Глубокая весна

      – Как вы себя чувствуете, госпожа Старкова?       Его лицо кажется знакомым, глаза искрятся неподдельным интересом, а чистые от всяких родовых пятен щеки искажаются ямочками. Испорченная скульптура. Неприятная, безобразная в своей асимметрии и доброжелательности.       Уж чего, а ее преисполнено в сосуде, рассчитанном на пять литров крови.       – Неплохо. Я в больнице?       Ловкие пальцы крутят карандаш в руке, перекатывая волнами, ничуть не уступающими гипнотизирующей голограмме. Он наигранно кивает – Алине так кажется, – расписывая в планшете ответы на заведомо продуманные вопросы.       Конечно.       – Да. Вы правы. Помните произошедшее?       Она жмёт плечами. Отстраненно, немного дико, как запуганный котенок, нашедшийся после нескольких дней поиска. Кропотливого и настырного.       – Я была в мастерской мужа. Там темно...было. Видимо, наткнулась на стеллаж и коробка на голову упала.       Голос сухой и хриплый, словно выкурить ей до этого пришлось коробку сигарет разом, но нет, чуждо Алине такое занятие. Выстроена она лишь из благих привычек и всеобщего одобрения, каким только обмотаться стоит – в кокон забраться, выпорхнув из того цветастой бабочкой.       – У вас сотрясение средней тяжести. Ничего критичного не вижу, но удар: он пришелся на теменную часть черепа и само рассечение кожи похоже..., – интерн или врач, (черт знает кто!) жмется, ближе к спинке кровати, чересчур холодной на первый взгляд и, наверняка, жёсткой.       – На что? – ей терпеть попытки произнести что-то вразумительное не нравится. Это глухое раздражение щекочет кожу на бедрах и ступнях, сорваться бы на крик. Александр непременно вступится за нее, разберёт верхушку этой лечебницы на кирпичики.       Если, конечно, пятки его не сверкают где-то подалеку.       – На удар, – взгляд не такой уж и дружелюбный как раньше. Перешёл на другой уровень манипуляций? Алине будет забавно понаблюдать за жалкими попытками щенка, возомнившего себя благодетелем.       Слово такое неприятное. Ей челюсти сводит судорогой, как и желудок. Когда она ела в последний раз?       – Воды, – просит почти жалобно, оробело поглядывая, будто поймали с поличным. Он понимающе кивает, подскочив к кувшину резво: одним размашистым шагом по только что вымытому полу.       Алина отчаянно следит за его туфлями в надежде на смехотворное падение, но ничего не происходит. Остаётся разочарованно поправить теплое одеяло, натягивая на подрагивающие плечи.       Играть убедительно – наука простейшая. Для таких, как она.       – Вас бьют, госпожа Старкова? – встревоженно сжав ее руку сквозь покрывало, он не удосужился дождаться, пока вода будет испита. Дурак. Она давится, выплевывая половину на выбеленный хлопок и тихо извиняется, опустив голову.       Вместо ответа мажет глазами по планшету. Почерк размашистый, лапчатый. Такому, как он, подходит без сомнений. Расхлябанных сопляков искать не приходится: им идти навстречу движению даже нравится, сталкиваясь лбами с другими.       Ей же – терпеть такое из раза в раз приходится, мысленно глаза закатывая.       – Нет. Не смейте думать так про моего мужа! – выкрикивает яростно, раздувая ноздри и сцепливая зубы. Чувствует жар, разливающийся по лицу красными пятнами в причудливых формах. Облых, с неясными, размытыми краями.       – Он – гений искусства. Побывай вы на его выставках...влюбились бы, не отрывая взгляда от святейших скульптур. Но куда уж такому до светлейшего мастера, несущего будущее во времена сумасбродства и экспрессии?       Брезгливость берет верх и поморщиться не чуждо, смахивая ощущение чешуи в слизи на пальцах.       – Простите. Однако, помощь мы предлагаем вам. Вот визитка, – глянцевый кусок бумажки холодит ладонь. Сжать хочется до вмятин и цветных пятен на смазливой картинке солнышка и улыбчивых человечков. – Горячая линия доступная на протяжении всего времени, вне зависимости от часового пояса. Вам стоит помнить, что мы – не враги, а союзники.       Улыбается ободряюще, но нервозность скользит по дергающимся уголкам губ и пальцам, сжимающим планшет слишком крепко. До побелевших костяшек и выступающих вен.       – Почему ты волнуешься? – спрашивает сипло, воздух из лёгких выгоняя разом. Кашель всё-таки захлёстывает, неприятно резанув по гортани.       – Я спасаю жизни. И за вашу уже начал борьбу, госпожа Старкова.       – Но я Морозова, – не прерывает, дождавшись окончания приторной фразы. Иногда Алине кажется, что умопомрачительно оптимистичные (нет) вещи, их учат говорить в университетах, вместо вызубривания теории и натирания мозолей от ежеминутного письма ручкой.       – До завтра. Поправляйтесь.