тогда. Я бы хотел вернуться и закончить, но пока никак. Пробовал. Но не идёт. Новый холст не натягивал, не начинал. И не думаю. Вся эта глупость и подражание людям, интересы в искусстве, литературе, музыке и кино, чтобы не очерстветь вконец — охотнику не помогли и не помогут. — Значит, не время, — не настаивает Джэхён. — И нечего тогда об этом размышлять и жалеть. Хотя, наверное, мы и не сможем сейчас. Ли, скотские пророчества, какие-то написания, все дела… — Боишься? — Боюсь. На любит и уважает старшего брата за многое, но за его честность отдельно. Джэхён холодный, но в нём одном он всегда находил тепло. В нём нет горячего сердца, но есть холодная честность, цепляющая вмиг и без ожиданий. И если в детстве он не находил важность этому, то сейчас безмерно благодарен брату и старается быть таким же по отношению к нему. Возвращать всё, что он дал, но больше. Ну и пусть, что они часто ссорятся и спорят, недопонимают; примирение происходит будто на особом уровне, без слов и действий. Либо На заявляется к нему с бутылкой дорогого коньяка и книгой в редком издании, либо берётся за часть его расписания, помогая расчищать территорию. Иногда тонет в куче бумажной, нудной, но такой нужной работе. Он старается отплатить ему. — И знаешь… — продолжает Джэхён. — Я не за Тэёна боюсь, за него нечего, потому что, скорее, это его нужно опасаться. Всем нам. Но я за себя боюсь. Да, это неправильно, не положено, но знаешь, как жить хочется! Даже когда тебе уже почти тридцатник. Он несмешно усмехается. — Вас не брали тогда с собой, — вспоминает Джэхён, но голосом не тускнеет от прошедшего. — Посчитали слишком маленькими. Да я думаю и правильно, хотя старейшины меня и осуждают за это каждый раз. Мол, почти глава целого клана, а запрещаешь детям выходить на поле. Говорят, как же они будут, если их прижмёт? Придётся выкидывать как котят. Он поднимается на локтях и смотрит на На. — Но знаешь, никто не верит, что можно отстроить мир, где не будет нужды в клинке каждый день. Никто… Он встречается с тёмными глазами напротив, долго смотрит, а потом откидывается обратно на землю. — Вот, вас не брали тогда… мне было восемнадцать, а Тэёну двадцать восемь. Двадцать восемь, понимаешь! Уже тогда книжка начала барахлить и выкидывать вот такое. А сейчас ещё и испытание спустя десять лет. Не знаю, что нас ждёт: мы либо все передохнем до одного, да так, чтобы никого не осталось, а другие собрали все кольца семьи клана и хранителей, загадали бы какое-нибудь своё пресловутое желание хочу-много-денег-и-мировое-господство, да и выбросили её, за неимением большего. Им и невдомёк, что она такая же скучная, как учебник медицины первокурсника: при правильном обращении может только лечить да советики впихивать. Его дыхание сбилось, злость накатила с удвоенной силой. Он делает вдох, потом выдох, и опять три раза. — Тогда я ничего сделал бы, не защитил его… скорее, он меня, — Джэхён усмехается. — Сейчас знаю, что выстою минут тридцать, может все пятьдесят против этой мрази, а может она сразу меня смахнёт лапой и на этом всё. Но всё равно страшно. Ты спрашиваешь меня про Розанну? Он осекается, и по его лицу словно пробегается тень. — Глава, жена, дети… — устало перечисляет он. — Этого всего может и не быть, если я останусь на появляющемся поле навсегда. И поэтому не хочу заранее что-то думать, говорить ей, её семье. Это будет всё неправильно. Мы не люди, Джем, чтобы бегать и суетиться, что-то искать, что-то находить, бросать, разводиться и всё по новой. Мы не как люди, Джем, нам этого не позволено. Это они живут, веселятся и грустят так, будто это конец грёбанного мира. Их мира. Который продержится ещё пару-тройку миллиардов лет. А вот наш уже с брешью. Вот только если они истребляют и уничтожают, то выращивают и отстраивают. Мы же сидим, подчиняясь написаниям какой-то дуры с большой буквы. Может, она вообще была старой маразматичкой? Никто нам не ответит с тобой, я уже устал искать ответов, которых так и не нашёл. На чувствует его боль. Это не как с сестрой, где они связаны с рождения. Это другое. Рождённые искусственно в доверии и близости на словах, открытых чувствах и мыслях, и даже с такой большой разницей в возрасте для детей из семейств клана, они слишком родные друг другу. Только показывать этого нельзя. Он хочет было положить руку ему на лоб, чтобы забрать чужие тревоги хотя бы ненадолго, но вспоминает, что делать такого не умеет, поэтому на полпути ломанным движением рука ложится на плечо и сжимает в доверительном жесте. Пусть хотя бы так, но он скажет, что до последнего с ним, что примет его любым и будет стоять рядом, по какой бы дороге не скатились или не пошли их жизни. Солнце уже высоко.

…

Летняя шина массивных чёрных внедорожников мягко шумит по каменной насыпи, встречает их сам Ли под свист сосен и елей вокруг особняка. Кажется совсем молодым, в его глазах играют задорно блики, а на лице такая добрая улыбка — никогда не сможешь поверить, скольких человек он убил. Не человек, осекает себя в мыслях На. А других. Других. Ли жмёт руку отцу, тот его хлопает по плечам, в после обнимает, как старого друга. — А ты всё такой же, Донхэ, — весело произносит отец, на что Ли лишь смеётся. У них холодно, была первая мысль На, когда он даже не успел ещё выйти из машины, а его внезапно пробрало чуть ли не до самых костей через рубашку и костюм, заставив зубы пару раз судорожно стукнуть. Джэхён же на соседнем сидел, не дёрнувшись, словно ничего не почувствовав. Но как же, весь этот ветер, леса вокруг?.. Впрочем, после его «нам пора» в старом саду он снова стал на пару уровней ниже, стал безэмоциональным и холодным. Идеальное оружие, идеальный охотник. Идеальная охрана, как считал отец. — Волнуешься? — Нет, мне-то что? — удивляется расслабленно На. — Я сегодня вообще только водитель. Может, для тебя и что-то изменится, для меня же ровным счётом ничего. Через пару часов я буду уже дома, а вечером чиллить где-нибудь в «Инфинити», бухло за бухлом. А может быть и к Саре… На него в непонимании устремлены тёмные глаза. — А-а, опять гонишь, — запоздало понимает Джэхён. На заходит в дом самым последним, помедлив всего лишь с минуту в машине, за ним закрывают двери какие-то молодые девушки, но не прислуга. Слишком важные для неё. Одна девушка в белом и коротком костюме проводит его дальше по холлу, по пути сухо, почти надменно, представившись Еын. Она не рассказывает ничего, весь их путь проходит в молчании. Он глазеет по сторонам, заглядывая в каждую открытую дверь, надеясь приметить… Но быстро одумывается, чтобы не показать, не выдать себя, что был здесь. Он знает, что в этом ничего запрещённого нет, но решает скрыть своё вчерашнее появление, а потом и ошивание вокруг дома. Если Ли не оповестили сразу о своём приезде, значит так посчитали нужным, а он не в вправе встревать на пути хозяев. Он и Еын входят в комнату с большим накрытым столом. Всё, как и полагается, бранч, чай. На отчётливо слышит в своего голове «все дела» — любимое Джэхёна, но тот поглощён разговором с миссис Ли и в его сторону не смотрит. За столом Ли приносит извинения за неполный состав всей семьи. Снова знакомит дочерей, представляет их Кари, На и Джисону. Соми и Еын одаривают яркими улыбками, что кажется невозможным, потому что ещё секунду назад сидели снежными принцессами. Именно снежными. Очень много белого, но это и понятно — цвет их клана. Ли продолжает рассказывать про прошедшие десять лет, которые они провели в Европе: сначала Германия, потом Чехия и Нидерланды со Швейцарией. Сейчас вернулись на родину. Его повествование прерывается внезапно с громким стуком открывающихся дверей и влетающим в зал высоким мальчишкой. Он подбегает к миссис Ли, оставляет быстрый поцелуй на щеке, Ли-старшему же выкрикивает пожелание доброго утра, хватает из корзины булку и было разворачивается обратно, когда до него что-то доходит. Ли прикрывает глаза и прячет улыбку в руке. — Забыл? — Да… — шёпотом, будто только Ли и слышит его. — Сорри и… эм… Здрасьте… Здравствуйте. И такая же яркая улыбка, стирающая все нелепости и неудобства. — Это наш младшенький, Сончан. Снова, наверное, ночь не спал, ох уж эти компьютерные игры… Ли делится со всей родительской скорбью. — Ну, присаживайся, тебя только ждём! — Дети, они такие, — добавляет отец, улыбаясь, а потом обращается к Сончану: — Хочешь, может, погостить у нас? Как раз скоро будут в Институте проходить наборы в новобранцы. За месяц научится вставать и с солнцем, и меч держать, и энергию! — Чунмён, — прерывает его Ли уж слишком требовательно. — Ради всего… нет! Ты слишком требователен к своим. Я хочу хотя бы одного уберечь от всей этой… Он щёлкает пальцами, будто пытаясь подобрать слово, но настолько это плохо выходит, что, наверное, один Сончан и не догадался. — Всей этой… ну, знаешь, ты меня понял! — восклицает он. Внезапно в разговор двух глав вмешивается Сончан. Его выслушивают, не перебивая. — Всего месяц? — прикидывает он, пальцами растирая подбородок. — Знаете, а я хотел бы побывать в вашем этом институте. Вставать с солнцем мне не нужно — я ложусь с ним. Мечи это, конечно, интересно, но что-нибудь другое у вас есть? Более современное? Комната наполняется общим смехом, звоном белых чашек и ложечек о блюдца и протяжным, но с улыбкой «что-о» Сончана. — Он у нас на выдумки горазд, вы, Чунмён, и дня не выдержите с ним, — с улыбкой произносит миссис Ли. — Да и тяжело мне его будет отпускать. — Ну, началось, — закатывает глаза со своего места Сончан. — Поверь, Дженна, после трёх дней его отсутствия ты и не вспомнишь, что такое скучать… сколько ему — четырнадцать, пятнадцать? — прикидывает мать и, когда получает подтверждение, продолжает. — Совсем не ребёнок уже. Наши дети начинают тренировки с оружием с десяти, простые бои — с шести. Миссис Ли в ужасе прикрывает рот ладонью. Мать говорит что-то ещё, потом отец, и Ли-старший, и миссис Ли, даже Соми и Еын что-то вставляют на высказывания Джэхёна. На не слушает ничего, всё проходит мимо него. Он не понимает. Он не может понять. Но так хочет. Где же? Наверное, он ушёл слишком глубоко в свои мысли, слишком задумался, потому что прикосновение чужой руки к плечу чувствует не сразу. Вернее, вообще не чувствует, пока за него не начинают трясти. Еын с удивлёнными большими глазами хлопает ресницами, когда он спрашивает, что такое. Соми объясняет, что уже все на полпути к боевому залу. Он благодарит девушек, мягко отказываясь проследовать за ними. Они не спрашивают, лишь провожают в гостиную, объясняя, как пройти к залу, потому что на их лицах гуляют всё ещё сомнение и недоверие. Через минуту возвращается Еын с подносом, на котором паром пышет чайник и звенят чашки. Она рассказывает, что в шкафах книги и журналы, если гостю наскучит сидеть в ожидании. Ну, и напоследок проскочивший по лестнице вверх Сончан совсем просто указывает на розетки в столиках и на стенах, а На совсем просто не может противостоять его очарованию. Но улыбка сходит с лица, когда все оставляют его одного в комнате, и ни к чему из радушно предоставленного он не прикасается. Ему не до этого. Все его мысли занимает тот самый, кого он не нашёл здесь, о котором ни слова не было упомянуто даже вскользь. Ошибся? Сидеть ему тоже неспокойно. Встаёт и начинает шагами измерять большую комнату, зигзагами проходиться от стены до стола, от стола до стены, от стены до стены и от стола до стола. Его глаза выцепляют в шкафах фотографии рамках, потом он замечает их на стенах. Судорожно выискивая еле запомнившиеся черты лица, На надеется, что как только встретится ему что-то отдалённо похожее, он сразу и вспомнит. Вот портрет одного Ли, потом семейные фотографии всех в сборе, где-то детские одних девочек. Он находит сначала белый халат на изображении, а потом уже лицо с ещё тёмными волосами. Как давно это… Тэён. Молодой. Такой, каким его помнит На, когда был сам совсем ещё ребёнком. Улыбчивый, но уже с ястребиным взглядом. Острый подбородок, прямой нос, уверенный разлёт бровей. И безумно красивый, завораживающий. Как и все Ли. В нём нисколько от Ли Донхэ — вобрал всё от матери. Как сейчас и Сончан. На замечает деревянную рамку, неаккуратно заложенную позади остальных ровных. Он неосознанно тянет руку, доставая фото, и замирает. Наверное, совсем недавнее. Без улыбок, все в белом и с таким же светлым цветом волос. Он сразу замечает серьёзные глаза Еын, Соми с длинным высоким хвостом, постаревшего Тэёна, на фоне которого супруги Ли выглядят моложе. У одного Сончана только русые волосы, но это и понятно, думает На. Он пальцами проводит по стеклу в том месте, где на него смотрит Тэён. — Я так скучаю по тебе, — признаётся На фотографии, когда не может никому живому. — Пожалуйста, возвращайся скорее. Хочет добавить, что и Джэхён тоже, но его прерывает тихий скрип входной двери. Он и не заметил, как подошёл так близко — всего-то пара метров до неё. На забывает, что нужно дышать. С замиранием смотрит и надеется. Сначала показывается спина с рюкзаком, потом видна голова в красном капюшоне. Кто-то неповоротливо пытается пройти, удерживая в руках большую картонную коробку, пока створки дверей по очереди хлопают его. Носок белого конверса протискивается между ними, и до На доходит, что он просто стоит. Опомнившись, подбегает и берётся за ручку, потянув на себя. Человек проходит коробкой вперёд, не сказав ни слова и даже не обернувшись, направляется к лестнице. Что-то слева, кажется, сердце у На со свистом падает куда-то вниз. Ему хочется что-то сказать, банально поздороваться, но вместо этого он неожиданно для себя громко выдаёт вслед: — Где ты был? — В школе, — тихо отвечают ему. Будто заучено. А потом спина замирает на несколько секунд, и парень в капюшоне оборачивается. Они молчат, пробирая друг друга взглядами. На было хочет что-то сказать, открывает рот, но понимает, что доносящееся слова не его. И не от напротив. Словно через толщу воды, он не может разобрать ничего. Как и вчерашним днём, это что-то новое и незнакомое, пугающее, но затягивающее. Голова не поддаётся поворотам, а когда перед На появляется обеспокоенное лицо Соми, громко зовущей его, он словно выныривает на поверхность, озираясь по сторонам. — Там Джимин… Все зовут вас… книга показала!.. На не дослушивает её, срываясь в зал и улавливая уже из чужого разговора: «Родной, ты сегодня так рано». В холле он встречает Еын, которая, видимо, ждала его. Вместе добегают до лифта, она жмёт, почти ударяет по кнопкам кулаком, пару секунд — и оба перед массивными железными воротами. За ними ещё несколько таких же, а потом в считанные секунды среди множества лиц он находит её. Её, с кровью по щекам. Что-то пошло не так, но что, он не может знать. Его сестра, его Кари сидит на стуле в полном спокойствии, пока миссис Ли белым платком стирает багровые капли с её фарфорового и побледневшего лица. На вмиг оказывается рядом, мягко отодвигая чужие руки, и быстро проводит своими по голове. Не подумав и приняв изначально неудобное положение, сейчас корячится, пытаясь обойти; глазами проходится по каким-то заляпанным листам на металлическом полу. Скорее по привычке считывает первые строчки, чем по надобности, видит своё имя, но это как всегда было, когда они с Кари, отворачивается, пытаясь обойти, не задев жёсткую паутину проводов по полу. А вокруг него молчание. Он замедляется, прокручивает в голове снова. Стоп. Стоять. На листах его имя, когда это последнее, что могло там быть даже при худшем раскладе? Его имя. Он читает, читает, читает ещё раз первую написанную строку с чистой середины. А перед ней всё перечёркнутое и уже потекло пятнистыми разводами. Но прочитать он может.

Д Дд дж дээхн джм дже дж дже Дже джмин Д джм дже дж дж дже Дже дж дже Дже джмин джемин джемин джемин

Джемин

Джемин

Джемин

Он берёт руками лист, не видя, что кровь не впитывается в бумагу, а пачкает его. Снова читает, и кажется ему, что неверно всё это, что Кари просто ошибается, просто путает. Вот только Кари не ошибается никогда. Он будет причастным к Испытанию. К Испытанию! Скорее всего охотником, меньше — охранником кого-то младшего из Ли, кто будет выбранным Книгой. Не знает, кем, но всё же не в стороне. Первой приходит в себя мать от всеобщего потрясения. Она заходится в неверящем шёпоте, повторят и повторяет, что этого не может быть, ничего не может быть и всё — неправильное прочтение. — Испокон веков первым Книга указывает на охрану Хранителя, здесь больше не может быть ошибки! — обрывает её Ли. — Нужно продолжать, у нас осталось очень мало времени. Девочка моя!.. Он поворачивается он к Кари: — Читай! Соми снова приносит тяжёлую увесистую книгу и разворачивает последние пожелтевшие, но пустые страницы. Придвигает ближе к Кари, та медленно кладёт ладони сверху, а На свои — на её голову, встав позади. Таков их порядок. — Ничего не произноси, — предупреждает его Соми. — После, всё после… Она еле слышно заканчивает, уже уходя в сторону. Три еле различимых вдоха. «Готов», слышит в своей голове голос сестры и сильнее сжимает виски руками. Секундная темнота перед глазами, нехватка дыхания, давление на всё тело — так привычно, но сегодня в разы сильнее. А ещё боль. В руках. Он перетягивает сопротивление Книги на себя, держит, пока под ладонями Кари пляшут буквы и вычерчиваются в имена. Долго, очень долго. Уже не меньше двух минут, успел до девяноста досчитать, а потом бросил. Свой разум потихоньку заходил в транс или пропадал, затухал. Думать становилось труднее, как и держать руки навесу. Вены становятся толстыми, набухают, кости прочерчиваются даже через его загорелую кожу, которая сама становится светлой, а костяшки ещё сильнее. Пальцы свело давно, почти сразу, разжать не получится. В запястьях стреляет и отдаёт по локтям, но он держит и не отпускает. А в глазах по-прежнему темно, и это единственное, что держит его сейчас в этом мире. Потому что пугает. Раньше не было такого. Онемение от рук расползается дальше по телу, защемляет шею, прыгает по спине к плечам, а когда приходит в колени, всё резко обрывается. Он словно выплывает из-под толщи воды, жадно хватая воздух, не в силах им надышаться. Слишком яркий белый свет бьёт по глазам или это что-то стучит в ушах, На не может себя понять. Когда плывущее и размытое перед ним принимает более спокойное положение, он видит, что и свет был не такой яркий, как казался. Всего лишь маленькие лампочки в стуле. Перед которым он почему-то сидит на коленях, вцепившись пальцами в холодный металл и уткнувшись головой в спинку. Кольцо начинает жечь, забирая всё в себя. Он остервенело растирает место под ним. — Читай. Голос отца такой «не такой», На еле понимает его звук, но больше по привычке поднимается на ноги. Когда опирается руками о стол, те уже не дрожат. Казалось, всё приходит в норму, но он громко читает, не слыша себя. Осознание возвращается на последнем незнакомом ему имени вместе с перемешанными громкими голосами двух первых Ли. Они что-то кричат, отрицают, голова На отказывается воспринимать. И он читает ещё раз. Уже для себя. Сил на удивление нет, поэтому он просто принимает написанное. Не понимая только, почему хозяева стоят последними, а имена охотников и охранников впереди, но Книге виднее. Так ведь? А в голове только как они смеялись бы с братом на этим бредом после. Когда всё закончится, то обязательно сделают это. На всё так же видит себя первым, слева, а справа всё пусто. Ниже столбиком Джэхён и Джисон, тоже пустые, но в рядах охотников. Напротив Кари — Соми, и это так смешно: что она сделает? Поцарапает только что-то ногтями и будет смотреть надменно или безразлично, считая себя лучше? На давит смешок и возвращается к чтению. Охотники, охотники, всё охотники. Хансоль, Марк, Хосок, Чанёль, Чанбин, Джисон, Джон, Тэян, Йери, Эри, Югём, Бен, Стивен, Джек, Хару… он не вчитывается даже до конца, увидев все знакомые имена. Еын и Джисон тоже тут, только отодвинутые в третий столбец, словно выпавшие. На не успевает подумать над этим, как его поток мыслей прерывается голосами. — Джено нет давно. Он не может быть хранителем! А вот и последнее имя, до которого На, наконец, дочитал. Джэхён спрашивает, как это нет, и все Ли разом умолкают. Словно в какой-то минуте молчания. Повисшая тишина тяжёлая и давящая, она садится пылью недосказанности на плечи. Нестерпимо хочется собакой стрясти всё с себя. Ли выходит из-за дальней стороны прямоугольного стола, за которым стояли все. Опирается о край, продолжает идти, опирается и продолжает что-то странное. И всё молчит. Миссис Ли смотрит в пол, сёстры переглядываются, готовясь что-то сказать, если тот так и будет молчать. На заметил, у них всё устроено не как у типичных. Что дети говорят когда хотят, а не когда им предоставят слово. Они могут высказывать своё мнение, защищать и оправдывать его, принимать ошибки, и всё это не кажется неправильным. Не выходит с такой стороны. Всё не держится на одном человеке, действия и обязанности разделены, но и каждый может выполнить что-то другого, будучи прекрасно осведомлённым. Семья, построенная на балансе. Или? — У нас сейчас мальчик на попечении, — начинает Ли, прикрывая глаза и растирая переносицу. — Сын моего родного брата, они жили в Канаде последние двадцать лет. Джено с ними. Тем летом мы были у них. Проездом. Но как будто что-то свыше заставило остаться, задержаться на месяц. Это было ошибкой. Вот так покорно слушать. Но мы и остались. А к тому времени началась пора дождей, ночами всё блестело. Минхён с семьёй был в посольстве. Наших дел они касаются поверхностно. «Наших» выделяет голосом. — Считал, — продолжает, выдохнув, Ли, — личные водители ему не нужны, охрана тем более. Восемь часов вечера, сумерки, машина отказывается часами заводиться. Джено вызвался помочь, был поблизости — ехал от друзей. Он долго молчит, не двигаясь. Продолжения не идёт тоже. Соми и Еын одновременно подходят, беря его под руки. Внезапно он и не кажется больше таким молодым, становятся видны и морщины на лбу, под глазами, впалые щёки, бледность, расползающаяся пятнами. — Джено не справился с управлением, произошла авария, дядя с тётей погибли, брат пропал. А Эрик ничего не помнит. Мы приложили все усилия на поиски, и ничего они нам не принесли. До сих пор наши люди ищут, а нам остаётся лишь ждать. Голос Еын сухой и без эмоций, она выпаливает всё это на одном дыхании, как заученное и много раз пересказанное. Когда в первые разы есть силы обрисовывать всё подробностями и чувствами, но на тысячные уже не хватает. Ли проводит рукой по лицу, словно снимая паутину прилипших воспоминаний, что, наверняка, проносятся перед глазами. — Пойдёмте, — как отмирает. — В этой комнате нельзя находиться так долго. Она начнёт скоро тянуть силу из ваших колец и затуманивать разум. Мозги у самого уже ни к чёрту. Он что-то неразборчиво ещё говорит дочерям, те его отпускают, но идут рядом позади него, качающегося и храбрящегося. Подходит миссис Ли, чуть заметно поддерживая, хотя сама не выглядит лучше. На выходит последним и оглядывает зал. Ничего примечательного и «тянущего силы» он не находит и хлопает сильнее дверь, чтобы сработал замок. Круто развернувшись, понимает опрометчивость своих действий. Его заносит, он впечатывается обратно в стену. Решает стоять так долго, прижимаясь затылком к холодному бетону, пока не успокоится его бешено кружащаяся голова. Сюрприз от дедушки. Минута наедине с собой, он понимает, что никакой ему сейчас стол-обед-ужин не нужен. Скатывается по стене вниз, сидит почти две минуты, успел до девяноста досчитать. Кто-то, видимо Джэхён, решил, что он в отключке, и принялся поливать его из фляги. Потому что кто ещё додумается носить её с собой? — Не надо воды, — говорит На. — И так хреново. Сейчас сблевану, честно слово… — Всегда так, — Джэхён прячет фляжку во внутренний карман пиджака. — Что ты хочешь, человек не предназначен для… Это из-за перепадов давления. Давление скачет, поэтому и тошнит. Как в космосе. Потом привыкнешь. Какой ещё к чёрту человек? Подаёт руку. — Спасибо уж, мне и так… Знаешь, когда я жил в институтском лагере, нас кормили творожной запеканкой, и с тех пор мне лишний раз блевать не хочется… Пока На выдавливает из себя эту речь, где слов за раз больше, чем он проговорил сегодня вообще, они с Джэхёном успевают подняться на лифте до третьего этажа, который сразу открывается видом на большую гостиную с накрытым столом. Ещё один. — Тебе бы в ванную, выглядишь отвратно. — Зачем мне… в ванную? — на автомате заканчивает он, уже понимая. Выставляет перед собой руку. С засохшими подтёками. — Мда-а, не искусство, — тянет На. — Художка, занятие по акварели, этюд в багровых тонах. Джэхён усмехается и хлопает по плечу, говорит двигать, а потом возвращаться на обед. Ну, На и двигает. Идёт длинным коридором, заглядывает нагло в каждую дверь, которая поддаётся открытию локтем. Комнаты без человека, но обставленные мебелью, а не просто голые стены. Из одной такой, которая почти у самой лестницы, где пришлось пальцами проворачивать ручку, на него с силой дует ветер из открытого огромного окна, поднимая вверх шторы и сдувая листы и какую-то бумагу с пола и опрокидывая коробку. Он быстрее закрывает, чтобы ещё больше ничего не снесло. Со следующей дверью везёт, перед ним бежевая и золотистая большая ванная комната с зеркалами в пол. Больше не осматривается, сразу подносит руки под мраморную керамику. — Что же у вас всё такое холодное? — шипит он, когда ледяная вода обжигает руки. На термостате выставляет горячую и оттирает кровь с пальцев, которая уже вошла глубоко в линии отпечатков и под ногти. Поднимает голову к зеркалу. Увиденное его не радует ещё больше, чем то, что было до этого. Глаза будто залегли ещё дальше, а тёмные тени под ними обрисовывают череп. Загорелая, но побледневшая кожа превращает его в мертвеца. — Красавчик, — подмигивает своему отражению, а потом по голове будто проходится очередь боли из автомата. Давящий костюм, удушающие пуговицы рубашки, галстука нет, но он тоже его ненавидит. Скидывает пиджак, с силой дёргает воротник, чтобы расстёгивался сам, выпадая петлями. Рукава распущены, он их закатывает, чтобы не болтались и не напоминали о себе больше. До середины распускает пуговицы, смотрит на серебряную цепь. Жжёт кольцо, но не красноты, ни ожогов, нет ничего. Он за считанные секунды раздражается, не в силах больше терпеть, подходит к ванне и открывает кран с холодной водой, подставляя под струи всю голову, шею, потом и плечи. Ужасно ломит. Вода стучит о мрамор, о стекло, разбивается внизу. Всё шумит, На даже слышит какие-то голоса, но потом перестаёт обращать на них внимания, потому что не доверяет сейчас даже своему телу. Вот только голоса не сходят на нет, напротив, становятся чётче. — Не надо топиться в моей ванной. На разворачивается, разгибая спину. — Да и неправильно ты это делаешь. Он смотрит, как тот самый пацан проходит, подбирая пиджак. Первая мысль, что он будет вытирать им воду, но нет. Просто кладёт поверх крючков на стене. Усаживается на бортик, смотрит своими непонятными глазами и чего-то ждёт. Начинает было что-то говорить, но по его мало что выражающему лицу пробегает еле заметная тень. Он смотрит на На, указывая на нос. Надо же… На даже не чувствует ползущую щекотку вниз, проводит рукой под носом, опять пачкая её. Запрокидывает голову вверх, идёт к зеркалу. Подставляет лицо снова под воду. — Ты же знаешь, что так делать нельзя? — Не знаю. Само пройдёт, хочет добавить он, но думает, что лучше не стоит. Тот не поймет. Учитывая то, что они теперь знают от Ли. Но это всё потом, всё потом. На с безразличием осматривает свою рубашку, которую теперь украшают красные бледные брызги, и думает, как бы ему поступить. Видимо, долго думает, раз замечает движение слева от себя и мальчишку. Видимо, долго думал, раз тот уже с белой сложенной стопкой в руках, которую оставляет на полке. — Выбирай. Не возвращай. На хочет что-то ответить в своей любимой манере, но его опережают. — Они мне просто не нужны. Не вижу смысла в комнате, превращённую в алтарь шмоток. Как метко! — У моей сестры две таких, — он посылает улыбку собеседнику, но натыкается лишь на глухую стену. Тот со скучающим видом, сидя на бортике ванны, руки снова в кармане, наблюдает, как На быстро расправляется с последними пуговицами. Он пару секунд тупо смотрит на теперь уже бесформенное нечто в своих руках, которое лишь бросается в глаза своими размашистыми YSL на вшивной бирке. — А где… — не успевает он задать вопрос, а уже получает ответ взмахом руки. Открывает перед собой маленькие дверцы и бросает в урну рубашку. — Ты такой странный, — морщится пацан. — Предлагаю тебе высушить волосы не «дайсоном», а прямо сушилкой для рук. — Сделать что? — Ну, у тебя же вроде причёска, да, была? — поясняет свои мысли он. — Бриолин, наверное ещё, как в том кино? Уж прости, его у меня нет. Лак у девочек попросить, выпендрёжник? Что происходит? Если бы не скучающий голос, которым всё это произносится, На бы подумал, что тот откровенно издевается. А так… и не понимает, серьёзно ли всё это или у него уже проблемы. Ага, с головой. Потом как-то осекается, вспоминая опять Ли. Тяжело, наверное, ничего не помнить. Но сожаления не находит, у него самого беспорядок в голове. Перебирает одинаковые рубашки, выуживая со своей размерной буковкой. Он честно думал, что всё будет меньше, потому что сам мальчишка выглядит худым. Если не странно хрупким в этих бесформенных оверсайзах. Не задумываясь, он протягивает две остальных обратно, разжимает пальцы, даже не предполагая, что тот не возьмёт. Упаковки падают на мрамор с противным шлёпающимся звуком. — Возьми, — На снова протягивает их одной рукой, другой пытаясь попасть в рукав. — Нет, — сдвиг по бортику вправо. — Да возьми. — Нет, — мотает головой и ещё один сдвиг. — Бери. Его откровенно забавляет эта реакция, и он подаётся ещё ближе. — У тебя руки были красные, — кривит губы пацан. — Нет. И ещё дальше. — Боишься? Упрямое «нет». Двигаться больше некуда: стена. На выставляет руку над головой мальчишки. — Так и скажи, что… — О, вот ты где! А… А-а!!! Опять к людям пристаёшь?! Пойманный второй раз в весьма долго объясняемой позе На, конечно же, больше удивляется Джисону в дверях. Что же могло его заставить побежать выполнять просьбу, когда он сумеет найти тысячу отговорок перекинуть всё на другого? Настолько наскучили старики, что не спасают любимые гаджеты? — Даже не оправдывайся, — закрывает одной рукой глаза Джисон, а другую выставляет вперёд, но в комнату, как собирался, уже не проходит. — Я не хочу знать, что ты тут делал! Отец с мамой тебя ищут, дозвониться никто опять не может. — Не оправдываюсь. Ничего не делал. Два варианта действий сейчас, ни один из которых не был бы ему на руку. Остаться так или начать в спешке путаться в пуговицах. На выбирает второй, убеждаясь в своей отваге. Или слабоумии. — Охотно верю! — скептически настроен Джисон. — Как ужин? — Я всё-таки опять предложу идею с вживлением в тебя моей «рыбки» слежения, — серьёзно задумывается Джисон. — Гораздо полезнее будет. А я получу премию в Институте. Но больше мне, конечно же, хочется в тот момент видеть лицо мистера Вана… Джисон не слушает больше На, погружаясь глубже куда-то в свои рассуждения. Он делает странные движения длинными пальцами, вычерчивая в воздухе формулы. На подходит к двери. — Вот только из-за дока я не позволяю сделать себя твоей крысой. Пожалею старика. Хватил прошлых раз, оставшихся на его спине и плече, думает На, но вслух не напоминает. Смотрит, как плавно дверь скрывает его лицо, и поворачивает ключ. За пару секунд думает, что необходимо извиниться за весь этот балаган перед парнем, который ведь тоже хозяин этого дома. Подбирает стандартную форму, подбирает выражение лица. А когда поворачивается обратно, то натыкается всего лишь на пустоту. Вторая дверь? За ним не идёт, уверяя себя тем, что если надо будет, мальчишка попадётся на пути снова. Решает догнать Джисона, пока тот далеко не ушёл, но каково же было его удивление, когда он находит того, сидящим под дверью. Пока они двигаются в обратном направлении от лестницы, На интересуется, как тому быть включённым в Испытание. Джисон отвечает, что всё лучше, чем тухнуть в школе. На решает обрадовать его, что быть охотником и охранником не исключает повседневной рутины, так что тухнуть он будет с умеренной силой ещё несколько лет там. Тот смешно пыхтит и возмущается, а На становится нехорошо. Это начинающееся испытание будет тяжёлым для них. — Что, уже не будет приглашения на… — притворно начинает На. — На что там, кстати? — Да не, они все какие-то неживые после этой… — Джисон щёлкает пальцами, силясь подобрать слова. — Дичи. Сидят бледные, что-то там ещё обсуждают, вино не дают. — Вина не дают… — повторяет На. — Да, действительно нехорошо как-то. Бедный наш Сонни сейчас вернётся и от грусти опустошит весь мини-бар. — Не смешно, — закатывает Джисон глаза и голову даже вверх запрокидывает. — Вообще ни разу. Не делай так больше, тебе не идёт. — Зато правда, — хмыкнув, соглашается На. — Ты хотя бы не будь таким очевидным, мама расстраивается. — Ла-а-дно… — закатывает снова Джисон глаза. И помедлив с минуту, неуверенно начинает. — Эм… а ты? Как ты? А то там… в зале, я правда думал, что ты там и останешься. На посылает ему вопросительный взгляд. — Ну, знаешь… — дёргает бровями Джисон так, будто На должен его понять сразу. — Того… Откинешься, сыграешь в ящик, отойдёшь в мир иной, отдашь концы, коньки и всё такое прочее. Отсмеявшись, На отвечает, что с ним всё в порядке и в ближайшие дни откидываться, играть в ящик и отдавать какие-то концы он не собирается. Отходить в мир иной тоже не в его планах. — Ну… ладно?.. Просто сейчас ты ещё больше походишь на труп. Белый, в смысле… — Может, бледный? — поправляет он его. — Может и это, — ведёт плечом Джисон. — Зайди к блок, док тебе какой-нибудь коктейль из таблеточек выпишет. Витамины… — Джемин, можно вас на пару минут? Мистер Ли ловит его в холле под руку и уводит в сторону. Джисон и его советы тут же вылетают из головы. Они на виду, но никто не услышит. — Я вас ждал… — в своей странноватой манере начинает Ли. — Ну, ладно, так тоже можно… Ваши родители говорят, что это ошибка, но знаете ли, что Книга не ошибается? Ответа он не получает. — Если Джено не объявится до конца летнего месяца — а это именно тот промежуток времени, где мы не получили число — то, может, это даже и к лучшему? Всё пройдёт тихо и мирно, мы с тобой заложим кольца, никто не найдёт и подмены. А пока… пока… присмотри за моим мальчиком. Присмотришь? Тебе делать же что-то надо? — Сончан? — тупо интересуется На. — Нет, — качает головой Ли. — Он всегда при нас и при другой охране. Другой. Ты видел его уже сегодня? Соми сказала, что да. Просто присмотри. Не нужно наблюдать за ним двадцать четыре часа в сутки, не нужно двенадцать. Просто смотри. И не спрашивай его ни о чём. Ни о чём, ты меня слышишь? Ему очень тяжело, очень… Он до сих пор не может оправиться от травмы, у каких бы лучших врачей мы не были. Нам остаётся просто ждать. Но он у нас мальчик с характером, а последствия того дня тоже дают знать себе. И вот, он, словно меж двух огней, мечется. Друзей у него нет, никого не подпускает и ни с кем не сходится, ты и не пытайся. Не удивляйся найти его где-то в странном месте, он не сходит с ума, как кажется с первого взгляда, просто… просто ему это нужно. Просто будь со стороны, хорошо? Заглядывает в глаза, когда наклоняется, смотрит сверху вниз, крепко держась за плечо. Так крепко, что наверняка кожа под одеждой сейчас в белых пятнах. — Я надеюсь на тебя, — сжимает и разжимает он пальцы. — И доверяю тебе моего мальчика. — Вас понял, сэр. — Добро… Треплет за плечо в последний раз, долго не убирая руку. Потом спохватывается, что-то будто стряхивает. И На словно видит его настоящий возраст, самого его настоящего. Съедаемого переживаниями, тревогами и страхами. — Спина ровная, осанка, выправка, — говорит ровно и монотонно Ли. — Я помню такого когда-то Джэхёна… О, прости, наверное, вы, молодёжь, не любите сравнений. Извинения плавятся в его улыбке. — Просто ты так похож на него… словно и не было этих десяти лет. Знаешь, это, возможно, будет и грубо сейчас, но я скажу. Я не слушал твою мать, мне достаточно посмотреть сюда… Его рука с одним единственным кольцом прикасается к глазам, а потом ложится куда-то левее на грудь. — И сюда, чтобы понять, кто передо мной. И я надеюсь, что ты меня не обманешь. Он кидает мимолётный взгляд куда-то за спину На. — Ну, всё, — тише говорит Ли. — Ступай, мальчик мой. А то тебя уже ждут. Появившийся рядом Джэхён жмёт ему руку на прощание, а Ли потом его крепко обнимает. На подходит к последнему внедорожнику перед домом, дожидается Джэхёна. — Вылезай. — Не понял. — Давай, говорю, двигай нахер отсюда. Я не дам вести тебе в таком состоянии. — Нормально всё, не придумывай. — Мне открыть дверь и вытолкать тебя насильно? Мы опять будем это проходить, Джем? Не находя силы на пререкания и решая поддаться очередным наставлениям Джэхёна, На сдвигается на соседнее сидение, уступая место. Чувствует себя он нормально, словно той мясорубки и не было. Она осталась в ленивой памяти про запас выцветшим ночным кошмаром. — Новости? — буднично интересуется он, когда захлопывается последняя дверь. Джэхён молчит, уставившись пустыми глазами в панель, и На не может угадать, это потому что тот перебирает важное сказать или преподнести плохое. — Тэён где-то далеко, — глухо выдавливает из себя Джэхён. — В Австралии работает. От него давно не было сообщений. Год-полтора. Ли говорят, такое уже было, когда объём работы был огромный. В Африке, в какой-то деревне, где до сих пор нормально связь не отлажена даже с нашими технологиями — куда они смотрят? Это понятно, ладно, но Австралия?.. Я даже не знаю, в Сиднее он или опять в какую глушь умотнул. Джэхён вздыхает. На руку на его плечо, а тот — свою поверх. — С ним всё будет хорошо. — Да знаю я, что всё хорошо, — морщится Джэхён. — Понимаю, что нас не связывает больше эта чёртова книга с её назначениями, но как друга-то он может меня помнить? За последние три года ничего, за пять лет пара звонков и те — по работе. Он заводит машину и срывается с места, оставляя за собой столб пыли.

…

Всматриваясь в запотевшее зеркало со стекающими каплями воды, На возвращается к тому, от чего бегал весь день. — Где же ты, Ли Джено?