Hellfire. Перезагрузка

Проснувшись на следующее утро в своей новой лакжери комнате, я провела кончиками пальцев по шероховатой поверхности дубового стола, усыпанного пергаментами и фолиантами.  Еще вчера я ворчала на пыль в своей парижской квартирке, а сегодня... сегодня я сама оказалась частью какой-то волшебной сказки, пусть даже и не совсем детской. В теле Эсмеральды, естественно. Единственное, что не давало мне слететь с катушек, так это осознание того, что мои знания из 21 века должны были помочь мне выжить в этом жестоком средневековом обществе. Фролло тоже был проблемой. О, да, весьма крупной проблемой. Судья Фролло. Его образ был словно соткан из мрака, фанатизма и... весьма своеобразного влечения ко мне, то есть, к Эсмеральде. Но сейчас воздух его дома был насыщен запахом дорогой кожи, старых книг и чего-то похожего на благовония – не той вони, что витала над улочками Парижа, и не запаха костра, который был так привычен "оригинальной" Эсмеральде. Я прошлась по тяжёлому персидскому ковру, чьи узоры могли рассказать истории веков, но мне интереснее было, сколько этот ковер мог стоить в моём времени ( ну простите, в нашем капиталистическом современном мире я все перевожу в денежный эквивалент) Мой взгляд скользнул по стенам, обитым тёмными, расшитыми тканью гобеленами, по массивной люстре, поблескивающей в свете редких свечей. Никакой скудной цыганской повозки, никакой неуютной площади. Здесь – настоящий дворец. Или, по крайней мере, очень, очень солидный дом. «И этот мужчина, — подумала я, усмехнувшись про себя, — этот старый, скучный, одержимый, но, черт возьми, очень богатый мужчина… он теперь одержим мной». Его фанатизм, его странные, жгучие взгляды, от которых у меня то и дело пробегали мурашки, теперь казались не только угрозой, но и… неким гарантом. Гарантом того, что я не буду голодать, не буду спать на улице, не буду просить милостыню. Конечно, мне придется подыгрывать. Улыбаться, когда хочется закатить глаза, и изображать смирение, когда хочется крикнуть: "Да ты хоть знаешь, что такое интернет?!". Но, положа руку на сердце, перспектива горячей ванны (надеюсь, у него есть что-то подобное) и еды, которую не нужно выпрашивать или воровать, была весьма привлекательна. Я подошла к окну, за которым мерцали огни города, совсем не похожего на мой Париж.  "Золотые монеты, — прошептала я, наблюдая за мигающими свечами внизу, — они не пахнут ничем скверным, разве что металлом. А вот возможность прожить без них в этом времени — это пахнет очень скверно". Судья Фролло, со всеми его религиозными закидонами и греховными мыслями, представлял собой некую извращенную версию спасательного круга. Богатый спасательный круг. А я, Эмили, всегда знала, что за деньги можно купить если не счастье, то уж точно комфорт. И в этом средневековом аду комфорт был бесценен. Пусть он одержим. Главное, чтобы его одержимость была щедрой. Когда он появился в дверном проёме, воздух в комнате, казалось, стал ещё плотнее, словно тяжёлый бархат, брошенный на невидимую статую. Судья Фролло. Он не был тем беззаботным мачо из романтических комедий, которые я привыкла видеть. Нет, его привлекательность была иной – суровой, высеченной из камня, как и сам Собор, за окном которого мы находились. Ему было около сорока пяти, и это был тот возраст, когда мужская сила уже не исходит от юношеской необдуманности, а обретает мощь, закалённую годами опыта и власти. Он был высок, даже чересчур, и его фигура оставалась невероятно прямой, почти костлявой под тёмными, тяжёлыми одеяниями. Эти глухие, почти чёрные ткани, из которых были сшиты его судейские робы, скрывали всё, кроме узкого, бледного лица. Но именно эта бледность, контрастирующая с тёмными волосами, собранными назад, и резкими, почти хищными чертами, придавала ему некое болезненное, но завораживающее величие. А глаза... Ох, эти глаза. Глубоко посаженные, цвета темного обсидиана, они были подобны двум бездонным колодцам, где, казалось, таились тысячелетия мрака и несгибаемой воли. В них не было и намёка на мягкость, на игривость, на что-то человечески тёплое. Только холодный, пронзительный взгляд, способный, как мне казалось, сжечь дотла. И самое пугающее, самое притягательное в них было то, что теперь этот взгляд целиком и полностью принадлежал мне. Он изучал, взвешивал, проникал в самую суть, и мне приходилось прилагать недюжинные усилия, чтобы держать лицо. В нём не было той легкомысленности, что я привыкла видеть в современных мужчинах. Ни тебе небрежности, ни модных стрижек, ни уж тем более спортивных костюмов. Вместо этого — строгость, абсолютная, почти пугающая. Каждый жест его тонких рук, каждый наклон головы, каждый глубокий, размеренный выдох – всё в нём говорило о власти, о контроле, о непоколебимой уверенности в собственной правоте. Привлекательный? В моём двадцать первом веке я бы, наверное, просто прошла мимо, назвав его "слишком серьёзным". Но здесь, в этом средневековом аду, его внешний вид был воплощением могущества. Он не нуждался в мишуре или модных нарядах. Его привлекательность была в его статусе, в его власти, в его способности диктовать условия. И когда ты находишься в положении Эсмеральды, бедной цыганки без гроша за душой, эта "привлекательность" становится чертовски реальной. Он был не молод, но и не стар, в самом расцвете своей властной силы, и я, Эмили, умела ценить то, что несётся на золотом блюде, даже если это блюдо несёт в руках человек, одержимый дьяволом. Он возник в дверном проёме не просто вошёл, а именно возник, словно вырезанный из самого сумрака, что всегда таился в углах этого собора. Судья Фролло. Его высоченная, почти костлявая фигура под тяжёлыми, погребальными чёрными робами поглощала свет, превращая его в ожившую тень. Лицо его было бледным, вытянутым, с резко очерченными скулами, а волосы, тёмные и гладко зачёсанные назад, казались выкрашенными в цвет ночи. Он сделал шаг, затем ещё один, и каждый его размеренный жест, каждый вдох был полон властной, почти осязаемой силы. Воздух в тяжёлом кабинете, пропитанный запахом старого пергамента и ладана, загустел вокруг нас, словно мы оказались в вакууме. Его голос, обычно сухой и размеренный, теперь звучал с непривычной, почти хриплой интенсивностью. "Ты – дар, Эсмеральда," – начал он, и каждое слово, словно тяжёлый камень, падало в тишину. – "Нечистый, да, порочный, но... несомненно, дар. Я пытался изгнать тебя из своих мыслей, из своего сердца. Но ты... ты стала наваждением. Чумой, терзающей мою душу." Мой внутренний голос тут же едко отозвался: Чума? Какая прелесть. Надеюсь, у этой чумы есть свой швейцарский счет, или хотя бы золотые слитки в подвале. Я старалась не выдать своего сарказма, сохраняя на лице маску смирения и легкой растерянности. Его взгляд стал ещё более острым, почти хищным, как у ловчего, увидевшего свою добычу.  "Я знаю, что в тебе есть грех, искушение, но я вижу и нечто иное. Нечто, что принадлежит... мне. Лишь мне. Ты будешь моей, Эсмеральда. Моей единственной. Я очищу тебя, сделаю достойной. Ты будешь жить под моей защитой, в чистоте и покое." Он выдержал паузу, словно давая своим словам осесть в воздухе, стать неоспоримой, высеченной в камне истиной. Чистота и покой, – подумала я, едва сдерживая смешок.  О, звучит как пансионат для престарелых монашек, а не как жизнь свободной женщины. И уж точно не как жизнь Эмили, которая без вайфая и стабильного дохода нервно дёргалась, даже если и была в полной чистоте и покое. Я рискнула поднять на него глаза, стараясь, чтобы мой взгляд был невинным, но не слишком наивным. Его лицо было напряжено, ожидая моего ответа – возможно, мольбы, возможно, панического отрицания. Я же подарила ему самую очаровательную и слегка наивную улыбку, на которую только была способна в этом теле, и произнесла, стараясь придать голосу лёгкую, но обнадёживающую нотку. "Ваша Светлость, вы так... щедры.  Защита, чистота, покой... Это всё так чудесно звучит для бедной девушки, живущей на улицах." Я сделала паузу, позволяя его гордости раздуться от моего кажущегося восхищения.  "Но, видите ли, в моём мире, когда кто-то предлагает такой... эксклюзивный пакет услуг, всегда возникает вопрос о стоимости. А то эти ваши парижские цены... они весьма кусаются." Я чуть склонила голову, словно размышляя. "Не подскажете, какова цена вопроса, чтобы стать... вашей единственной? Ну, так, чтобы совсем уж без бедности, а то это сильно портит весь покой, знаете ли." Я увидела, как легкая, почти неуловимая тень замешательства промелькнула в его обсидиановых глазах, словно я запустила некий вирус в его отлаженную, веками устоявшуюся систему мировоззрения. Его брови едва заметно приподнялись, а тонкие губы слегка приоткрылись, как будто он обдумывал совершенно новую, немыслимую для него концепцию. Мой внутренний хохот заглушал трепет. Так, Фролло, добро пожаловать в капитализм. Даже душу тут продают, но только за хорошие деньги. Он замер. Его обсидиановые глаза, до того пылавшие фанатичным огнём, теперь застыли, выражая смесь недоумения и… что-то вроде ступора. Кажется, "цена вопроса" была не той валютой, которой он привык оперировать в своих диалогах с дьяволом или, как он думал, с грешными душами. "Цена… вопроса?" — повторил он, его голос был глуше, чем обычно, словно он пережёвывал каждое слово, пытаясь понять его вкус. В его взгляде промелькнуло нечто вроде подозрения:  уж не дьявольская ли это уловка, чтобы он, блюститель порядка, обсуждал финансовые аспекты с какой-то… цыганкой? Мой внутренний смех едва не вырвался наружу. О да, Фролло, добро пожаловать в XXI век, где даже спасение души продаётся в кредит, и с кешбэком. Я усилила свою невинно-просящую гримасу, стараясь выглядеть максимально трогательно, но при этом решительно. "Ну, Ваша Светлость, конечно!" — щебетала я, хлопая ресницами. —  "Вы же сами говорите: 'моя единственная', 'под моей защитой', 'в чистоте и покое'. Это ведь, по сути, такой... эксклюзивный контракт, верно? А у любого уважающего себя контракта должны быть чёткие условия и, разумеется, бенефиты для обеих сторон!" Он всё ещё смотрел на меня, как на невиданное существо, спустившееся с Луны. Я решила добить его. "Вот смотрите," — я подняла указательный палец, словно объясняя ребёнку. — "Я, как… кхм, 'ваша единственная', нуждаюсь в комфорте. Например, мне не очень нравится спать на соломе или в повозке.  У меня аллергия на сквозняки и, э-э, блох. Поэтому, я бы предпочла занять эту комнату на неограниченный период времени.  "Далее, гардероб. Эти вот лохмотья," — я брезгливо дёрнула плечом, намекая на свои "цыганские" одеяния, — "они, конечно, аутентичны, но совершенно непрактичны.  А мне, как вашей… собственности, полагается выглядеть соответственно. Нужны хорошие платья. Из шёлка. И без этих, как их, корсетов. У меня клаустрофобия, понимаете? Свобода дыхания — это для меня приоритет." Я заметила, как уголок его тонких губ дёрнулся, словно он пытался подавить нечто нечестивое – то ли гнев, то ли… неужели, улыбку? Но я не сдавалась. "И последнее, но не менее важное," — я понизила голос до доверительного шёпота, — "питание. Я не могу выжить на одних лишь бобах и капусте. Мне нужны свежие фрукты, мясо, хорошие сыры – знаете, для цвета лица. И, конечно, небольшое… ежемесячное пособие. На личные нужды. Чтобы я могла, ну, знаете, покупать себе всякие мелочи. Ну, или там, инвестировать в перспективные стартапы… этого века." Я снова улыбнулась, широко и абсолютно обезоруживающе. Его взгляд, кажется, окончательно потерял свою остроту, превратившись в нечто между шоком и полным непониманием. Я видела, как его мозг, привыкший оперировать понятиями греха, спасения и адского огня, пытался переварить концепцию "аллергии на блох" и "перспективных стартапов". Кажется, я только что взорвала его мир, и это было чертовски весело. Он всё ещё смотрел на меня, словно я только что предложила ему обменять Собор Парижской Богоматери на пачку бумажных денег и пару джинсов. Его тонкие губы были слегка приоткрыты, а в глазах читалась такая бездна недоумения, что я едва сдержала торжествующий возглас. Бинго, Фролло! Кажется, ты только что встретил свой самый большой грех – прагматизм. Я дала ему несколько секунд, чтобы переварить услышанное. Воздух в комнате звенел от напряжения, а я мысленно представляла себя, развалившуюся на шёлковых подушках, поглощающую жареных перепёлок и почитывающую свежий роман (надеюсь, у него есть библиотека, хоть и без Wi-Fi). Наконец, я решила не мучить его дольше. Бизнес есть бизнес, и не стоит затягивать переговоры, когда сделка почти заключена. "Так что, Ваша Светлость?" — я склонила голову набок, придавая своему лицу выражение терпеливого ожидания. — "Мы договорились? Потому что, если вы готовы предоставить вышеперечисленное, то... ну, я готова рассмотреть ваше предложение стать вашей... единственной. В конце концов, я девушка практичная. И очень, очень люблю комфорт. Особенно если он не требует от меня особого напряжения." Его взгляд медленно сфокусировался, и я увидела, как в его обсидиановых глазах снова зажёгся тот странный, жгучий огонёк. Но теперь в нём было меньше фанатизма и больше... какой-то странной, новой решимости, смешанной с откровенным замешательством. Он, видимо, впервые в жизни сталкивался с тем, что объект его одержимости не плачет, не молит о пощаде, а составляет список требований. "Ты... ты согласна?" — произнёс он, и это прозвучало так, будто он сам не верил в то, что его план (пусть и модифицированный моей интерпретацией) сработал. В его голосе была непривычная нотка, почти… трепета. "Конечно, Ваша Светлость!" — я расцвела в своей самой лучезарной улыбке, которая, я надеюсь, выглядела абсолютно искренней. — "Как я могу отказаться от такого… заманчивого предложения? Защита, кров, отсутствие блох, шёлковые платья… и, главное, ежемесячное пособие! Это же не жизнь, а мечта! Особенно для девушки, привыкшей к, кхм, более скромнымусловиям." Я даже сделала вид, что смахнула воображаемую слезинку от нахлынувшего счастья. Фролло сделал ещё один шаг ко мне, его тонкие пальцы сжались в кулаки, а затем медленно разжались. Его лицо было бледным, но на нём проступал какой-то странный, почти лихорадочный румянец. Он посмотрел на меня так, словно я была самой нелепой, но в то же время самой притягательной загадкой, которую ему когда-либо доводилось решать. "Прекрасно," — прохрипел он, и в этом единственном слове прозвучала вся его мрачная решимость.  Он, кажется, был готов согласиться на любые условия, лишь бы я была "его". — "Ты будешь моей. И всё, что ты просишь, будет предоставлено. Но знай, Эсмеральда… ты будешь принадлежать только мне. Каждая твоя мысль, каждое дыхание…" Ох, Фролло, если бы ты знал, о чём мои мысли, ты бы первым делом вызвал экзорциста и сжёг бы меня на костре, — подумала я, сохраняя на лице то же наивно-восхищённое выражение. — Каждое моё дыхание будет, в первую очередь, для того, чтобы не задохнуться от смеха и не подавиться шёлковыми платьями. Я сделала небольшой реверанс, демонстрируя видимое почтение. "Ваша Светлость, я вся ваша," — сказала я, сдержанно, но с тайным триумфом. — "Как говорится, 'в чистоте и покое', как вы и обещали. А теперь, может быть, у вас есть что-нибудь поесть? А то от этих всех 'грехов' и 'спасений' у меня ужасно разыгрался аппетит." Я мысленно потирала руки. Первый раунд за мной. Теперь главное — не дать ему понять, что я не просто циничная стерва, а очень циничная стерва, прибывшая из другого измерения. А пока... пока можно насладиться бесплатным обедом. И, возможно, даже выбрать себе новые туфли…