All We Know of Heaven, All We Need of Hell

День 13, запись 1 Не знаю, когда встретимся вновь, но я буду вспоминать, как много мы с тобой потеряли

…

На стоит, прижимаемый дверью машины, и вглядывается в даль, скатывающуюся вниз чёрной полоской дороги. Стоит полчаса, может больше, он не придаёт этому такого важного значения. Он ждёт. Накрапывающий дождь уже достаточно попал за воротник, стекает по шее щекоткой, но На упорно стоит, не замечая. В его голове пустота, лишь одна мысль вертится, за которую он держится. Выдержкой охотника и верным псом он дожидается хозяев. С его вида в три стороны в главные ворота проходят люди. Больше, конечно, на машинах — привозят родители или личные водители. И это до того, как весь школьный двор пропечатается звоном на первый урок, который ещё долго будет держаться в тишине листвы по земле, в скучающих деревьях и стекающих каплях по профессорским машинам. В его голове пустота, но он подмечает все детали, цепко выдёргивая их из развернувшейся картины реалий: все спешат и суетятся. Кто-то, выходя из машины, открывает зонт, кто-то, выходя из автобуса, понимает ненужность; они надевают капюшоны и прикрываются сумками. Особо бесстрашные дожидаются кого-то, успевая приветствовать, обниматься, пожимать руки и хлопать по плечам. Высматривая своих, он улавливает сначала руку с пластиковым зелёным стаканчиком, а потом и самого Джисона, который умудряется удерживать в другой и рюкзак, и ноутбук. Юрко залетая в открытые другим студентом двери, он даже не цепляется лямкой за большие потёртые ручки. Выглядит расхлябанно, рубашка на выпуск, кожаная куртка слетает с плеч — так и хочется подойти и поправить. За мыслями о навязывании своего мнения он пропускает въезд белого F82 в главные ворота. Это не так важно на самом-то деле, но гораздо интереснее быть в курсе изначально, выдавая полный ноль знаний при встрече. Из машины выходят три человека, он ждёт четвёртого. Соми с грацией в каждом своём движении закрывает дверцу, не дожидаясь водителя. Она с хмурым лицом, на которое попадают уже редкие капли дождя, не торопясь, оглядывает школьный двор. Заметив На, тут же преображается яркой улыбкой. Машет ему рукой в приветственном жесте, что-то одновременно говорит подошедшей Еын. Та даже не меняется в лице, поворачиваясь к нему. Последним выходит Сончан, с замахом накидывая цветастый рюкзак. — Ну, приветик, друг друзей семьи! — салютует он, когда подходит с сёстрами к его машине. — Здравствуй, — не может сдержать улыбки На; опять; словно всегда были знакомы. Но продолжает смотреть за их спины, игнорируя Еын, которая всем своим сухим молчанием после приветствия спрашивает: «Чего». Он что-то отвечает да ещё и правильно, и впопад, поддерживает беседу, когда в мыслях совсем и не интересуется. Но что он видит даже с закрытыми глазами, так это — как все взгляды устремлены на них. Или больше на Соми и Еын. Да, скорее так. Он, может, и замечает к себе какое-то внимание, но оно лишь мешает ему даже не временами, а всегда. Заставляет уходить с уроков, покидать здание. На знает, что люди склонны к этому, все так, и выбить это даже из подростков уже трудно. Да и нет в этом особой нужды. Люди говорят, что думают, не ждут последствий и живут быстро. До него доносится шёпот отовсюду: со скамьи, от машин, от дверей, от просто проходящих. Все говорят об одном, интересуются одним и тем же. — Познакомишь со своими новыми друзьями? Но только не она. На чувствует, как сводит челюсть, непомерных сил стоит заставить себя провернуться с натянутой улыбкой. Может они в последний раз… нет, он. Может, он и ушёл в последний раз, как думал, с расставленными всеми точками над i, но она, видимо, что-то ещё держит в себе. Вспоминать чужое имя не хочется. Когда помнишь имя, помнишь и всё, что было. А помнить он не хочет. На его плечо мягко ложится рука, длинные белые ногти проходятся, чертя неглубокие тёмные линии по ткани, а немногочисленных колец хватает словить какой-то отблеск в глаза. Она ведёт себя как подруга для представления, На читает совсем другой посыл себе. Удивительно, но он быстро отказывается от своих мыслей, как бы отойти от неё дальше, не заставив трепетать на ветру ту нить, что старается их удержать. Когда он давно изрезал её вдоль и поперёк. Баловаться пока предпочитает чем-то другим, чем встречами на одну ночь. Теперь он прикрывает рот кулаком, чтобы не выдать своей улыбки. То, как Еын одаривает капитана баскетбольной команды смеривающим взглядом, а потом долго и в упор смотрит ему в глаза своими с полуприкрытыми веками, будто убеждая парня в неумении оценивать силы. Но На думает, нет тут никаких «будто». Никогда, никогда ещё он не видел такого Хёнмина, путающегося в спортивной куртке, стушевавшегося и уходящего в скором шаге с выставленными руками вперёд в извинении. Еын всё так же безразлично смотрит сквозь него, сквозь остальных и сквозь корпус вообще. На думает, они подружатся. — Здравствуйте, моё имя Соми. Она плавно и медля протягивает руку в кружевной перчатке, нисколько не сомневаясь в своих действиях. На даже не удивляется, когда кто-то из его бывших давних друзей тянется в мнимом этикете взять её за руку, но не успевает. — Ай-яй-яй, — цокает Соми языком. И одёргивает руку, но это не видится в резком движении, потому что парень чуть не валится вперёд. У Соми идёт всё верно и плавно, подчиняясь только её задумкам. — Молодой человек, что же вы так… — в голосе Еын нисколько сожалений на чужие попытки. — Неаккуратно. Она дополняет так же безразлично, чуть склоняя голову вбок как кукла с тёмными провалами глаз. — Да-а, это моя любимая сестра, Еын, а это… — Соми чуть поворачивает голову назад, оглядываясь вокруг себя, но не находит. — Убежал, проказник! Одаривает улыбкой, и всем кажется, будто для них, но это всего лишь часть чётко выстроенной схемы. — Я, кстати, Ёнгю, — заговаривает неожиданно другой, что стоял всё это время тихо. — А это Тэхён, Джесси, Джиин и Чонин. Вот там подходят Йеджи и Хёнджин. Ёнгю указывает рукой в сторону, в которую даже не смотрит. Смотрит он на Соми. В голосе подстраиваемая под собеседника леность. На видит, что даже Еын это веселит. Она отворачивается от набирающего обороты представления, кажется, в скучающем недовольстве закатывания глаз, но в противоположном зеркале он ловит вид с закусанными щеками. Всё-таки она не такая холодная принцесса. — Вы, кажется, те самые новые ученики, про которых говорили? — прикидывает Ёнгю, отводя взгляд в сторону. Незаинтересованно смотрит на крыши авто и щурится на матовый отблеск. Зевает в кулак, а потом встряхивает длинными волосами, смахивая капли дождя. — Новых много, мы здесь давно, — всё так же красиво-спокойно продолжает отвечать Соми. На чувствует накатывающую сонливость и выпадение из реальности. — Сончан называет это «откат башки». Он вздрагивает, стоит Еын произнести ему это на ухо. Старясь спрятать удивление, На поворачивается к ней и не понимает, как пропустил её. Вот только она стояла на другую сторону дверей, сейчас рядом с ним. — Не бойся, ты привыкнешь, — слушает он её ровный голос. — Не нужно пугаться того, что ещё не понимаешь. Оставь это им. И он еле уловимым кивком головы указывает на компанию подростков, которые увлечены пустыми ответами Соми. — Я, например, — начинает она более оживлённым голосом, — не понимаю, что ты и твоя сестра такое, но мне безумно хочется узнать. В голову тебе лезть, конечно, не буду, просто приглашаю как-нибудь выпить по чашечке кофе. Заодно покажешь мне ваш местный паршивый кафетерий. Еын подмигивает ему, а На находит, как она встала таким образом, что отделяет его от той компании. А ещё говорила что-то про не лезть в голову! Но он принимает её игры. — Как скажет миледи! — Мне они надоели, сделай что-нибудь, — в голосе просьбы, на виду она скучающе рассматривает маникюр. — Пожалуйста. Похоже, Соми заигралась. — Что не сделаешь для принцессы, — он отвешивает полупоклон, за что сразу же легонько получает по плечу. — Прекрати паясничать! А Джисон, оказывается, не врал, когда говорил, что ты любишь придуриваться. — О, вы уже успели настолько близко познакомиться! — На не хочет, но удивляется. — В свою защиту скажу лишь, что не стоит доверяться и вестись на бэбифейс. Он вынашивает идею о внедрении чипов со слежкой под кожу, так что, чуть потеряешь бдительность, и в этой аристократичной бледной руке окажется на чуть больше грамма металла. Но Еын, кажется, не впечатляет живая бомба в крови. Она лишь сильнее задумывается и предлагает познакомиться с их командой бионанотехнологов. На напоминает, что это не его «профиль». — Простите, что помешал вашей беседе, — вспоминает он о поступившем приказе. — Просто хотел сказать, что команду черлидеров искала миссис Джонс, а капитана просил зайти к себе перед уроками мистер Ким. Разве вам не передали ваши друзья? Беззаботность в голосе На через край. Парочка студентов еле выплывает в раздражённость из-под монотонного затяга словами Соми. Огрызаясь друг с другом, они прощаются с «новенькими». Отдельно Ёнгю обещает показать корпуса и вообще школьную жизнь, Соми отвечает, что «обязательно» и с улыбкой, из-за которой он путается в собственных ногах. И, когда последний интересующийся показывается уходящей спиной, с её лица вмиг спадает вся былая доброжелательность, уступая место сведённым бровям и полуопущенным векам. — Везде одно и то же, везде всё одинаково. Всё те же открытые рты и восхваление себя прекрасных. Она скрещивает руки на груди и опирается о машину, устремляя взгляд на детей младших классов. — Вы теперь главные новости для обсуждения, — говорит На, открывая дверь и доставая пару стаканчиков. — Не знал, какой вам нравится, поэтому взял обычный латте. Не удивляйтесь… Он протягивает один Еын. — Не удивляйтесь, если к вам начнут приставать с просьбой дать интервью для статьи в школьную газетку. И второй для Соми. Он кивает на тихое «спасибо», потирая руки от перепадов температуры. — Так всё скучно? — дует губы Соми. — Не замечал как-то, — пожимает он плечами. — Но для них, думаю, да. — Сончан здесь уже дня три, вроде… Еын в задумчивости произносит свои мысли, вытаскивая трубочку, а потом открывая крышку. Допивает кофе, оставляя на стакане след от красной помады. — Ненавижу бумажные стаканчики. Дрянь. Она оглядывается в поисках бака, но не найдя такового, принимается сгибать тонкими пальцами зелёный картон. — Три дня вроде… да-а, — продолжает Еын. — Я просто не хотела приходить, а Соми за компанию. Не понимаю я эту важность получения человеческих бумажек с гербом, ещё в конце одеваться в балахон с шапками… Она было замахивается смятым нечто, но её руку мягко перехватывает Соми, забирая зелень и складывая к себе в сумку. На как-то подвисает, смотря на них. Опять. В который раз. Утыкаясь в золото объёмных букв имени на сумке, будто отобранной у куклы Барби, он решается задать то, что тянет его. — А где?.. — не успевает он договорить, как его понимают уже без продолжения. С их лиц спадает прежняя весёлость, покрываясь какой-то застарелой печалью. — Сказал, что сегодня ему ко второму, — принимается объяснять Соми, не смотря в глаза как прежде, а лишь задумчиво на дорогу. — Мы выезжаем все вместе с утра, но он всегда выходит до половины пути. Говорит, что всё ещё трудно находиться в машине. В машинах. Мы и не настаиваем… — Он у нас такой… другой немного… — пытается продолжить Еын. — Но ты не относись к нему, как к больному! Она принимается махать руками, поняв, что выпалила неправильное. — М-м, то есть, я хотела сказать… вообще не думай, будто на нём какой… ярлык. Просто поменьше пересекайся, хорошо? И опять это глаза в глаза. На упрямо держится за своё сознание, которое совсем слегка, еле ощутимо начинает плыть куда-то в сторону. — Тебе же вроде отец что-то говорил про него, да? — вспоминает Еын. — Мы просто не услышали до конца верно… Приглядывай, но не дави на него приставучими знакомствами. Это я от себя прошу! — Он и с нам редко когда больше десяти слов в день кинет, — добавляет Соми. — Пойми, мы тоже за него боимся и хотим лучшего. Поэтому, прости, охотник, такие меры. На ничего не отвечает. На тоже потянуло вдруг смотреть на дорогу в предчувствующем ожидании. — Так где найти эту аудиторию три тысячи двести семнадцать? — А может всё-таки три, два и семнадцать? Ну, знаешь, третий этаж, второй кабинет? — А где ты семнадцать потеряла? Он не совсем понимает суть пререканий сестёр. — Три-два-семнадцать, — заученно отвечает На, даже не задумываясь. — Третий корпус, второй этаж, семнадцатая аудитория. Это левее по дороге и за первым корпусом. Потому что в его мыслях совсем другое. — Спасибо, охотник. Еын и Соми бросают одновременно ему лёгкую благодарность, но совсем неуместную вне стен особняка, и направляются к зданиям. И через пару мгновений до На доносится: «А ты?» — А я думаю, — дёргает он бровями, но говорит будто сам себе, — что многоуважаемый мистер Чон обойдётся сегодня без моего скромного присутствия на его утомительных лекциях про философию Сократа и остальных из этого слёта блатных и шайки нищих. Со смешком и с хмыкающим «как знаешь» они скрываются за пушистыми лапами елей под оглушающий школьный звонок, оповещающий о восьми утра в начале трудовых будней. На не хочет, но против воли поворачивается и смотрит невидящим взглядом, как сёстры удаляются всё дальше и дальше. Что-то заставляет его следить, когда это совсем не нужно ему. Он давно их не видит, просто откуда-то сейчас знает, как они идут, как петляют и путаются. Как переговариваются, как Соми улыбается и морщится, а Еын закатывает глаза. И это уже странно, потому что такого с ним никогда не было, он не знал их до вчерашнего дня, не успел запечатлеть в своей безмерной памяти такие мелочи, чтобы сейчас так явно видеть картинку перед глазами. Своими глазами он видит не то, что нужно, и перестать об этом думать очень сложно. Понимает, что сам себе сейчас не принадлежит — да, он знает это чувство, Кари частенько такое проворачивала, когда он ей не помогал. Она прямо и по-настоящему его использовала, но без этого никак. Они связаны и это всегда будет идти рядом. На никогда даже не задумывался, как бы жил без этого, просто потому что это не его жизнь, не его предназначение. Но о предназначениях позже… всё позже, потому как и размышлять ветвисто он не может, кроме кратких мыслей-вспышек в своём же разуме. Кто-то использует его, и это точно не сестра, потому что откуда ей тут взяться, когда её обучение начинается на домашних учителях и заканчивается там же, по видеосвязи с профессорами. И вариант, что она прямо сейчас может оказаться прямо за спиной, точно сводится к минимуму, к полнейшему нулю даже. И, возможно, подкреплённое не железной уверенностью, а немного нервным смешком. Пытается, На пытается убрать из своей головы кого-то, он точно уже знает, что им пользуются. Но это настолько мягко и незаметно, что если бы не изучил это чувство ранее, то сейчас бы и не понял, почему застыл и замер, смотря в одну точку. Сейчас бы ему показалось, что он просто задумался. Но он никогда не застревает на одной и той же мысли, не тащит её за собой. Он привык решать всё сразу и быстро. Как и сейчас быстрее лишь выхватывает всё ещё исправно работающим разумом светлую джинсу. Ссутуленная спина, капюшон скрывает голову, одежда мокрыми и мелкими пятнами, а вот эта уже знакомая фигура проходит под елями, совсем и нисколько не избегая сыпящейся, буквально, воды. Не отбегает оживлённо в сторону, не сворачивает с пути, идёт прямо по своему намеченному маршруту, кажется, тоже к корпусу. На срывается к месту, перестав сосредотачиваться на мышлении и посылая всё к чертям. И только на этом моменте пацан поворачивается дёргано к нему, а потом закатывает глаза. Но шага своего так и не сбавляет. Не то чтобы его трудно было догнать, но снова то самое ощущение неспособности подобраться, как на пляже, когда есть своё желание. У На. И, кажется, нежелание кого-то другого. Только у мальчишки ли или его «приглядывающих» кузин? Это что-то нереальное, На знает, он видит и чувствует, ощущает, как бежит, но не может догнать того, кто просто и расслаблено, даже лениво, идёт. Кажется, вчера нужно было спать, а не сёрфить всю базу в поиске теперь самого нужного человека в жизни На, от которого зависит уже вся своя жизнь. И так некстати на поверхности всплывают насмешливые слова одной из сестёр, что На ещё привыкнет. На поверхности, но не пробиваются внутрь — подобно тому, как кто-то играется чужим и против понятия «делиться». — Да постой же ты! — не выдерживает На, когда снова из его пальцев выскальзывает уже явно ощущавшаяся мягкая ткань джинсы с мехом. — Тормози, мне нужно тебе сказать парочку… Он это видит, он это знает, будто вчерашний день вот так вот разом изменил его разум, поменял настройки, выкидывая неожиданным обновлением слишком внезапно к неподготовленной ситуации. Думал, умеет мгновенно реагировать и перестраиваться, да это так и написано сейчас в его личном деле и кратенькой рецензии по документам, но, пожалуй, он не будет слепо доверяться. Собственная голова подводит, На не теряется, но значительно так разочаровывается в собственном теле, что на поверку оказалось ещё не подготовленным, когда кто-то так играется, взяв полностью под контроль. И знает, что теперь он беспомощен, вот так глупо идя следом за простым человеком. Нужно извиниться за вчерашнее, нужно так же и узнать как можно больше информации, не вызывая подозрений. Нужно считать по поведению и реакции, чтобы в будущем вести себя естественно и не показывать, что поставили слежкой. Видно же, это так ясно видно, что с этим пацаном не сблизиться, не найти общих тем и не выйти на какие-либо контакты. Мистер Ли — больше никаких Донхэ, не позволено — дал ясно понять, что сейчас его работа это простой человек. Никакой не Джено, ни на намёка на самовольность. С обычными людьми сложно, На это давно понял и не старался завести знакомств. Хватало лишь встреч в баре и не оставаться в чей-то кровати до утра, не давать поводов. Чьи-то там надежды и такое наивно-наигранное «я думала, мы серьёзно» ему не нужно. Он не создан для этого, у него есть работа, для которой рождён. И в которой нет места личным интересам, никогда не будет. Поэтому сейчас его головная боль мешается с головной болью имени этого своевольного мальчишки, который как бы… А дальше всё! Информации ноль, полученной недостаточно, в чужой интерпретации На не признаёт, ему нужны собственные заключения. Поэтому на миссии предпочитает ходить сам, выбирать сам и выуживать что-то, что не смогут другие, упустив, — тоже сам. — О боже, только не ты, странный! Словно наконец-то обретает способность ясно мыслить, ясно слышать и понимать, что над ним насмехаются. Немного, на секунду, доли её, На теряется, но принимает свой прежний вид, опять. Будто и не было того помутнения, что не разрешало полностью и во всём объёме развернуть реальность, а только смотреть. Ощущение взгляда Еын на себе упорно не желает уходить, но На разрешает остаться, просто так принимая и эту игру. Не желает признаваться себе до конца, но больше вариантов и нет, кто не пожелал его отпускать, а изучить буквально изнутри. Хотя он и не уверен, что найдут в нём что-нибудь существенное, кроме выдрессированного пса-ищейки, что будет служить ещё и охраной. И всё-таки… пацан не настораживает. Пацан чисто по-человечески его раздражает, На уже знает — ему с этим мальчишкой не сработаться, не найти общего языка и точек соприкосновения, чтобы не снести к чертям уже какую-то выстроившуюся надежду у мистера Ли. Хозяина подводить нельзя, главного нельзя, даже если и по факту он со вчерашнего дня принадлежит лишь малоизвестному и потерявшемуся Джено. Джено, Джено, Джено, думает невольно На. Где же ты, Джено — и уже не кажется, эти вопрошающие слова единственное живое в нём, так честно и по-настоящему, что он хочет знать. Ожившее чувство поиска и предвкушение повышения по «карьерной лестнице», хотя куда выше самой охраны Хранителя, но На мало. Потому что он не чувствует, что что-то делает, ему нужно подтверждение в своей же оценке, а не любого другого человека. Столько раз идти на миссии одному, но не для того, чтобы доказать что-то и кому-то. А лишь доказать себе, что может и что он не просто неудавшаяся версия в семье главнейших в клане. Поэтому сценарий три — «Лабрадор». Но На его охарактеризовал бы проще, а не как любит мудрить Джэхён. На бы сказал, что «Лабрадор» — это сценарий номер один «Идиот», но в квадрате. Идиот в квадрате, сейчас он принимает удивлённое выражение лица, поднимает брови и хватает ртом воздух. — Ты как меня назвал? — не сразу приходит в себя На. «Действительно. А назови меня идиотом квадрате, и я беспрекословно поверю, что хуже своих сестричек», -в мыслях бьёт. Но всматривается жадно в серые глаза, что даже уже отливают больше голубым, всматривается в голубую светлую джинсу, серый капюшон, серо-синие лапы елей, что от ветра хотят мягко захлестнуть. И этот пацан, сам «серый капюшон», снова лениво, но одновременно и вымученно вздыхает, смотрит в сторону, закатывает глаза, просто разворачивается и уходит. Кажется, совсем не желает продолжать разговор. На его отпускать не собирается, такого в планах нет, он быстрее хватает мальчишку под локоть, чем успевает сообразить. Так делать больше нельзя. Мальчишка, как он уже привык про себя называть, на самом деле является прямым по крови главных Ли. Даже такой простой мальчишка, кто-то там левый в понимании самих Ли, но такой значимый, если брать, опять же, На, являющегося… Кем он является, предпочитает лишний раз не вспоминать. Не любит. — Ты что себе позволяешь? Недопонимание в странно-серых и чистых глазах, глухой голос и желание как можно скорее сбросить с себя чужие прикосновения — всё это так ясно читает На, не понимая, куда же делась прежняя насмешка над всем ним, На. Сейчас та же самая пустота и бесцветность, что он увидел впервые, незаинтересованность и холод. Пацан снова смотрит незаинтересованно на пальцы На, что даже побелели от силы, с которой он сжимает его куртку и тянет на себя. Склоняет голову, всё так же криво и нисколько не ярко хмыкает. Будто разочарованно, что его никто не удивил и он сам никому не может удивиться. — Послушай, — На тут же выпускает из этого глупого захвата и, состроив извиняющееся лицо, выставляет перед собой ладони. — Вчера вышла какое-то недоразумение, я хочу извиниться за то, что повёл себя так глупо, когда не должен был срываться на совершенно незнакомого мне человека. Прерывается логически, смотрит и ищет хотя бы тень понимания, но напарывается лишь на сплошную скукоту на этом каменно-выточенном лице. И, вздохнув, продолжает сочинять на ходу. — Понимаешь, — кривит На губы, — вчера поссорился с отцом, мы наговорили друг другу много неприятных вещей, которые остались в моей голове. Я сказал остальное не тому, кому должен. Вышло довольно-таки некрасиво, я хочу извиниться, можешь понять меня… — Не могу, — прерывает его пацан, лениво растягивая слова. «Сука!» — ярко, красочно, сочно и довольно проносится стремительной мыслей. Спасибо, не вслух. А потом пацан вытаскивает из одного уха наушник, вытаскивает из другого, складывающиеся басы орут, но выставляют дураком только одного человека. И это совсем не хозяин. Что-то тяжёлое разрывает громкостью белые наушники, с большим вниманием пацан смотрит только на них, а не на отточенное мастерство разворачивающегося здесь образа. Он не верит, он не хочет. — В общем, что хотел сказать… — На тоже смотрит на эти наушники и думает, что сейчас дурачка ему и играть не нужно, он таким закрепился в чужом сознании прочно. — Может, кофе выпьем вместе? Так сказать, заново познакомимся, в нормальной, неформальной обстановке. Я знаю здесь одно местечко, варят просто прекрасно. Поэтому, не хотел бы ты… — Ненавижу ваш кофе, — устав выслушивать, ровно выдыхает ему в ответ пацан и разворачивается, чтобы уйти. Всовывает обратно наушники, прибавляет звук, что уже невозможно просто орёт, хотя, казалось бы, куда больше? На тупым уставившимся взглядом пялится в понурую спину, а потом снова находит себя, резко схватившим за локоть и так же резко повернувшим мальчишку к себе. О чём тут же и быстро сожалеет, потому что не кажется, он действительно переборщил с приложенной силой. Мальчишка, не ожидавший никакого подвоха, не удерживается, скользит по траве вансами. Сигналы в его голове запаздывают, он не реагирует, руки из кармана вытащить не додумывается, весело накреняется в опасном повороте. — Какая встреча! — На не думает, что делает что-то глупое, он это знает. Пошёл сценарий без названия, его собственный, которым он живёт, выставляя этот образ всегда и напоказ людям. — Не приближайся больше ко мне, — шипит пацан, не забывая послать вдогонку и парочку некрасивых словечек. Словно дома, на базе, невольно думает На, даже с какой-то радостью втягивая этот промокший воздух и пропитавшийся сыростью. Смотрит, как пацан вырывается с неожиданной прыткостью для прошлых ленивых действий во всей своей фигуре. Смотрит, как тот стряхивает со своей куртки чужие прикосновения, а потом снова принимает то приевшееся спокойствие, будто ничего и не было. Будто это не он сейчас чуть не упал в просыревшую траву от бесконечных насмешливых и мелких дождей. — Как некрасиво, молодой человек, — бросает На ему в спину, с непонятно откуда взявшейся весёлостью наблюдая, как пацан быстрым шагом направляется куда подальше от него. — А мог бы, между прочим, поблагодарить за очередное спасение твой задницы! Уверен… Ну ладно! Не хочешь, так в следующий раз. За ним он не идёт. Предпочитает ещё тупее орать на всю частную территорию кампуса, хотя кому он тут нужен, будучи весьма такой непримечательной фигурой, которая разговаривает ещё с более непримечательной личностью. — Слушай, — более расслабленно растягивает слова, — ну можешь хотя бы сказать, почему ваш прекрасный Джено не приехал в это лето к нам погостить? Всегда был, а теперь нет. Пацан резко замирает, стоит ему услышать упоминание уже въевшегося даже в сознании На имени — что говорить про других? Уловка срабатывает, пацан слишком быстро оказывается снова рядом, даже не рассержено, а прямо озлобленно и горячо смотря в глаза. Прямо в секунду стал кем-то другим. Кем-то, кому очень неприятен как человек этот самый Ли Джено. На думает, что скоро сможет обогнать его, ещё чуть-чуть и он выбьет с ноги все запреты, выставленные Ли-старшим. И совсем ничего, чтобы нарушить все данные обещания, воспоминания честности в словах Ли растворяются точно так же, как набирает обороты застарелая неприязнь, которую так жадно выслушает На. — Я понятия не имею… — через раз и через каждый тяжёлый выдох выплёвает пацан, так серьёзно и, кажется, впервые с момента встречи смотря в глаза. — Не знаю, где ваш чёртов Джено. Как и не понимаю, почему вы все спрашиваете меня о нём. Я не знаю, ничего не знаю и вспоминать тоже не собираюсь ради него одного ничего. И если он тебе там что-то задолжал, то не смей даже с меня это трясти. У меня нет ничего, что можно было бы на него выложить. Он остывает. Быстро остывает. — Просто отвали, — более ровно проговаривает и ещё проще разворачивается, уходя. — Не связывайся больше со мной. Никем больше не удерживаемый. На не может сдержать улыбку. От того, что добился одного важного слова, хотя честно ждал, что его новый подопечный просто сорвётся, схватит за воротник пиджака и будет бить в рожу. Совесть, что он нарушил все данные Ли-старшему запреты, его не ест. Хуже, она даже и не проснулась, да уже, наверное, никогда не сможет. На не охотник, как старший брат, но Джэхён ещё с самой первой тренировки заставил убить её. С заданием он тогда справился просто прекрасно, первую добычу принёс, а почувствовать, что потерял что-то серьёзное, до сих пор не смог. Отвлекается от своих лёгких и незамысловатых мыслей, бросает строить глуповатую мину, снова так привычно хмурится. Достаёт проснувшийся вибрацией телефон, вроде глядит в экран, а вроде так и остаётся следить цепким и скользящим взглядом за фигурой пацана, что, почему-то, в корпус не пошёл. Он пошёл бродить по озеленённой территории, благоустроенной по всем канонам того века, прошлого, и этого — настоящего. На не помнит, наказывал ли Ли-старший вообще не разговаривать с их пацаном, но уже знает, что нарушил все с лишним требования, выданные ему, как форма в лагере Института в таком далёком и бесцветном детстве. Хотя нет, нисколько не бесцветном, цвета же были. Такие же тупые и непробиваемые в решениях командиров, что они камуфляжные. Хаки и зелень, На бы сбеванул, если бы не привык к ровной ненависти. Красная плитка, которой выстлано всё вокруг, блестит от дождя. Кажется, что пацан нет-нет да поскользнётся в своих тонких и ненадёжных кедах по траве или по бордюру, который испытывает на прочность. Наверное, думает На про себя и удивляется, он слишком отдаётся работе, раз уже даже не заставляет себя, но всё равно чувствует что-то типа мыслей, где нужно придержать, где нужно сказать остановиться и где — что так лучше не делать. Ли-старший чётко дал понять что? Что следить и прикладывать особых усилий не нужно? И что подкидывает сознание уже даже не охотника, не охранника, а с недавнего времени самого важного в их мире хранителя На? Что работу нужно выполнять и с пацана глаз не спускать. Но как любят это люди, думать, что же им говорят ангел и демон на плечах, На понимает, что в его случае только два демона, постоянно спорящих друг с другом. Один хуже другого, говорит бросить тут пацана и не рассуждать над испорченным сознанием. Которое невесть что творит с пацаном, раз он забрасывает свою куртку на одну из белоснежных каменных статуй. Остаётся в одной безразмерной, но даже издалека кажущейся плотной и тёплой, белой футболке, просто берёт и просто садится на край такого же каменного обода у фонтана. Обломанная ротонда, странный дизайн, половинки колонн скрывают наполовину его фигуру, но предугадать и прочитать, как тот снова возится со своими наушниками, — ни разу не трудно. Что-то На уже выучивает, нисколько в себе не сомневаясь, хотя тело и мозг просят отдыха, которого пока он не может себе позволить. Слишком много дел, слишком охвачен новым плюс начинается неделя с миссиями, нужно выйти в город парочку раз так точно. А отдохнуть так точно нужно, тут же уверяет себя На, когда не понимает как, но он всего лишь моргнул, а пацан пропал из виду. Вот только что был, а вот теперь его нет. Не ходит тонкими каменными тропами, не трогает руками камень, не обводит пальцами белые лица скульптур и вылепленных из мрамора греческих героев. Не смотрит каждую деталь выстроенной ландшафтной композиции с интересом посетителя галереи искусств, заложив руки за спину и медленно обходя каждый экспонат. Пару секунд назад всё делал это, стоял и смотрел, а сейчас даже куртка небрежной брошенностью не украшает вытянутую руку глупо вопрошающего Аполлона. — Алло… — Я тут подумал, что хочу ягодное парфе с облепихой и ванильный мокко. Организуешь? На отводит от уха телефон и, одновременно проговаривая Джэхёну, что перезвонит позже, смотрит в упор на пацана, появившегося вот так внезапно и со спины. Подобные выкрутасы не укладываются в голове, На начинает терять вот так легко самообладание — Джэхён может спокойненько вычёркивать и эту пометку в личном деле. — Ну? — пожимает плечами пацан с самым незаинтересованным видом, кажется, который способен состроить. — Думаю, в таком случае я смогу простить тебе ту травму, что ты посмел мне нанести своим тупежом и просто максимально странным поведением. Секунда, На требует секунду у самого себя, чтобы остановиться и подумать. Он сделал что? Он назвал его как? Второй демон шепчет сладко и так любовно советует выкрутить руки за подобное отношение и хамство, но На пообещал себе, что подобного не повторится. Не в лагере, не в условиях выживания, так ни к чему хранить подобные мысли о поведении. На тренировке — пожалуйста, всегда, только так бери и пользуйся. В жизни же нельзя, особенно если это жизни обычных и таких хрупких людей. Тем более пацан так и выглядит в своих бесформенных шмотках унылым доходом, что надо оберегать и защищать. Как жаль, что… — Без проблем, — просто отвечает На, соглашаясь. — Составишь мне компанию до кафетерия? — Нет, — качает головой пацан. — Нет? — удивляется На, оборачиваясь к нему и узнавая, пошёл ли тот за ним или… — Тогда… ближайшая кофейня в десяти минутах езды, там ассортимент не такой уж и богатый, но просто прекрасно варят обычный… — Нет, — снова перебивает его пацан, нагло обходя. Ещё чуть-чуть и задел бы плечом. Это видно, этого хочет провернуть, но не позволяет себе. — Я хочу в «Старбакс», — заявляет пацан так, будто уверен в себе и своих словах-запросах. — Хочу в город. Это будет сложно, думает На в который раз с момента их встречи. Начинается что-то трудное, убеждается он всё яснее и яснее. — В стар… ага, бакс? — повторяет На, невольно выгибая бровь. — В город тебе, да? За стаканчиком кофе? — Вообще-то не только кофе, — поправляет беззастенчиво пацан, выставляя ладонь вперёд и прерывая себя от застегивания пуговиц куртки. — Ну почему же только мне? Себе купи тоже что-нибудь, я не знаю, что такие странные, как ты любят, но скорее всего это что-нибудь мегатупое. Какой-нибудь беспонтовый и унылый эспрессо, угадал? А где твоя машина, кстати говоря? Настроиться вообще на то, что от него можно услышать так много слов, не составило труда. Перестроиться с обычного темпа на какую-то дикость с ещё этими любимыми корявыми словечками? Запросто, окей, без проблем, На может. Выносить хамство в свою сторону, когда нельзя никак ответить? И, плюс, это не потому, что сам какой-то вежливый и тактичный, весьма приятный молодой человек. Абсолютное нет, он таким не считал и никогда не сможет. Возвращаться на пару дней назад и рыскать по памяти в поисках чётких наказов от Ли-старшего не получится, за этим пацаном не то что присмотреть, с ним не получится просто пробыть в одном месте дольше, чем четверть часа. Потому что На уверен, его выдрессированная, воспитанная сдержанность полетит крупными и насмехающимися обломками, потому что уже, уже его желание послать все условности к чертям и просто так подойти, взять за эту страннее странного куртку с мехом летом, потянуть с треском за воротник и в лицо спросить, что пацан себе позволяет, — это желание только крепчает с каждой секундой. Выхода давать нельзя, думать нельзя, ничего нельзя — и с этим придётся жить как минимум пара месяцев. Это уже точно знает На, смиренно опуская голову где-то в своих же мыслях, представляя — больше желая, — чтобы его поскорее прибил чёртов Ли Джено, даже не разбираясь. Даже не знакомясь. Чтобы был уверен, его охрана слаба и не справится с защитой, когда сама вот так отчаянно нуждается в прикрытии от нескончаемого потока подростковой нахальности. Присматривать за этим упырём, следить, чтобы тот был доволен, и делать вид, что всё идёт как надо, — нехитрая задача. Если это твой собственный выбор. Прихоть или искренняя симпатия — не важно, главное, что решил сам, никто не подсказывал, не заставлял. Другое дело, если это навесили на тебя предки самогó Ли — са́мого важного теперь — под предлогом что-то типа «только ты можешь спасти человечество». И ты спасёшь, куда денешься? Собственной уверенности больше не существует, она разнесена за раз. Особенно надломилась с жалким и коротким хрустом, когда На стоял и смотрел, как пацан безошибочно нашёл его такую невзрачную и чёрную машину на парковке и нагло дёргал дверь в попытках, наверное, вырвать. В пытках, исправляется. Стоял, смотрел, рассуждал о жизни и о том, какой дают в Институте срок за избиение или хотя бы запугивание простого человека. Простого и наглого мальчишки, который, видимо, за переизбытком обращаемого к нему внимания и спускания всё с рук слишком уж разболтался и ушёл в отрыв, позволяя себе всё, что вздумается. — Поосторожнее с моим котёнком, — наконец, возвращается в эту реальность На. Тихо говорит, но не потому что спокоен, а потому что предупреждает. Правда, пацан этого серьёзного взгляда не читает, он сразу же отдёргивает свои руки после той секунды, что На накрыл своими, намекая перестать пытаться открыть неоткрываемое. Секунду испуганно смотрит — кажется, до кого-то тут просто и задеть уже нельзя, — а потом приходит в себя, цепляясь за единственное, на чём он может вылезти. — С твоим что?! — прыскает пацан, отворачиваясь и прикрывая губы ладошкой, что прячется в рукаве куртки. О, эта куртка! Просто вещь, но На не понимает, почему она его так раздражает. Останавливается на той мысли, что сейчас июль… ладно, дождливый июль. Но всё равно, куртка с мехом и летом? Понять — сложно, только принять странности от того, кто опять клеймит уже На странным, только вслух. Но всё-таки куртка раздражает. — Потому что она — мой котёнок, — просто отвечает На, принимая вид полнейшей невозмутимости. Пацан догадливо тянет протяжное «а». Будто победно. — Я понял, — хмыкает он. — Только где эта фигурка на морде, что обычно на картинках в интернете? А пацан оказался смышлёным, хмыкает про себя На. Но зачатки такого хилого уважения тут же тухнут под его вопросом: — Разбираешься? — Мне плевать на тачки, — тут же кривит губы пацан. — Просто названия знаю и модели. Картинка красивая, а дальше ничего интересного. Ездят же все одинаково. Как и переворачиваются и взрываются. Неинтересно что-то… Кажется, вот так чувствуется пощёчина. И она похлеще, чем когда-то ему оставили однажды пьяной и бешеной ночью. — Как раз-таки дальше и интересно, — напирает На, хотя и знает, насколько это провальное да и вообще бесполезное дело вбивать своё мнение. — «Эф-Тайп-Эр». Пять литров, пятьсот пятьдесят лошадиных сил, шестьсот восемьдесят ньютон-метров момента всегда… Практически всегда! Полный прив… Преднатяг!!! — Барахло, — закатывает глаза пацан и больше даже не слушает попытки На достучаться. — И, к тому же, устаревшее барахло. Лет так… на шесть? А потом он снова принимается стучать костяшками пальцев в спрятанные ручки. — Дверь-то мне открой, — лениво уже тянет пацан. На честно старается прийти в себя. Но, ослеплённый невиданной ранее ни от кого нахальностью и наглостью, поддаётся, словно ручной пёс. И тут же даже не хочет исправиться — он же и есть. Мальчишка сразу же влетает в салон, заслышав звук снятия блокировки. Вокруг даже не осматривается, его взгляд ни на чём, кроме как нитей из джинсов, не задерживается. И На даже уже не знает, что лучше: внезапная тишина или что было до? Уязвлённое самолюбие всё же пытливо шепчет, что нужно помнить о сдаче всегда. — Ты думал котёнок будет мягким и комфортным? — пытается придать своему голосу удивлённости На, заводя двигатель. — Будет паинькой? Тогда послушай это… А теперь не старается. Он действительно предупреждает. Угрожающе немного, но только немного. — Ты будешь подбрасывать обороты, — медленно перечисляет На, выезжая с частной территории. — Ты будешь скидывать передачу. Ты будешь слушать… слушать его! Иначе? Иначе ты будешь слушать, какая здесь хреновая шумоизоляция! Эта машина разгоняется до сотни за четыре целых одну десятую секунды. И рычит она так, как будто из неё должен сыпаться осиный попкорн. И… и я не стёр в пыль весь афальт который есть… и не кручу землю. Не съедаемый рефлексией и особо не думающий над своим поведением — делают за него, — На не сразу перестраивается в мотиве настроев. Привык себя — и вообще их всех — считать машинами, но это сравнение идёт только наполовину. Он разгоняется долго, но и работает также, зато рядом сидящий человек — очередная людская загадка. Вот он хамил и был с неиссякаемым зарядом колкости с язвительностью, теперь же сидит, незаинтересованный ни в чём. И на единственную вещь, о которой На может вести беседа часами, он лишь слабо пытается протестовать поднятием руки. — Пожалуйста… — просит пацан тихо. — Пожалуйста… заткнись ради всего святого! На думает, что он за последний час превысил весь свой яркий лимит на эмоции, чем за последние осознанные года. С ответом он не успевает найтись, пацан через пару минут добавляет чуть с большей долей человечности, а не концентратом вредности. — В моей памяти уже есть недавний подобный рассказ про машину животного происхождения. Или почти. И если для здравомыслящего На услышанное кажется дикостью и чем-то неправильным, то для мальчишки — ничего подобного. Он не выглядит сожалеющим о выданной глупости, даже наоборот. Подпирает подбородок ладонью, удобнее устраиваясь и устремляясь прилипшим взглядом в мелькающий сизой зеленью пейзаж. Кажется, это надолго, отмечает про себя На, кинув короткий взгляд на соседнее сидение. Решает тоже помолчать, хотя невысказанное так и просится изменить свой статус и перейти в действие. Но этого не происходит, контроль побеждает, а На думает, что пятнадцать минут до города он проведёт в статусе личного водителя без негласного права голоса. Вернее, он размышлял над этим последние десять минут, как назло крутясь только мыслями вокруг человека, что первый сидит в этой машине. И дальше, наверное, смог бы, если бы его не втянули слушателем. — Она была оранжевая, — словно и не было долгого перерыва, задумчиво произносит пацан, не отвлекаясь от своего окна. — Кто? — не понимает На и считает нужным переспросить. Промолчать, конечно же, он не догадался на чужую странность. Потому что и не показалась таковой она вначале, а раскрылась лишь после. Скорость На предусмотрительно — теперь, ага! — сбавляет. — Машина, — слабо ведёт плечом мальчишка. — Но это не мои воспоминания. — Такое бывает, — игнорируя предчувствие, легко бросает На. — Ты пересмотрел телевизионное шоу, тебе приснился сон, потом очень сильно накрыло до жёсткой дереализации, а через время уже просто так и не вспомнить, было ли взаправду или так воображение играет. Он старался говорить как можно расслабленно и незатейливо, да всё так и было — и рукой не заметил, как жестикулировал свободно. Но вспыхнувшую враз реакцию На теперь не понимает. Этот пацан — и огонь, и лёд одновременно. И На даже не может прикинуть, что перевешивает в этой характеристике. — Не считай меня поехавшим! — резко оборачивается мальчишка и даже подаётся ближе. — Скорее я адекватнее вместе всех вас собранных, а ты так вообще… Так вообще неправильно. Так неправильно, На знает, но его откровенно забавляет, веселит чужая проснувшаяся реакция. — Я знаю, что я вообще, — усмехается расслабленно он, отстукивая ритм перепалки по рулю. — Вообще огонь парень. — Откуда такой богатый набор? — как вмиг сбитый со злости, выгибает бровь пацан, а потом заговаривает совсем другой интонацией: — Ввиду неуравновешенного, крайне эгоистичного характера уровень социальной опасности чрезвычайно высок. Агрессивен. Показана изоляция в учреждениях специального типа… В учреждениях специального типа. Ясно? Под его коротко и звучно законченным вопросом На резко тормозит машину, действительно остервенело ударяя по педали. Уверен, раньше не было такого, но сразу же чувствует противно скользящие ладони по коже салона — а, может, действительно никогда не замечал просто за собой? — Откуда ты это знаешь? — переборов себя в считанные секунды, деланно спокойно интересуется На. И до последнего не хочет верить, что его увидели насквозь. — Умею видеть будущее, — отвечает мальчишка. За такими бравыми словами по идее должно следовать что-то тоже похожее и высокопарное, например: как произносить с притворным принижением своих достоинств. Или же, наоборот, с преувеличенной гордостью. Вот только ни того, ни другого На не наблюдает в безразличном взгляде мальчишки напротив. Даже плечами не пожимает. Он устремлён так спокойно в пейзаж тумана, что не оставляет выбора: верится во всё его сказанное сразу. — Была рыжая машина, — невпопад говорит пацан. — И я видел тебя с кем-то. И это был май, наш двадцать первый год. А сейчас?.. Хорошо, отвечу за тебя, сейчас июль. Смекаешь? Смекает, что тут не смекать-то? Знакомы не были. Да и не виделись. И будь это разговор с кем-то неприметными, обычным человеком, На бы так не разрешил себе вестись. Но это же Ли, они всё всегда знают и, кажется, что не нужен им никто никогда. Но держать подле продолжают. Вот только такими наглецами не славились они никогда, и это единственная причина у На сдавать назад. Как и развеивать те последние крупицы доверия к папаш… Ли-старшему, поправляет устало себя На, тоже заученно припоминая характеристику. И позволяет играть с собой дальше — никаких цветастых машин, кроме одной-единственной зелёной, никогда у него не было. И оранжевых встреч на памяти — тоже. — Ладно, чёрт с тобой, — сбрасывая наваждение, отмахивается он. — Поехали за твоим милкшейком… Надеюсь, хотя бы сейчас у тебя наступит десятиминутка, и ты помолчишь дорогу. Люблю слушать тишину. За усталыми словами На как знал, что последует выдающий с потрохами смех. — Да лан, расслабься, — радостно восклицает пацан. — Кузина просто нашла у дяди на столе документы, и мы очень поорали над вашими фотками с описаниями. Такое нагнали, я до сих пор, как вспоминаю, так не могу… Учреждение специального, вашу мать, типа, ты посмотри-ка, а!.. А, к слову, зачем ты продолжаешь ошиваться около школы, если даже не учишься? Довольный, откидывается обратно на сидение. Смотрит теперь вперёд, оставляя На немного несобранным. — Да и как мне кажется… — задумчиво чешет подбородок пацан, возвращаясь к своим мыслям. — Информация там конкретно так подустарела… Про тебя надо подчистую всё переписывать, и максимум, какой можно выдать, так это то, что ты к своим унылым девятнадцати превратился в сплошную скуку и зануду. Которую проще простого развести, просится добавить, но На оставляет это в мыслях. — И развести тебя оказалось плёвым делом, — продолжает веселиться пацан, правда, уже без тени мелькнувшей улыбки. А дорога и вправду знаменуется полосами резаных вопросов, совсем нисколько не тишиной. Выставляешь себя каким-то идиотом, идиотом в квадрате — уже скучающе говорит пацан. А на самый первый взгляд показался мне единственным тут всё понимающим — На молчит. Но ты разочаровал меня, не оправдал моих надежд — почти не притворно сокрушается мальчишка. Я так надеялся, что ты и меня вспомнишь — и тут же он тянется активировать CarPlay. Почему ты совсем другой — На, совсем не слушая, останавливается у парковки чёрно-зелёного здания. Мне так и не начал нравиться кофе, да и не начнёт уже — они прошли мимо столиков и выбрали заказ «с собой». Мой самый худший враг — моя память, а на вопрос бариста, как подписывать, На впервые подаёт голос. Твоя двойняшка-близняшка совсем на тебя не похожа — и две просьбы: побыть подольше на парковке и звать, если не по имени, то хотя бы не «мальчишкой». Я уже привык так много не говорить, но с тобой давно хотел — На уже хотел перестать улавливать доносящиеся обрывки вопросов и начать думать о своём теперь уже подопечном, но не смог. Можешь не верить, но рыжая была, и там ты был, как здесь — в памяти полчаса как они сидят на капоте и просто всматриваются в серую дальнюю полоску леса через стену дождя и белых туч. Я, когда узнал, что ты спал с моей сестрой Соми, думал, разобью тебе морду — На за внезапным вбросом неправдивого факта даже давится остывшими остатками кофе. Если ты не против… конечно, ты не против, и я снова выбираю плейлист в дорогу — на мгновенные приказные собирания обратно мальчишка не протестует. А у тебя были отношения не с противоположным полом — На не растрачивает себя на вопросы, что за «х» происходит. Зови меня Дже — не настаивает, а привычным и родным, словно всегда так было, приказом диктует мальчишка. Некогда жилой дом стал совсем пустой — внезапно и На ощущает острый порыв посмотреть, больше судорожно оглянуться в сторону скрытного тумана на границе их города. С ума сойти, ты действительно согласился просто взять и съездить попить кофе к соседям, кузина должна мне пару сотен баксов — до конца лета переждать, как мантру забивает себе мозги На. Заметил, что там было солнце, а здесь закончился дождь — кажется, пацан сдаётся, а внезапная словоохотливость подходит к концу. Почему Джено?.. На оказывается резко выдернутым из застилающей сонливости и топящего своей, как оказалось, спокойной звучностью голоса. Оглядывается и, действительно, судорожно вокруг, словно впервые видит не главный въезд в город, а через лес. Он может поклясться, что совсем не помнит путь назад, в памяти, куда не сделай запрос — только усыпляющий сиплый голос мальчишки, который просил так больше его не звать. Совершенно не помнит, точно не отвечал за себя и свои действия, действовал будто по приказу, что ему не отдали, но хотели. Почему Джено… — Почему Джено? — переспрашивает На внезапно пропавшим голосом. — Я же просил… — протяжно, но без прежней силы, говорит мальчишка. — Не упоминай этого придурка при мне. Я его ненавижу и слышать о нём тоже больше не могу. Наверное, он сейчас разозлится, устало думает На. Наверное, папаша-Ли наказывал мне такого не допускать. Наверное, что-то будет. — Вашего Джено больше нет, — тоже уставшим и чем-то заученным произносит мальчишка. — Он не придёт больше, его не существует. И существовать не будет. Забудь. На не угадал. Вот только сообразить, он рад этому или совсем нет, не получается. Чего-то не хватает для умственных способностей, перешёл в ещё один автоматизированный режим. Как кажется, последний на этот день. — Довези меня до дома, — возвращается к своему прежнему настрою мальчишка. — В особняк двигай, хватит на границе лесной стоять, оленей пугаешь. На заторможенно кивает пару раз головой, в полной мере поддаваясь долго игнорируемому чувству усталости. Накопилось достаточно, больше скрываться невозможно, и она отыгрывается полностью, превращая На в какое-то лишь подобие человека. Или просто существа, если уж начистоту. А вместе с надоевшим скачущим настроениением пацана рядом возвращается и вереница вопросов. Он говорит что-то типа давай сыграем в игру. Я тебе вопрос, ты мне ответ и наоборот. Выходит и вправду наоборот: вопросы сыпятся у одного, ответы у другого — только непосильным трудом наскребать. — Почему ты сказал ему написать «На», если зовут-то тебя все по-другому? — У нас отличие имён в одну букву с сестрой, — забывая моргать, всматривается в подплывшую ленту асфальта и отвечает На. — Ей не нравится, она сказала мне, что хотела всегда быть Кариной. Говорит, это её имя. Она так чувствует… Но и говорит, так как мы с ней одно целое, она тоже хочет, чтобы я всегда был рядом. Насыщенное непонимание с некоторой омерзительностью в голосе заставляет отвлечься, посмотреть на мальчишку впервые не сканирующим взглядом. И проснуться. — Чё за… херня… — хмурится он и даже совсем не наигранно кривит губы. — Не вижу ничего такого, чтобы так опрометчиво думать… — вспоминая прошлое с застарелой усталостью, На готовится, если что, не сдержаться и за одно неосторожное слово о сестре приложить лбом в панель мальчишку. — Не-е, ты не понял! — тянет осторожно тот. Но не похоже, чтобы он увидел угрозу. — Ты всё время говоришь… — пытается мальчишка найтись со словами. — Говоришь, что она… говорит!.. Говорит, сказала, приказала, то, сё, ещё что-то… Как?! Она же… нет, совсем нет! И ни намёка!.. — Я её понимаю, — сразу же догадывается На и обрывает попытки. За столько лет научился. У них двоих было много «опыта». — Как?! — слишком уж удивляется мальчишка для того, кто казался не знающим подобного. — Ты чё, типа, мысли читать умеешь, что ли? — Я просто всё понимаю, что она хочет, — снова повторяет На. — Я знаю её, и она знает меня всего. Я иногда вижу всё её глазами, а она говорит моим голосом. Я понимаю её и на этом всё. — Понятно-о… — неудовлетворённо и хмуро протягивает мальчишка. — Ну, я тоже так умею. Вот спроси меня, о чём ты думаешь сей… Он прерывает сам себя и начинает активно жестикулировать в отмене. — А, нет-нет!!! — передумывает мальчишка. — Лучше спроси меня, о чём ты думал, например… — Например, — не сдерживается от едкого комментария На, — в момент, когда я заимел бесполезный укор совести извиниться за вчерашнее, а ввязался ни пойми во что. Действительно, про себя додумывает На. Во что он самовольно решил сдаться? — Отличный момент! — щёлкает пальцами мальчишка. — О, нет-нет, — вяло протестует На, а хотелось бы обратное. — Избавь меня от своей дикости, я достаточно наслушался за какие-то полтора часа. Мне теперь необходима терапия, желательно, двухнедельная на вершине одинокой горы в таком же тихом одиночестве. — Отказываешься? — опасно щурится мальчишка. На как впервые смотрит в его глаза. И действительно ощущает опасность, но совсем другую — другую секунду помедлил, не смог бы вообще оторваться. Вырваться из плена. — А ты совсем меня не помнишь? — вдруг меняет направление и сдавленным голосом произносит мальчишка. — Должен? — устало и вопросом на вопрос На. — Когда твои были здесь последний раз, лет десять назад, разве ты с ними?.. Да даже если мы и пересекались, то я бы точно запомнил твоё лицо. Верь мне. «Попробуй такое забыть», — про себя На. Он совершает ошибку. Потому что хочет. Его снова тянет смотреть, сдаться добровольно в плен. Вот только мал… Эрик — вспоминает На — закрывает глаза и глубоко, шумно втягивает воздух. — Далеко-далеко, — словно уже не своим, а предельно собранным, хриплым голосом говорит Эрик, — когда лёд мог гореть, но не таять, я тоже слышал эти слова. И поверил. И ждал. Смотря через чужие воспоминания на того, кто обещал, что мы встретимся снова там, где нам ничто не будет мешать, даже если и уйдут тысячелетия. Я поверил, как теперь вижу, пустым обещаниям. Чужие откровения оказываются не к месту и не встречают приветствия, когда На сосредотачивается на последней дороге. Вот только теперь… — Сожалею твоей утрате. Вот только теперь он не особо желает прощаться. Без особых усилий прикинув дальнейшее время, На вдруг понимает, что ему впервые станет скучно. И никакой тренировочный зал больше не поможет выбить эту дурь, запечатлённую важностью в человеке. — Не могу, конечно, в полной мере осознать, что ты чувствуешь… — плетёт На. — Но мне жаль, что так вышло. Мне не довелось узнать ещё подобного, но тебе сочув… Признаться, честно… я до этого и не мог знать, что ты… В устремлённом на себя колким и холодным, прямо ледяным взглядом, На читает, какой же он сам идиот. Если не мудак. В кубе. Поиграть в героя не вышло, сострадания — ноль. Ну, чистый сценарий четыре «Неудачник». Неудачником и был — милый парень, что стремился всем понравиться, но ничего у него не получалось. Он жалок, но помыслы его чисты — наиболее эффективен против психологического типа «Благородный лидер». А сценарий «Лидера» оказался неэффективен против неподдающегося психологического типа самого На. Такой лидер должен был стремиться покровительствовать, стремиться защищать всех, кто слабее. И, естественно, брать под своё крыло неудачника. Поэтому неудачник очень скоро бы оказывался в курсе всего. Впрочем, осознаёт запоздало На, «Неудачник» в модификации «прихлебатель» может быть легко использован и против «Неблагородного лидера». Всё просто — пробивается наставнический голос старшего брата. «Вообще — говорил он тогда запомнить, — все наши сценарии направлены на следующее: создавать о себе неверное впечатление, вводить в заблуждение, беспрепятственно шпионить, лгать, переступать через нормы морали и в итоге наносить удар в спину». «Ну прямо уж в спину!» — он, тогда ещё Джемин, долго смеялся. — Зато я знаю о тебе всё, — понижает свой голос пацан, но так чётко перебивая. — Всё. Начиная от того, как ты с утра выбираешь между одинаковыми рубашками, ненавидя обе, и заканчивая тем, с кем ты спал вчера. Всё — это о том, что ты думаешь, о ком ты думаешь. О ком забыл и кого ищешь. На напрягается. Не показывает этого внешне, но всё-таки хмурится. Этот тон ему не нравится, уверенность напротив — тоже. Пацан же незаинтересованно выжидает минуты, смотрит прямо, а потом так неожиданно и громко смеётся, закрывая глаза и вытирая выступившие слёзы — настолько ему стало весело. Снова. — Да расслабься ты, такой забавный, — отсмеявшись, произносит он и по плечу незатейливо хлопает. — Твой брат за ужином столько болтает, не знаешь, как не слушать. — За каким ужином ещё? — не понимает На. — Тебе не было тогда. Пацан закатывает глаза. — И это меня ты называешь поехавшим? — дёргает он бровями. — И это ты мне говоришь, что я странный, когда сам не помнишь, что было пару дней назад? Смотрит в упор с несколько секунд, так же за пару секунд снова коротко смеётся, запрокидывая голову назад. — Кстати, — говорит он, щёлкая пальцами, будто вспоминая. — История, как ты вывалился из домика на дереве, моя самая любимая! Это правда, что у тебя до сих пор шрам на… — Успокоился! — обрывает На, повышая резко голос и осаждая пацана. — Хватит клоунады. — Согласен! — пацан принимается активно кивать головой. — На сегодня с тебя хватит, но круто держишься. Ты мне нравишься, но я припомню тебе, что до сих пор считаешь меня мальчишкой. Буду звать тебя каким-нибудь там Мином… На молится на завиденные в паре километров крыши особняка Ли. Он впервые, действительно впервые смакует каждое слово, которое с наслаждением произнесёт этому упырю, заставляя того проваливать. В здравом желании, конечно, на первом месте, никогда больше не пересекаться, но На уже узнал — заведомо провал. Он не сможет так просто бросить порученное, и это даже не потому, что сам Ли просил. На запрещает себе вспоминать все короткие детали, а своё наивно брошенное с утра про спасение чьей-то задницы хочется запихнуть обратно, откуда и вытащил. Он смотрит на большие ворота перед особняком, но ничего не видит — всё перешло в ощущения. Впервые разрешает себе полностью, а не по отрезанным частям, почувствовать. Полностью, в полной мере, он действительно и ярко ощущает, что нашёл то, чего ему всегда не хватало. Оказалось, искал всё то время не там, не годен ни для миссий, ни для зачисток и прочей грязной работы. Всего себя он узнает только тогда, когда больше и больше познаёт, что это значит — охранять чужую жизнь. И впуская запрещённого гостя в строгие, нелюдимые мысли, На как отчётливо слышит в своей голове насмешливый голос мальчишки, что уже упрямо не поправляет на прошенное имя. Тот откровенно и издевательски, громко, с запрокидываемой головой смеётся, обнажая ровный ряд белых зубов, смеётся до нескрываемых морщинок на юном и безумно красивом, до помутнения рассудка, лице, как у всех Ли. Смеётся и говорит, чтобы сначала научился следить за своей жизнью, а не разбрасываться просто так, не оценив её в полной мере. — Дверь не хочешь мне открыть? На думает, что точно слышал это сегодня несколько раз. Как и точно, что упустил нечто важное, выданное на поверхность. Сценарий, твою мать, «Тупее тупого», обозлённой мыслью жжёт сознание. Мелькнувшее «что-то» не обрисовывается в чёткое, но ясно говорит — оно здесь и рядом. Насмехается только. На, вроде отмерев, а вроде всё ещё как и на автомате, зажимает кнопку. Сам себе удивляется — он не помнит, зачем ему нужен был полнейший блок. Неужели поверил своим собственным самым глупым опасениям, что не вызывающий никакого доверия пац… Эрик, он же самопрошенный Дже, решит умотнуть на скорости? — Смотри, а, как охрана заволновалась! — цыкнув, Эрик кривит губы в ухмылке. — Повыбежали все, гляди-ка, в костюмах… это они не двигаются с места, потому что в шоках от твоей старой тачки. — Тебе нравится моя старая тачка, — не находится ни с каким ядовитым ответом На. Что-то заставляет его смотреть на покинувшего салон Эрика, но так и не сделавшего и шага в сторону дома. Что-то заставляет и Эрика обернуться к На… Так На наивно подумал, а потом заметил рюкзак, вообще ранее не замеченный даже ни разу, за которым вернулся хозяин. — Идиот ты, — беззлобно смеясь и совсем тихо, даже мягко говорит Эрик. — Идиот в квадрате. Думай об этом опять. Особенно в момент своей проснувшейся совести. Слушай её, полезное говорит иногда. И, когда он идёт длинной и вымощенной камнем дорожкой к особняку, На думает. Правда, не о прошенном. Он всё раздумывает с сожалением, записывая на память каждый шаг, — какими же препаратами накачивают парня. В них он не сомневается, достаточно было времени заучить сгибы локтей. А главное — зачем? И за мелькнувший ответ На не успевает зацепиться, хотя упрямо верит, что сможет вернуться чуть погодя. А сейчас он так резко замечает выпавшую книгу и какую-то толстую тетрадку да ещё и в твёрдом переплёте, что ни секунды не сомневается — они точно учебные и точно нужны. На резко открывает дверь, чтобы окрикнуть почти скрывшегося за ограждением парня, но в последнюю секунду его останавливает уже не что-то там околомагическое и всесильное. Останавливает собственная плохая сторона, в огонь которой оба демона подбрасывают дрова, напоминая: честным На даже с собой редко бывает. А уж с другими — подавно. Поэтому никакая совесть и не смеет намекнуть о своём существовании, пока На захлопывает дверь обратно, оказываясь в укутывающей тишине салона, и с непонятно откуда взявшимся жадным остервенением раскрывает тетрадь. Попадает прямо по заложенному деревянному, облезшему карандашу на своё лицо. Первая мысль — верная. А чем дольше в абсолютно накатывающем непонимании На начинает вглядываться в свой серый образ, тем сильнее его одолевают неверные. Он от простой «Для какой цели» доходит иссякшим на здравое понимание до наиглупейшей и бесполезной «Какого хера?» Листает в беспорядке, надеясь на свою память на исходе, что та исправно всё ещё может работать. На пытается одновременно читать какие-то подписи на чистом английском и понять смысл зарисовок. Он видит набросок кого-то в капюшоне рваными и тонкими штрихами с округлыми, неровными буквами My Worst Enemy. В другом углу листа какие-то угловатые и венистые руки, чьи — не узнать. Ещё один лист через пару чистых исчеркан в чём-то, трудно разбираемом, с одной-единственной закорючкой в виде нотки и в словах don’t mind me с повторяющимся I’m alonealone. Что-то много с Comfort Zone, понять для На сложно, и он оставляет без внимания. Но больше, конечно, его интересует он сам. И совсем не в том возмутимом плане, что нарисован сам из одних сплошных углов и выходящих за грань страшненьких линий. Черты до невозможности грубые, будто из его лица пытались по памяти составить что-то, превратить в более неотёсанное. Без спора, выполнение где-то подобно академическому рисунку всякого гипса: то глаза навыкат с толстыми, объёмными веками, то широкие тёмные брови, сводящиеся к переносице, то губы с волевым, выступающим подбородком, или аристократичный нос с портящей всю мнимую аристократию горбинкой. Впалые щеки, кривые скулы, профиль лица, что совсем не напрашиваемся, чтобы его зарисовывали… На с пробежавшимся по спине холодом всё равно узнаёт себя. Невозможно не узнать в каждой детали, хотя очень хочется игнорировать смутную, странную, в жирном, испачканном графите чёрную одежду с ужасающе-настоящим блеском в сторону древности. Какие-то короны, рисованные грани чёрных или прозрачных камней, колонны, мечи и стрелы На бездушно пролистывает, но в таланте обладателя тетрадки он нисколько не сомневается — любоваться только никогда. Да и как бы нельзя. Внимание камеры телефона он уделяет только бессмысленным, но точно с каким-то смыслом надписям. Хотя по большому счёту он не особо горел желанием изучать то, что с приписанными музыкальными значками, но уже начинал верить в их значимости. На думал, тетрадка — или это уже дневник, серьёзно задумывается он, позабыв правильное название — точно ли принадлежала этому самому Эрику или… Дальше что-то не пускает предположить другого человека, пока сам путается в чистых страницах. Блуждает в поисках чего-то стоящего, обещающий себе уложиться в минутку, чтобы не вызывать подозрений и вернуть хозяину выпавшую вещь. Или даже позабытую неча… Пытливый демон подкидывает исправляет недосказанную мысль на «не нечаянно», но На боится поддаваться. А потом он замирает над самой первой страницей, где просто записан по-родному узнаваемый индекс автомобильного номера. Вернее, не зарисовка даже, а полноценный рисунок — как пошёл с печати. Так чётко передан регистрационный номер, выдавленный на пластине, что На не удерживается. Проводит пальцем, желает удостовериться — а не просто ли реалистичная наклейка? Но напрасно он посмел усомниться, только всё испортил — теперь же в сторону ушёл размашистый и смазанный след от пальца. Это действие немного приводит в чувство, На быстрее щёлкает калифорнийский семизначный, а заодно и подписанный в уголке свой родной. Нынешний. Сил удивиться, что такой имеется на страничках тетрадки, — уже нет, он просто принимает это как данность. И как то, что ничему не укрыться от чьих-то красивых глаз, но излишне наблюдательных. Вот только поверить в увиденное до конца никак не выходит. Хотя его в самом начале и взяло неожиданность, всё же сейчас На просто склоняется к немножко двинутым интересам художничка. В контраст воспоминанию затягивающих в наслаждение серых На встречается с парой скучных карих, что тут же преображаются. Преображаются тупым вопросом и тупой непробиваемостью. — Не положено, — снова гулким и громоздким звуком сверху, правда, уже от второго человека в охране. Вторая рука выставляется в перекрест, На с нескрываемой усмешкой думает, что да-а… Куда ему против такой бравой и пытаться лезть? Просит передать тетрадь, и самому внезапно становится до невозможности и жадно, и дурно — ещё с минуту назад пытливо изучал и лез в чьи-то тайные мысли, даже если сам и являлся участником. Но всё это не идёт ни в какое сравнение, когда в чужих руках эта тетрадь с беспорядочным ведением записей. Тщательное — нет, поверхностное пролистывание — изучение проходит проверку на что-то типа пронести запрещённое, у На внезапно зудит от того, как чешутся кулаки. Вырвать обратно не выходит, как и сразу передать без лишних свидетелей. Совесть решает проснуться и не пропадать ближайшие часы так точно.

…

День 140, запись 6 Пожалуйста, не пытайся говорить со мной в моих ночных кошмарах. Я слышу твой голос снова, снова и снова

…

— Тебе не кажется, что они специально прячут Джено от нас? На говорит это такому же никакому Джэхёну, но глядит только в стакан. Там первым желанием виски со льдом, что ещё буквально пару часов назад На и подумать не мог, что будет пить. Не лежала душа, как любил говорить брат, но у На были свои мнение, понимание и тяга. Он думал, что предпочитает первой любовью коньяк, понимал, что не сможет без него, а тяга — искал тот самый вкус, что был узнан в подростковом возрасте и с тех пор никаким образом не позабывшийся. Но сейчас виски со льдом, и он ни черта не соображает. Грёбанный лёд, тупо бросается словами в мыслях На. И не понимает, с чего у него проснулось желание этого льда. Кто-что сподвигло, где проблема? — Джено прячут? — ещё глупее басит Джэхён, устремляясь на секунду внятным взглядом, но тут же сдаваясь. — Да не, бред какой-то… Он более увлечён поиском, что бы такого ещё вычеркнуть в идеально подготовленном недельном отчёте. — Говорю тебе! — разгорячённо подаётся к нему На. — Тут всё неровно, у меня в башке ничего не укладывается… И, больше никем и ничем не удерживаемый, направляет заученным и верным движением чёрный нож прямиком в пробковую доску. Джэхён на это действие немедленно поднимает голову с самым укоризненным и задумчивым взглядом, на который способно его хронически уставшее лицо. — Жрать как не в себя надо меньше, Джем! — чеканит он. — Тогда всё уместится в твой башке. И даже с лишним. И вообще!.. Требует вообще не отвлекать его, ну вот вообще-вообще. На, даже со своими расслабленными мозгами понимает, что брата надо вытаскивать из этой съедающей его ночи рутины. — А может они и правы все? — для привлечения внимания задумчиво тянет На. Цель достигается мгновенно. Джэхён, что вывозит уже на чистом желании добить всё сегодня, но без особого рвения, поддаётся сразу. — Ли правы, что спрятали Джено? — бесцветно и без интереса уточняет Джэхён. — Ещё пару таких удивительных умозаключений, и я сам соглашусь с этим бредом… Джено спрятать от тебя — очередная гениальная мысль от Донхэ. — Нет, в том, что спрятали Джено, они не правы, — На вдруг кажется, что ему хватит этого «льда» на сегодня. — Но они тоже правы, что тебе жениться пора. Хотя бы ночью будешь занят чем-то, жизненно важнее работы. Джэхён нисколько не меняется в позе, но в недоверии мгновенно выгибает бровь. — С кем тебе хватило общения, чтобы ты начал противоречить собственным крепко сложившимся устоям? — Твою мать, Джэхён, ну догадайся! — разводит руками в широком жесте На, а потом и громко хлопает себя по бёдрам. Похоже, это хорошо, что не добавил просящееся «с одного раза». Догадаться о чём-то, что неясно самому На, оказалось тяжёлым делом даже для Джэхёна. — Это… — тянет он в предположении. — Это Соми? — Кто, — одним сплошным непринятием откликается На. — О чём ты, кто вообще эта… А, а-а, всё! Дошло-о! Это же сестра этого самого упыря!.. Он ещё сказал, что я с ней спал, а я даже охерел от подобного… Джэхён вспыхивает мгновенно. И мгновенно На оказывается притянутым за горло форменного свитера. — Ты сделал что?! — в зале глохнет разгневанный за одно мгновение голос брата. На просыпается сразу же, стоит ему оказаться встряхнутым. Редко, весьма редко в обычном разговоре Джэхён повысит так резко голос. — Абсолютное ничего?.. — невозмутимо выгибает бровь На, а потом костит глазами вниз: — Ты руки-то свои уйми, братец… Сегодня уже поступила предъява от человечка, что кто-то из нас языком треплется много, а у кого-то агрессии через край. Внимаешь, к чему я клоню? Джэхён под воспалённым взглядом разжимает пальцы, от чего скрипучий акрил в одежде старается быстрее вернуть форму. Раздражённость во всей фигуре брата так и просится наружу, но выходит только шумным и рваным дыханием через нос. — Объясняйся, — незамедлительно и коротко бросает Джэхён. — Больной разум, что тут объяснять ещё, — незаинтересованно пожимает плечами На. — Все те два часа, что я с ним был, чего только не сочинял мне. И мысли читать он умеет, и будущее предсказывает по старбакским стаканчикам, мозги со своими теориями о вселенных, кстати, пудрит отменно! Я так и не понял, что это было, но… На сбрасывает с себя гонор, что был не к месту, и переходит на простые предположения, доверить которые может только брату. — Но всё, — говорит На тише, — что он пожелал или думал просить… я не знаю, почему, но безоговорочно выполнял. Словно так и должно было быть. Я совершенно ничего не видел неправильного, хотя меня и тянуло что-то да сказать против… Знаешь, какой это паршивый характер?! Тяжело признавать, но мне захотелось придушить эту мразь через десять минут. Не представляю просто, как вынесу его до конца лета. — Стоит задуматься. Джэхён остаётся невпечатлённым пьяной тирадой. Но слушает. — Прямо созданы друг для друга, — скрещивает руки он на груди и возвращается в своё кресло. — И, к твоему сведению, я тебя прекрасно уже двадцать лет выношу. Хотя ты вообще не подарок, помнишь? — Да-да… — закатывает глаза На. — Как и помню, что ты обещал вынести мне мозги семейным «Глоком» за ещё одну выходящую за рамки херню… Не вышел!!! — Не вышел? — притворно удивляется Джэхён. — А что же тогда паренёк уже грозится сам тебя прикончить? С пустого же не родится… На устало отмахивается. — У этого выйдет, поверь. И ничего лучше, чем вот так внезапно вспомнить о фотографиях, На не придумывает. Бросает Джэхёну воодушевлённое «обожди» и почти было подрывается к главному большому экрану. Вот только тут же спохватывается, что показывать ему не с чего — карманы пусты. Но — к счастью ли? — быстро искомый телефон находится, стоит лишь поднять ворох бумаг, что совершенно не хочется видеть в виски-приподнятом настрое. Да и Джэхён уже случается не настроенным продолжать свои начатые дела, просто подпирает голову рукой и устремляется немигающим взглядом на разворачивающиеся действия. Время от времени добавляет какие-то подначивающие комментарии, но настолько те выходят ленивыми и слабоватыми, что Джэхён бросает это дело. Только хмыкнув, интересуется, что же важного они найдут в фотках конспектов и уравнений? Но На совсем до него нет дела. Ему кажется, что с таким тяжёлым трудом набранная лёгкость в мыслях с ещё большей быстротой выветривается из его головы от увиденного. Вернее, от того, чего он не видит. Совсем. — Ты не торопись… — нашёптывает Джэхён, с расползающейся хитрой улыбкой наблюдая за ступором. — Я подожду, у меня всё равно до конца смены ещё пара часов. Не торопись, спокойствие… главное — спокойствие… Спокойствие, твою мать, я сказал! Не разнеси мне всё тут!!! От его ленно разливающегося голоса ничего не остаётся, только мгновенная перестройка и звук упавшего стула. На пытается сообразить, что произошло и почему он так быстро вышел из себя, Джэхён в одно мгновение оказывается рядом с ним. Они оба пусто смотрят, как большие изображения пропадают с экрана. — Так… — тянет Джэхён, не поворачивая даже к На головы. — Какой, говоришь, это по счёту разбитый у тебя? — Первый собственноручно, — переводя дыхание и оправляясь от неожиданного приступа гнева, копируя, тихо отвечает На. — А, ну понятно, — скрывая насмешку, пытается быть серьёзным Джэхён. — Все прошлые телефоны были у тебя так… тренировочные, да? — Иди ты нахер, — устало отмахивается от веселящегося брата На и почти падает на ближний стул. — Ну а цель сего представления?.. — продолжает Джэхён. — К чему всё это было? На серьёзно ему отвечает, что фотографировал совсем другое. Никакие ни конспекты, ни математические уравнения не завлекли бы его внимания, чтобы уделять им время. Он честно и как есть рассказывает про страннее странного зарисовки, как очень был удивлён себя увидеть среди подобных. Даже — следом исправляется — не среди, а почти что на всех. За исключением, конечно тех, где рожи своей не увидел, но об этом он с внезапной умственной подачи решает умолчать в самый последний момент. Как и о тех нескольких приватных вопросах, которыми был закинут с утра и которые, на нескромное мнение На, брату знать необязательно. — Такое бывает… На слышит поддерживающий и поучающий голос брата и думает одновременно, что ему прилетело бумерангом. Как себя с утра видит. — Ты переутомился, — продолжает сочувствующие Джэхён и кладёт руку На на плечо. — Ты долго не брал перерывов, работаешь уже на перерасход… Отдохни. Выспись хорошенько, а если не получается, то так и быть… Он вздыхает, явно не желая произносить то, о чём совсем не смутно, но сразу догадывается На. — Так и быть уж! — поборов себя, сдаётся Джэхён. — Сходи к доку, уколись. Разрешаю. И спи хоть неделю, ты достал меня уже. Даю добро. — Да пошёл ты нахер со своим добром, — повышает голос На и выпутывается из-под тёплой руки брата. Я просто понять не могу, говорит он Джэхёну, с чего произошла замена в памяти телефона. Знает, клянётся, что точно знает, он не делал снимков взятых из ниоткуда тетрадей. Джэхён на раздосадованные причитания не удерживается от сопутствующего комментария с посылом, как же На себя любит. Доказывать обратное у последнего нет никаких сил, он просто… сдаётся. Разворачивается, чтобы тихо уйти и поразмышлять на своём пустующем этаже дома. Джэхён тут же умолкает и устремляемся прямым, насквозь острым и пробирающим взглядом. Взглядом, как это ранее предполагалось в теории. В действительности же На частенько быкует и не поддаётся обучению. — Что-то не похоже на тебя, — задумчиво подмечает Джэхён. — А где же эти упрямые доказывания мне? Где это твоё «с места не сойду, пока не будет по-моему»? — Ну, а теперь сойду, — больше незаинтересованно пожимает плечом На. И больше не оборачивается, когда Джэхён его зовёт обратно. Вмиг — и На опять сам не свой. И эта внезапная мысль — лишь маленький камешек во всей той лавине, что покатилась и понеслась с возвращением Ли. Маленький камешек и огромная пометка сесть и спокойно обдумать свои планы на будущее. Да и вообще свою дальнейшую жизнь. Выстроенное пару лет назад более-менее осознанно, сейчас уже не кажется таким. И если всем окружающим виделось, что его направления в хаосе, На же так не считал. У него были не эфемерные, расплывающиеся по краям представления, у него была чёткая схема, по которой он начал идти. Но кто же знал, что будет решено свыше… — Хочешь поговорить о нём? — вдруг начинает Джэхён, но тут же обрывает сам себя, поморщившись: — Н-нет, не так… Давай поговорим о твоём, так сказать, новом статусе? На спорит невесомо сам с собой всего доли секунд. И останавливается на пути к выходу. Но не потому, что горит желанием чесать языком в пятом часу утра. Просто головой, пусть и гудящей нескончаемо, он всё же понимает, что другого такого случая не подвернётся. Вытянуть из Джэхёна его прошлое — та ещё задача с пытками, но раз всё само идёт в руки… и несчастье помогло, как любят говорить местные. На решает пострадать над своей памятью в другой раз, перенесёт сроки и поразмышляет на досуге. — О, как! — поднимает брови в удивлении Джэхён, завидев якобы интерес, и тут же тушуется: — Ну л-ладно… Что ты хочешь знать? Такой большой выбор, у На в голове мысли все разбегаются от изобилия: он хочет всё и сразу. Но опять понимает, если сейчас выберет одну тему, то только по ней брат со скрежетом, но всё же откроется. Поэтому все просящиеся на язык «как долго», «что делать», «что эффективнее» отбрасываются сразу: На всё ещё надеется выведать эти детали в процессе каких-нибудь бесед, плавно перетекающих в обсуждение всех Ли. — Расскажи мне о Тэёне. С языка слова срываются чем-то чужим и неродным. Думать о том, что непосредственно к обладателю имени обратиться больше никогда не сможет, На всё так же не хочет. Но уже не так упорно — эмоции поутихли, а на смену им пришли реальность и холодное осознание. Когда-нибудь он дойдёт и до принятия, но надеется, что не скоро. — Не нужно мне то, что я сам знаю о нём, — качает головой На. Приготовившийся было сразу гнать Джэхён быстро закрывает рот и смотрит с полным недоверием. Во всём его хмуром взгляде гуляет лишь сожаление и осознанность, как его взяли на «сценарий». — Расскажи мне… — растягивает слова На в предчувствии сладких ответов, — что ты чувствовал, когда понял, что платишь головой за его жизнь? На что было похоже, когда ты понял, что будешь исполнять все приказы, и не важно, каким риском бы они обернулись для тебя самого. Какого это понимать, что понятия «я» больше не существует? Залёгшие тёмные тени под глазами становятся еще более отчётливыми и болезненными, всё лицо Джэхёна становится словно бы на десяток лет старее. А сам он устало и медленно опускается на кожаный диван у стены. На же, думающий ещё недавно, что концы готов отдать, если не встретится лицом с подушкой, — только приободряется. И до того, какие воспоминания разрезают брата, ему больше никакого дела. Желание получить интересующие ответы слишком сильно, оно тушит последние мнимые сочувствия ради достижения цели. — Только «хозяин» и «защищать», — как выдавливает Джэхён из себя. Сразу же он не продолжает, как даёт время: либо себе, чтобы попробовать поделиться, либо уже На, чтобы думал над всеми словами. Промежуток тишина Джэхён заполняет тем, что принимается прокручивать своё резное кольцо на левой руке. Чёрный камень ловит отблеск искусственного белого освещения, и На душит в себе внезапный происк зависти. Знает, что так нельзя, никто ни в чём не виноват, к брату не должно быть вообще никаких претензий, но закоренелая мысль не добита. Оттого и просыпается изредка напоминанием — в собственном кольце места для камней не предусмотрено. Только гравировка. Вырванная передышка, Джэхён увиливает в сторону: — Ты знаешь, почему я разозлился на тебя, когда услышал про Соми. Не вопрос, а утверждение. — Конечно, — закатывает глаза На. — Не считай меня конченым. — Нельзя думать никаких мыслей, кроме как тех, что мы лишь в подчинении у Ли, — всё равно надменным голосом басит Джэхён. — Мы полностью зависим от них, и это непреклонно с самого момента Освобождения. Мы живём, пока живут они. И, как бы не было странно, но и они есть, пока есть мы. На обрывает эту заученную речь взмахом руки с последующим рассечением воздуха перед носом Джэхёна. За годы проживания в Институте выучил как заповедь, слушать не желает и в обычное время, а сейчас — так только злит. — Короче говоря, никаких отношений! — как рявкает На. — Я знаю всю эту херню вдоль и поперёк, не увиливай от ответа, Джэхён! Говори прямо и отвечай на мой вопрос. Джэхён громким звукам поддаётся не особо. Вернее, вообще никак — если так можно назвать лишь недовольный взгляд и поднятые брови. И это наталкивает на мысль прикрыть рот, заткнуться и прекратить сотрясать воздух — На, уловив что-то начинающееся, притихает, поняв свою ошибку. — Это всё искусственно, — вздыхает Джэхён, отводя взгляд. — Повышенная концентрация внимания к объекту, слишком резкий переход, очень большой объём обязанностей, даже наши мозги не справляются. Понятия «охраняемый» и «охрана» сливаются воедино, создавая союз, а голову сносит только одному. И это уж точно не Ли. Никогда такого не было. В итоге страдаешь только ты один. А все несвойственные нам и убранные из генкода ненужные эмоции как вспыхивают из ниоткуда, пошатывая твою уверенность в себе и в своих способностях. «Началось», — непонятно к чему, думает На с ощущениям приближения какой-то большой тайны. Вот только ужасаться у него не выходит, он слишком ослеплён узнаванием так долго скрываемых Джэхёном мыслей о прошлом. — Тотальное обожание, — усмехаясь, качает головой Джэхён. — Я так это назвал, когда спустя пару лет оправился и смог быть в ответе за свои действия и мысли. Смог чувствовать себя освобождённым, говорит он. Правда, уже не хотел, добавляет. Не прошло без следа, осталось в нём что-то, раз до сих пор ждёт любой вести. Джэхён грустно усмехается и говорит: пока в его голове или, чё там, сердце, есть время поинтересоваться, куда черти занесли Тэёна, то значит — не всё потеряно. Значит, он где-то всё ещё есть, раз не глохнет к нему разорванное сознание Джэхёна. Я чувствую его, говорит Джэхён. На пробует прислушаться к своим ощущениям, но встречает лишь глухую стену, а в голову непрошено лезут лица всех людей за день. Вернее, одного человека в частности. — Если короче и человеческим языком, — неожиданно резко хлопает себя по бёдрам Джэхён, — то это похоже на обычную сумасшедшую влюбленность. Что ли… Не могу с полной уверенностью заявлять, сам знаешь, но основываясь на рассказах прошлых… Побочные эффекты. Проходят через неделю, в лучшем случае — три дня. И мне даже интересно посмотреть, как сойдёшь ты с ума, Джемин, и будешь на стену ползти, в то время как очередному Ли будет абсолютно плевать. — Э-эй! — толкает На брата в плечо. — Я не настолько тупой. — Последний раз, — посмеивается Джэхён, — когда я слышал эти слова, ты сразу же сказал, что придумал нам развлечение на зачистке. Мы устроим пожар, ты сказал… Ты сделал, а получал по шапке я! — Только посмотрите на него! — закатывает На глаза. — Взрослый мужик, а продолжает обижаться. Сколько раз мне ещё принести свои извинения? В коньячном эквиваленте? Или место-замещаемом по расписанию? Пора бы уже и простить меня, спиши на неопытность и молодость. Джэхён до странного манерно и смешили выставляет руку вперёд: как бы, избавь меня от своих недо. — Мне достаточно просто будет на тебя посмотреть при встрече с нашим Джено, — легко бросает Джэхён. — Хотя… наверное, я снова останусь ни с чем, а тебе просто повезёт. На сбивается и мрачнеет. — Ты тоже уверен, что его нет? — хмуро выгибает бровь он. — Вот просто был… и просто его нет! Вжух, испарился, исчез, нет его?! Скажи мне, ты веришь в такой бред? Ли, которые владеют всем, и не нашли своего сына? — Это не бред, — качает головой Джэхён. — Вполне возможно, что они нас не посвящают во что-то, но значит, это только детали, чтобы нас посвящать. Им самим невыгодно проворачивать подобную махинацию. Да и опасно. Даже в большей степени опасно, чем невыгодно… В противном случае, укрывая Джено, они рискуют абсолютно всем своим кланом, а потом уже нами. На них главная задача — дать силу жить всем, кто в клане. А когда есть они, есть и мы. Это баланс нашего мира, Джем. Ты же помнишь: рождается кто-то у них, следом должен появиться на свет кто-то из нас… На перебивает: — Почему тогда я вообще узнаю об этом Джено только сейчас? — злится он. — Какого чёрта только тогда, когда прижало? Или не… даже не так! Я даже не имел никакого понятия, что есть у Ли дочери, а потом и ещё один пацан!.. И ещё этот упырь… — Напрасно возмущаешься, — расслабленно произносит Джэхён. — Но я понимаю тебя. Тоже тогда думал, что Донхэ проявляет полнейшее неуважение к нам, раз своих остальных детей не отправил к нам в Институт на обучение. Потом понял. Выжидает тупую паузу, от которой у На чуть ли не гудит в голове — настолько его выводит из себя подобное спокойствие и уверенность во всём. Он-то ничего не знает в отличие от брата, поэтому, думает, можно ему разок проявить нетерпимость. И неуважение, кстати тоже. — Понял, — качает Джэхён головой, — что им незачем учиться защищать себя… — Когда есть мы, — быстрее мысли выпаливает На. А только потом осознаёт, что сказал. И снова задумывается. Джэхён в подтверждении не кивает головой, но закрывает глаза — самая худшая его привычка и самая страшная. В ней видится ужасающее спокойное согласие и принятие действительности. — Когда есть мы, — подтверждает Джэхён. — Ну, а если у нас что-то барахлит, то нам надо к ним. Подлатают, это точно. Будешь новее новенького. Они очень умные… — Это я уже понял, — невесело отзывается На. — Запутают только так, что сам веришь в любую чушь. Джэхён в такт наполовину весело усмехается. — Поосторожнее с Соми, — предупреждает он. — Но и остерегайся Еын. В их головах сила, которую страшно представить. И эта сила — ум. Они, кстати, никогда здесь и не появлялись, потому что семейная лаборатория у них построена в Канаде… А потом в Канаду переехал Джено. О, это проклятое имя! На хочет каждый раз в голос выть, стоит ему заслышать о Джено. Особенно то, что он не знает. — С этого момента поподробнее, — командует На, направляясь к забытому экрану. — И почему я ничего не знаю про Канаду? Он пальцами проводит по сенсорам, уменьшая в реальный размер выстроенную схему, и готовится уже к тому, чтобы дописать кратенькую пометку о стране и городе, как взгляд так не вовремя уже наталкивается на будущие-прошлые слова. Очередной приступ усталости накрывает с головой, затапливает по виски, На хочет просто в бессилии бросить в стену ещё какую-нибудь подвернувшуюся под руку вещь. Наверное, он заработался. Если не доработался. — Не знаю, почему ничего не знаешь, — Джэхён не догнал чужих сокрушений. — На первой же страничке в его деле написано. — Вопрос отпал, — с силой проводя ладонью по лицу, На настраивает себя на разговор. — Лучше накинь мне то, чего я не знаю. — Да у тебя и так с лихвой всего, — удивляется Джэхён. — Даже фотку где-то откопал, я лично ничего не видел в бумажном варианте. Кстати о фотках — На пронимает вопросом, помеченным на полях с восклицательным знаком. — Кстати о фотках! — хлопает он громко ладонью по столу, забывая о сверхчувствительных сенсорах, что тут же сходят с ума. — Ты вообще его лицо видел?! — Ну, видел… — не особо задумываясь, отвечает без интереса Джэхён. — И что, ничего не заметил такого примечательного? — допытывается На в отместку. — Как бы… не особо? — неуверенно тянет Джэхён. — Хорошо, — согласно кивает На, пробранный разворачивающимся азартом. — Хорошо-хорошо… А что ты тогда мне скажешь на это? Под его быстрыми движениями пальцев оживает идея, что родилась буквально из ничего минуту назад. А настолько она и кажется стоящей, пока На увлечённо открывает камеры из своей машины за прошедшие два дня. Изображения каскадом выстраиваются один за другим, а потом уже и раскадровкой заполняют весь огромный экран на стене. Спиной чувствует, как Джэхён подходит ближе к нему, но не оборачивается — даёт время на рождение собственных догадок. Может, даже, схожих со своими и подтверждающих одну-единственную точащую мысль, с которой На, собственно, и завалился к брату, нарушив тихую смену. — Всё время забываю его имя, — чешет подбородок Джэхён. — Как будто специально что-то за меня… — Сказал, что Эриком звать, — отвечает На. — Но ты лучше посмотри на это… Он, наконец, справляется со всем объёмом фотозаписей с камер, а именно — отыскивает то самое изображение, что бы подходило под описание, грубо говоря, магшота. Да и то кривовато, но На доволен и этим. Он перетаскивает на пустующий участок зелёного майндмэпа фото из дела Ли Джено и рядышком пристраивает кривоватые снимки братца. — Если ты пытаешься взять на схожесть… — нудно тянет Джэхён. — Нет. Всё же нет… Не похожи. Хотя нет! Что-то проклёвывается, почти одинаковый взгляд, что ли… Но всё равно нет! Или же да… А, нет-нет, абсолютно разные, ну, это и понятно же, вторая линия, генкод другой пойдёт… — Что, других мыслей нет? — с ухмылкой произносит На. — А я-то думал, ты сразу сообразишь… Ну, ладно, не буду тогда тебя томить. И всё же напрямую ответ бросать не хочется, На думает, будет слишком просто. Поэтому, конечно же, ничего лучше, чем поставить автоматизированную шкалу опроса, у него не выходит. — Кто красивее? — читает Джэхён, и его голос предательски ведёт вверх от неожиданности. На в дружеском жесте хлопает его по плечу и предупреждает: если брат будет ржать, то брат останется без парочки зубов. Брат предусмотрительно прячет улыбку и принимает самый задумчивый вид. Даже очки хватает со стола, надевает и подаёт последний голос разума: — Ты же понимаешь, что это не хорошо за спиной главы такую глупость удумывать? — Забыл, как месяц провалялся с переломанными рёбрами, пока они тянули с починкой твоего кольца? — приводит весомый аргумент На. — Я всё помню, особенно, как ты там чуть не сдох по тринадцатому кругу. Джэхён грозит ему пальцем — совсем как в детстве. А потом этот жест переходит в соглашение. — Ну, по моему скромному мнению… — вдумчиво произносит Джэхён. — Да чёрт побери, это же любому видно! Этот их пацанёнок в разы лучше вышел самого Джено! — Ну, ну! — подгоняет На. — Понял, о чём я? — Нет, — тупо басит Джэхён. — С-сука!!! — не сдерживается На и с силой хлопает по столу. — От кого же ты превращаешься в такого тормоза, а?! Чьи у тебя гены?! Что же я тебе всё разжёвывать должен? Джэхёна ведёт, и он выдаёт какую о совершенно глуповатую, но такую добрую улыбку. И голову ещё склоняет к плечу. — Вот и произошло столкновение двух клоунов… — В общем, — обрывает его резко На, — смотри внимательнее на Эрика. Джэхён смотрит. И Джэхён, похоже, ничего не видит. На не сдерживается, и ладонью давит тому на затылок в надежде, что это как бы да поможет. — Что на ум пришло, когда впервые увидел Еын, Соми и Сончана? — Молодые. — Ещё! — Что ещё?! Хватит на этом! — А Тэёна? — Ну… строгий. — Я про рожу спрашиваю! Говори быстрее!!! — Красивый! Чё тебе ещё надо от меня, Джем, угомонись! — Наконец-то… Родил, чёрт тебя дери! А сами Ли? — Тоже все красивые. И как не постарели… На довольно хлопает ладонью по первой подвернувшейся поверхности. Правда, немного не рассчитывает с силой, и Джэхён даже чуть проседает от неожиданного удара. — Вот именно! — басит На. — А теперь снова смотри на этих упырей. Кажется, от подобной встряски Джэхён и сам просыпается, и На заставляет работать на чистом энтузиазме из запаса. — Всё равно этот… — Джэхён пальцем указывает на скрин с Эриком, — красивее. — А вопросов, как такое может быть, не возникло? — скрещивает руки на груди На. — Ну, отыгралась природа на пареньке, — пожимает плечом Джэхён. — Ну, с кем не бывает?.. Про нас так вообще и заикаться не стоит. — Именно, что с Ли такого не бывает! — стоит на своём На. — Ты смотри, смотри на этого Джено… жуть же, аж мороз по коже! — Ну-ну… — пресекает Джэхён. — Прекратить паясничанье! Да и, знаешь, если так посмотреть… под углом… чуть прикрыть глаза, убрать яркость… И ничего вроде такой парень, лицо не такое треугольное, нос не кривой, глазки не маленькие и супер! На открывает другие кадры. Вернее, их отсутствие. — Я искал про брата Донхэ, — делится он, не отрываясь от экрана. — И знаешь, что? — Знаю, — кивает Джэхён. — Ты и так бы не нашёл ничего. Те, кто отказался от клана, больше никто клану. Они стёрты отовсюду. И это огромная честь, что они парнишку не бросили, а забрали к себе… Так что сворачивай свой фотосалон и прекращай хернёй маяться. Я достаточно твоих бредней наслушался, Джем. — Фотосалон, не фотосалон… — продолжает На. — Но я действительно просидел пару часов в «Фотошопе» со старыми фотками молодого Донхэ, отразил, наложил… И знаешь, что? Кажется, раз — и чьё-то терпение на исходе. А как же прочная бывшая уверенность в поддержку? Но На уверен, что будет идти до конца. Даже один. — Ты сам не находишь, насколько глупо звучишь? — закатывает глаза Джэхён и медленными движениями крадётся к кнопке выключения. — Я звучу кристально-бетонными аргументами, — На пытается помешать рукам брата. — Я просто уверен, что в деле — точно не фотографии Джено. Тем более, в особняке его нет ни на одной. Ни на одной, ты можешь себе это представить?! Справиться с братом не выходит, На оказывается ослеплённым победой за кнопкой выключения да так, что совсем забывает про самое простейшее электропитание. Джэхён насмешливо машет перед его лицом вилкой так, будто ни во что не ставит эволюцию развития их рода. — По словам Соми, Джено долгое время жил в Канаде у дядьки, — смахивает Джэхён все бумаги в одну стопку. — Вот и не запечатлелся парень ни на одной семейнойфотокарточке. И, собрав документы воедино, он глухо равняет их о поверхность стола — как подводит черту этому неудавшемуся разговору. — Они ищут его, — вкрадчиво говорит Джэхён. — Они найдут его, верь мне. Усиленно ищут, и это «усиленно» — не значит расклеивать по столбам всякие «миссинг», сам понимаешь… Джэхён подрубает единственно горящий моноблок и направляется к выходу. Там, открывая коробку, он дёргает рубильники, и помещение прячется во мрак, оставляя На так и стоять посередине огромного зала. — Хотя большая часть меня желает, чтобы он не нашёлся, — тихо проговаривает Джэхён, но эхом его слова всё же доносятся до На. — Я знаю, что ты совершенно не готов, ты и не должен был быть, а терять тебя… Я не смогу это пережить, пойми, Джемин. Поэтому я хочу верить Донхэ, его беззаботности и его обещаниям, что всё будет хорошо. На подрывается с места, догоняя брата в дверях. — Ты же понимаешь, что он нагло гонит? — пытается достучаться до брата На. — Ничего не будет хорошего, как же?.. Как же назначенный срок и без самого главного героя? Ты себя слышишь, что несёшь? Джэхён резко оборачивается, чем заставляет На тормознуть. Бумаги из рук вылетают и падают не вниз, а поднимается вверх на некоторые долгие и натянутые секунды. — Ты не боишься, потому что тебе нечего терять! — зло выплёвывает Джэхён. — Когда найдёшь, то заговоришь по-другому. Либо научишься думать не только о себе одном. Сейчас же тебе нельзя доверять не то что Джено, а даже этого обычного пацана — чёрт бы побрал его имя!.. Он так же быстро обрывает и оборачивается, но, видимо, решает досказать всё. — Джемин, — зовёт Джэхён послабевший голосом. — Думать даже не смей о нём, ты сейчас ни на что не годен. Учись. А Джено, как ждал, так и ещё подождёт. И даже если что-то скрывают от нас, если решили нас не посвящать во что-то, о чём мы и догадываться не можем, то значит нам и пытаться не нужно. Ли знают, что они делают, коротко бросает Джэхён. На, промолчавший, только щёлкает последние выключатели, укрывая крыло Института в мягкую темноту. Мой самый худший враг — моя память, прокручивает он после разговора совсем чужие слова, что заполонили голову. — Ты опять мне не рассказал о Тэёне…