All We Know of Heaven, All We Need of Hell

В полнейшей темноте, что поглотила пространство всей спальни, позволяя лишь отсвету луны разрезать квадрат, раздавался равномерный стук. Иссиня-зелёный мячик, в резине которого затонула копия белого фрегатика, в последний раз встретился с поверхностью стены прежде чем замолчать. — Тринадцать, — резко и вслух проговаривает На. Как заключает и выносит приговор. После тринадцатого отсчёта он должен был заснуть, в противном же случае вымерять шагами коридор до спальни сестры. Но на экране неизменно был пятый час ночи, будить сестру не хотелось, а Джэхён дал ясно понять, что в компании не нуждается. Голова от недостатка сна больше не гудела. Она болела. И эти вспышки ломаной боли проходились по вискам точно так же, как на стене отпечатывался разрез света из окна — чётко, резко и кратко. Почти как клинок, но На пока ещё успеешь увиливает от подобных мыслей — после самых первых ночей хотелось действительно поменять непритягивающую подушку на лезвие к шее. Но теперь он привык, за последние месяцы, что усталость насмехалась над ним, посылая вместо сна без задних ног только желание приложиться обо что-нибудь потяжелее — как не привыкнуть-то? Поэтому к сестре — в самую последнюю очередь, когда уже не в силах. И настолько оттягиваемый момент отыгрался на На, который терпеть не может просить помощи, что тот будет ждать даже тогда, когда по ощущениям — сходит с ума. Вот и сейчас сходит с ума, но только немного по другой стороне. Головные боли заглушающимся под тем, как На всё больше и больше утягивают мысли о сегодняшнем дне и Джено. Или просто об одном Джено. Тот, как поселился, так и ни разу не пожелал уйти, оставить в покое и отпустить На. Даже наоборот. И вот так, один образ его с кривой фотографии без какой-либо информации, без знания его привычек в жестах и взглядах, без близкого знакомства, без последней составляющей картинки — голоса — он полностью овладел мыслями На. Овладел, завладел, вчистую подчинил, ничего не произнеся и ни разу не дав о себе знать. Забрал всего себе, заставил подчиняться без отданного приказа, но На ничего не может уже сделать с собой. Что-то невидимое и неосязаемое, он и до этого не чувствовал себя спрятавшимся от камер за стенами, а сейчас и более. Не чьё-то присутствие, но знание, что больше не свободен, и На остаётся только это принять. Неспособен, знает он это, что трудно без подготовки отдать всего себя на защиту самого важного человека в клане, но… И На снова вздыхает. Перевоспитание, отдаёт сам он себе приказ с одновременным резким движением. Встаёт с кровати легко, без боли в мышцах и без намёка на характерное пошатывание от приконченной бутылки — сказывается «природа». Но и это особо его не приободряет, оставляет в таком же ровном и бесцветном настрое. В тысячный и бесполезный раз задумываться, с чего же такое идеальное тело начало подводить в башке, На не хочет. Пересчитывать дни, с какого всё пошло, — отметка в сто сороковой, он хочет взвыть от того, что ничего не помогает. Говорить доку, что как однажды проснулся словно сам не свой, больше не будет — соответствующая пометка в личном деле не прибавит теперь рейтинга. И всё же… Мыслями На опять к Джено. Но теперь уже вместе со своей сестрой. Он верит, что та — последняя надежда. Всегда так было, только она помогала разобраться ему с его же головой. Незримая связь с самых первых дней, он помогал сестре, а сестра — взамен. — Вот же чёрт! На сдавленно выругивается, когда пальцы холодит метал дверной ручки и приводит в мысли. Вернее, в осознание. Но и эта некоторая заминка с заменой большого белого полотенца с бёдер на серый спортивный костюм идёт на пользу — На вспоминает. Вспоминает, конечно, не о том, как неподобающе выглядит. Он, оказавшийся в дальней стороне комнаты, у шкафов, взглядом напарывается на пиджак. Как вернулся днём, так и бросил его, пропахнувший машиной, позабыв отдать в чистку. А сейчас же, позабыв и о измучившей голове, и о сестре, сам бросается к карманам. Судорожно обыскивает, ему нужно быстрее и быстрее, и от этого ничего не поддаётся его рукам. На заставляет себя притормозить, одуматься, за пару секунд перестроиться обратно в спокойствие — знает, что только так ему всё отдастся. И теперь уже из внутреннего кармана пиджака он аккуратно и медленно вытаскивает то, что по первой обозвал толстой тетрадкой. Сейчас же у него есть достаточно времени разглядеть, что решился не возвращать. «Не захотели сразу передать, — самодовольно хмыкает На, — так я сочту это за какой-нибудь там знак и оставлю себе». За день тетрадь, даже и с твёрдой обложкой, но так безбожно скрученная в трубку от лишних глаз, не желает сразу возвращаться в прежнюю форму. На пытается и пытается её разгладить, но особо в этом деле не продвигается с успехами. Его, конечно, мало беспокоит внешний вид, — важно только то, что внутри. Но внезапно взявшаяся словно из ниоткуда мысль о том, как обязательно вернёт Эрику его вещицу, — не желает уходить. Ей что-то и противоречит — будто бы небрежность На, — но фоном он сам себе обещает, что отдаст тетрадку. Правда, после того, как детально ещё раз изучит и всё обыщет. И совсем маленькой заметкой — докажет Джэхёну, что не двинулся и что этот родственник Ли очень уж подозрительный тип. — Первый пункт… провалено, — не ожидая сам от себя, вслух внезапно произносит На. Он точно помнит, что на первой странице были номерные знаки, точно и уверен. Но сейчас бездумно пялится в полнейшее отсутсвие рисунков, вообще какой-либо намёк на серый грифель карандаша. Тетрадка с белыми листами снова предаётся судорожным встряскам и бездушным перелистываниям, она протяжно ноет и где-то у корешка предупреждает первыми звуками трещин. Но На остаётся непреклонным… если так можно назвать ту упорность, остервенение и широко открытые глаза от его действий. — Нет-нет-нет!.. — потерянно, а потом и вовсе хватаясь за голову, быстро проговаривает На. Но он справляется с собой. Годами выдрессированный, вытренированный контроль даёт успокоение и верность мыслям, что всё поправимо. Поправимо не то, что на бумаге сейчас ничего из того, что На упорно запечатлевал камерой телефона. Поправимо — Джэхён прав. А это очень уж неохотное дело признаваться, что пора на отдых. И с этой мыслью, впервые произнесённой самому себе, находящийся в стадии принятия, На без прежних редких проявлений эмоций, опускает медленно руки. Они опускаются сами, но признавать это На точно не будет — совсем потеряться не может себе позволить. Смотрит как-то тускло на тетрадь, которую кладёт на кровать. И сам бы с себя засмеялся, что точно выглядит как перезагружающаяся машина, что думает, думает и думает. Какая-то слабая часть рассудка На припоминает подобное утром, но настолько этот сигнал слабый, что ему не удостаивается внимание. На словно теряется в своём разуме, думает, что даёт себе передышку и собраться с мыслями, но на деле же просто, глупо пялясь на записи. Тупо пялясь на текст, что он видит расфокусированным взглядом. Пялясь на буквы, которые знает, но отчего-то не может сложить в слова. Его будто собственные мозги подводят, откладываясь выполнять команду и решая всё за На: жди, друг, просто жди. Это наваждение. На, наконец, отпускает, и он, совсем не удивляясь, встряхивает головой. Будто собака, несмешно отшучивается в мыслях. Или трясёт так в надежде, что может выкинуть оттуда всё неправильное и мешающее. «Хотелось бы, конечно, Ли», — пускается вдогонку усталая мысль. Потому что избавляться от него надо и нужно, но На лжёт сам себе. Он прекрасно знает себя и, если бы захотел, то точно бы с лёгкостью сделал это. Но бóльшая проблема в том, что с каждым часом, наполненным молчанием Джено и абсолютным нежеланием подать хотя бы знак, На тянет самому со всем разобраться. И это не желание быть в чём-то первым. Это желание чисто для себя самого проявить ясность в разворачивающейся некратковременной истории. А уж то, что она не пройдёт бесследно для На, — он уверен. Вот только На ничего лучше не находит, чем избавить себя посредства замены одного неведомого Ли на другого вездесущего Ли. Потому что отвлечённый секундной заминкой снова возвращается к этой тетради так, словно чувствует — ему можно. Спокойными и размеренными движениями, полностью сосредоточенный на обычном изучении, отключив прежние мешающие и отвлекающие эмоции, что так некстати вылезли, На в один присед оказывается у края своей кровати. И опять сам себе напоминает пса, что так покорно склонил голову, принимая приказ или пытаясь что-то понять. Но без прошлых заминок и отговорок он упрямо и в то же время легко тянется подцепить указательным обложку. Словно оттуда на него пустотой глянут не просто слова, а как минимум забытые заклинания, написанные кровью. «Вполне может быть, — поддакивает, комментирует свои действия На. — Если я схожу с ума». И он почти готов это принять, готов перестать так остро реагировать на одно увиденное, что оказалось совсем другим. Хотя, если обдумать холодной головой, ещё остались же те, кто умеет проворачивать подобные фокусы с чужим разумом. Ну или играется новообретённый все силы сразу, но На усмехается. Неожиданно так и так легко, улыбается широко, а один уголок губ даже чуть сводит от приложенный силы. В корне неверная мысль смешит даже самого На от такой смелости предположения. На замену собственного мнения как всегда встревают чужие привычки и повадки, так и сейчас. На подобную короткую мысль возникает образ серьёзного Джэхёна, что в неверии выгибает бровь и говорит совсем не свойственное ему: «Что? Да не, бред какой-то». — Действительно, — задумчиво тянет На вполголоса. — Какой же это всё бред… Не сменяя позы, оставаясь так и в полуприседе, он вытягивает руки, локтями располагая их на коленях, и рассматривает тетрадь. Рассматривает так, будто впервые видит, но даже сам от себя скрывает это, стараясь не реагировать. Освещения маленьких лампочек по периметру в выступе оказывается мало, но На не обращает на это внимания от слова совсем. Он, одновременно мешая и ухмылку, и усмешку, и нервное, крутит белую тетрадь перед своим лицом, нагло рассматривая. Спрашивать себя бесполезно, была ли чисто белая обложка — всё равно понял, это не собственные сбои в системе. И заглушаемые сигналы тревоги больше не бьют, но На убеждается, снова качая головой. — Ну, здравствуй… Джено, — как выдыхая, со смешком произносит На. — Какой же безумный, безумный мир, в котором мы живём. Так запри же двери, читает На как свои мысли, стоит ему только перевернуть тоненькую жёсткую обложку и обратить внимание на первую запись на обороте. Здесь нет ничего для тебя — следует продолжением. А потом На переводит взгляд на разлинованный блок, на первую страничку, видит первые слова — и его пробирает на хохот. Который всё же сдерживает, тихо и беззвучно улыбаясь. Моему Джемину, гласит неровным почерком надпись в верхнем левом…