Passione rossa

I wanna be stuck in your head and make you go wild I wanna drive you until the morning light I wanna leave you alone in the middle of the night Я хочу застрять в твоей голове и заставить тебя сходить с ума. Я хочу гонять тебя до самого рассвета. Я хочу оставить тебя в покое посреди ночи.

В безмерной духоте темной комнаты дышать совершенно нечем. Короткие хриплые вдохи издевкой наполняют полыхающие легкие кислородом на жалкие секунды, но их недостаточно. Итан вязнет в паутине бесконечных веревок, до боли сдавливающих ноги и руки, поднимающих запястья до неестественного страшного хруста к потолку, и ежится, деля это действо с шумным выдохом, когда поперёк живота обматывают ещё одну. Та дерет грубым материалом, что боль в запястьях перетекает к пылающему раздраженной кожей торсу. Но он, вроде как, сам согласился. Итан старается заговорить, шевелит пересохшим языком, с трудом теперь открывая тяжелые веки. Звука не выходит, одно только бульканье, поднявшееся с передавленного живота. Пробует ещё раз до почти различимой «Д», но роняет голову на грудь пока это возможно. Холодные длинные пальцы путают черные волосы, небрежно перебирая одну за другой пряди. Его дыхание горькое от выкуренной сигареты и завистливо влажное. Парень поворачивается, надеясь заметить хотя бы краешек заветной улыбки, но вместо неё напряженно поджатые губы и холодное равнодушие. – Посмотри прямо, я вплету тебе кольцо в волосы, - в сантиметрах от носа, так зазря близко, потому что взгляд не фокусируется, Давид показывает размытый серебряный круг, – А потом в него веревку и подниму тебе голову, хорошо? Кивает, ощущая страх на самых кончиках пальцев. Сглатывает судорожно последнюю каплю слюны, и сам чуть наклоняет голову назад, чтобы не дернули резко. Дамиано довольно мурчит, разделяя волосы на три пряди, и умело быстро заплетает косичку. В мыслях у Итана теплое далекое утро в студии и эти самые пальцы. Тогда было до умиления приятно чувствовать, как Давид возится сзади, зажав зубами черную резинку, и бурчит каждые минуты две, распуская неудавшуюся прическу. Сейчас это почти что больно. Наклон головы напрягает мышцы шеи, из-за чего парень отчаянно пытается сделать шаг назад. Бечевка на лодыжках свирепо впивается в кожу, издевается, не выпуская, и становится действительно невыносимой, когда Дамиано вальяжно отшагивает назад. Его руки всё ещё в волосах Торкио, вплетают серебристое кольцо в почти законченную косичку. Шевелят пальцами, обвязывая пряди серой резинкой, и тянут наверх, заставляя Итана отнять подбородок от груди. Где-то вверху новая веревка проскальзывает в другое кольцо, сокращается, становясь узлом, и более не позволяет парню кивать головой. Да и смотреть особо тоже не позволяет. – А теперь, чуть разведем твои руки в стороны, - Дамиано выныривает из иллюзорной темноты, сверкая грешным пламенем в радужках глаз, и забывает улыбку, поднимая глаза к запястьям любовника, – Не болит? – кивает на горящую болью руку. Ответ произнести не выходит. Итан слабо мычит, поворачивая запястье в металле холодных наручников, и забывает про веревку, удерживающую его волосы. Кивает отчаянно, тотчас вскидывая голову ровно. Кольцо с идеальной дозой боли тянет за пряди. И руки сами разводятся в стороны. Небольшая распорка над его головой увеличивается движениями, что делает Дамиано, потягивая за цепи наручников. Длинится медленно, немногим расслабляя затекшие мышцы, и мгновением Торкио вдыхает свободно. Дамиано заворожено смотрит, как любовник замирает с руками, разведенными в стороны, и уверенно кивает головой. Тянет за цепь у правого запястья ещё раз, убеждаясь в законченности, и отшагивает. Это кажется странным, болезненно возбуждающим, что будь силы, Итан бы прикусил губу. Обездвиженный, он наблюдает за грациозностью Давида, свободно двигающегося в темноте. Щелкает настенный выключатель, наполняя комнату похотливо-красным светом. Парень чуть жмурится, привыкая, и изумленно распахивает глаза, когда что-то стеклянное касается его пересохших губ. – Пей, - просит с холодом в голосе, таким не свойственным, но столь страстным, что Итан слушается, приоткрывая губы. Теплая вода льется по подбородку секундой неудачного глотка. Вниз по горлу, замирает у грубой веревки на груди и просачивается через неё влажными полосами. По кубикам пресса, в ложбинку пупка. Итан чувствует, как она мочит грубые волосы и стекает по ногам до окованных в наручники и бечевку лодыжек. – Глупый, доверься же мне, - Дамиано ухмыляется, чуть наклоняя стакан, и пальцами разжимает сжавшиеся в смущении челюсти. Вода проскальзывает в глотку вымеренным небольшим глотком. И снова на грудь половиной стакана, когда Давид полыхая взглядом, расслабляет пальцы. Прикасается губами к влажной коже на шее, млеет, шепча неразборчивые благодарности. Касается руками плеч и чуть приседает. Языком по коже на груди, пальцами на шее, сдавливая до невозможности вдоха и темной пелены перед глазами. Целует каждое выпирающее под кожей ребро. Убирает с шеи одну руку, оглаживает твердый торс. И останавливается, едва докоснувшись до темных волосков в паху. Поднимается, становясь ровно. Наклоняется, жарким горьким дыханием опаляя щеку, и ничего не делает. Замирает статуей в миллиметрах от лица любовника и крадет его воздух собственными вдохами. Подушечками пальцев накрывает темнеющие следы на шее, ведет по ним самозабвенно. – Ты так красив с моими следами, Итан. Ты прекрасен, - выдыхает в самые губы, захватывая верхнюю губу и грубо тянет. Парень сжимает пальцы, чувствуя, как наручники неприятно терзают запястья, и отчаянно двигает бедрами. Ему жарко, невыносимо, что мыслей не слышно. И страшно от горячей неизвестности во взгляде, собственной беспомощности, линии веревок на всем теле. И, да простят его, ему очень сильно хочется Дамиано. – Сделай так ещё раз, - рычит Давид, прижимаясь ближе, и влажный поцелуй оставляет на щеке. Приобнимает за плечи, точно согреть пытается, но Итан умирает в огне, – Толкнись ко мне, я хочу почувствовать тебя. Двигает бедрами ещё раз, остервенело, замечая, как отвечает тело Дамиано, в его живот упираясь явным возбуждением. Довольный, он толкается к нему вновь. Гневит собственное тело молнией на чужой одежде, что больно врезается в нежную кожу. – Так значит, ты всё ещё можешь двигаться, - подмечает с недоброй усмешкой, поднявшей уголки губ. Точно играя, отодвигается, заглядывая в бездонные черные глаза, и смотрит с искусственным сожалением, – Но мы не так хотели. Итану хочется стыдливо опустить голову, когда Дамиано оказывается у самых его ног, поднимая удовлетворенный взгляд на стоящую плоть. Он гремит цепью у наручников, концы её соединяя с ещё одной распоркой, и тянет. – Дамиано, - тихо и на выдохе, что голова кругом идет. Торкио дергается, разводя ноги до неприличного широко, но распорка не останавливается, требуя большего. Веревка поперек живота сдавливает сильнее, до бескровно поджатых губ и растерянного взгляда, – Дамиано. – Ещё немного, - Давид гремит цепью, пальцами скользит по лодыжке в месте, где веревка и наручники до красноты терзают кожу, и чуть отодвигает ногу Итана, позволяя распорке полностью выпрямиться, – Чувствуешь, как сковано теперь твое тело? Чувствует, приглушая рвущееся из горла неосознанное рыдание. Мелкая дрожь по всему телу как жалкий осколок истинного неудобства. Торкио смотрит вперед, замечая боль в плечах и пояснице. Его запястье болезненно краснеет, прижатое к холодному металлу. И мечтает прекратить это, ворочая вновь пересохшим языком. Вместо освобождения грубый округлый кляп, слишком большой, что щеки начинают болеть, и до нетерпимости отвратительный в своих кожаных ремешках, впившихся в кожу подобно бечевке. Дышать через нос трудно, вдохи случаются слишком короткими, ни на что не годящимися, и Итан замечает, как сильно в его груди мечется напуганное сердце. Ноги подкашиваются, но парень не позволяет себе сутулиться, помня про поднятые к потолку руки. И клянёт Дамиано беззвучными угрозами за его порочную медлительность и ненавистный огонь в глазах. Вздрагивает, теряя вдох в красном свете, и хмурится немного. Его рука такая же горячая, но скользящая со странной прохладой движений. По спине наверх, надавливая на позвонки и расслабляя мышцы. – Это латекс, тебе нравится? – спрашивает у самого уха, небрежно перебираясь ладонью в черной перчатке на грудь. Второй же рукой надавливает на плечи, прижимается губами к лопаткам. Ему нравится, когда Дамиано без одежды. Итан зажмуривается от молнии на джинсах, врезающейся в кожу на его ягодицах. Каждую деталь чувствует отчетливо, как и возбуждение, которому тесно в ненужной ткани. Елозит чуть-чуть, на сколько позволяют веревки. Довольствуется шумным выдохом у затылка, свидетельствующим о замеченности действия. И когда он в нем. – Знаешь, - Дамиано продолжает массировать плечи парня, невинно подбираясь все ближе к шее. Латекс на его руках греется, ощущаясь теперь не так инородно, и приятно скользит по изнеможенной жаром коже, – Я потратил так много смазки, чтобы надеть их и не порвать, а ты их не оценил. Торкио испуганно открывает рот, когда руки, только что приятно разминавшие напряженные плечи, сжимают горло. Тянет воздух с хрипотой, непроизвольно поворачивает запястья в наручниках, пока пальцами схватиться хоть за что-то пытается. И мир смыкается в одной неясной точке, где кислород ничтожно мало проникает внутрь легких, а рука болит разодранным о металл запястьем. Где нет ничего, кроме голоса Дамиано с неразличимыми, но явно приятными словами, и его пальцев внутри тела Итана. Он больше не толкается, убежденный в собственной вынужденной бездвижности, лишь дышит, подрагивая. И принимает в себя своего любовника целиком, ощущая скольжение латексной перчатки по торсу. Пальцы чуть задевают веревку, на мгновения руша ту приятную безысходность в красной тишине, но опускаются на член, сжимая, точно как сжимают горло. Голос Дамиано где-то сзади, огненными словами он опаляет шею и вибрирует гортанью у лопаток. Итан теряется в этих ощущениях. В боли и блаженстве, соединяемых под ритм движений Давида и его тихих стонов. Сам не шевелится, позволяя любовнику делать, что захочет, и только пальцы на собственной плоти ощущает отчетливо. Они двигаются вперед и назад размеренно, так же как Дамиано толкается внутри, и жар от них поднимается до самых щек, лишая той единственной возможности дышать. Торкио кажется, что воздуха больше нет, есть только Давид и его тело. Через кляп он тихо стонет, желая наклонить голову, но кольцо на потолке неприятно оттягивает волосы. Дамиано замечает это, целуя за ухом, и чуть расслабляет ладонь на шее, зубами в бессилии страсти впиваясь в плечо. Ему тоже жарко, Итан понимает это в момент укуса и теплого воздуха, блаженно теперь наполнившего легкие. Вдыхает отчаянно и шумно. Зажмуривается от копящегося внизу живота удовольствия. И чужой гортанный рык в сантиметре от уха одновременно с рукой, пальцами сжавшей член у самого основания, рушат ту тонкую грань реальности, ломая красный свет на сотню кривоватых осколков. Итан не слышит собственного голоса, не чувствует, как безвольно падают его руки, прижимаясь по бокам тела, а ноги окончательно подкашиваются. Коленям немного больно, так незначительно на фоне общей усталости, что парень это не замечает. Щекой касается шероховатого пола и улыбается каплями счастья, когда заботливые руки помогают подняться. В этой комнате, где лампочку выключают, меняя красную страсть на спокойную темноту, очень мало вещей. Здесь бы не помешали цветы. Васильки или может быть мальвы. Или целая гроздь засушенной сирени. Или подсолнухи. Итан удивляется наивности собственных мыслей, прикрывая глаза в мягкости своей собственной спальни. Размеренное дыхание сопящего под боком Дамиано служит ему колыбельной.