Глубокая весна

      Прожекторы льют свет на фатин свадебного платья, отражающего софитами толику блеска глаз. Отнюдь не от счастья. Скорее в преддверии грандиозного шоу, что в силах Алины сотворить.       Её почти слепит, заставляя щуриться и сжимать рукой кружево перчатки, находящейся на другой. А Александр стоит напротив, немигающие уставившись: впиваясь взглядом под кожу, там, куда заселил своих паразитов, шуршащих под ребрами.       — Согласны ли вы, Алина Старкова, взять в законные мужья Александра Морозова, разделяя с ним горе и радость, болезнь и здравие?       Медлить с ответом приятно, наблюдая за тревогой гостей, шепчущихся за спиной. Пальцы колет булавка, оставленная на всякий случай под заплаткой, чтобы одернуть себя от неверного решения.       — Согласна, — ещё бы Алине не плакать, когда любимый тянет кольцо к безымянному пальцу.       Ещё бы она задумалась, что слёзы лить придётся не только от счастья, самозабвенно отдавая поводья власти в (не) надёжные руки дрессировщика.       А жених улыбается лисяво, до морщинок у глаз, приподнимая скуловые мышцы со всем правдоподобием и изяществом. Только вот она его как орешек грецкий раскусила, расчистив гнилую серединку от скорлупы.       Гниль и выбросит, чуть погодя.       — Теперь жених и невеста могут произнести свои клятвы, — голос у священника приятный. Низкий и глубокий, не как у Александра, вечно хрипящего от вожделения. Впрочем, ему это только на радость.       Впервые испещрённое звёздами небо кажется ей лишь холстом, забрызганным белилами. Не титановыми. Звёзды теплые, только находясь вдали. К некоторым из них приближаться опасно — уничтожат, крупицы не оставив.       — Клянусь перед всеми святыми, живыми и мертвыми, что бросить тебя не посмею. Буду любить, лелея взаимные чувства в ответ. И похоронены мы будем в один день, в одно время, в одном месте, намертво закрепляя наше «навсегда и навечно».       Приглашенные аплодируют, хвалебные фразы в честь Александра выдавая, а у Алины завистью нутро кипит, расплескивая нежные чувства за бортик, истые намерения наружу показывая.       Зависть жгучая, плавленая на языке любезностями, обмениваться которыми сродни пагубной привычке, разрушающей подкорку и всякое обозрение мира. Он смотрится теперь под другим углом, да и углом назвать трудно. Скорее — мрамор, обласканный утренним солнцем.       Морозов шаг вперёд делает, замок рук разводя в стороны — защиту последнюю разбивая на куски. Подонком назвать его язык повернётся, и начнет она с оскорблений похуже, стоит времени начать отсчёт в ее пользу.       — Клянусь в бескорыстности своих чувств. Клянусь оберегать тебя от опасностей и стать решением всех проблем. Клянусь стать твоей музой, вдохновляя на новые скульптуры: книгами своими сюжеты твоих работ курировать.       Священник удовлетворённо кивает, подзывая молодожёнов ближе к себе, и ладони к открытой верхушке шатра возносит, бурча молитву.       Но Алина не закончила свою клятву, нет. Намеревается продолжить, иначе верёвку внимания перетянет муж, оставив её тенью за своей спиной. Это невыносимо. Кому, как не писательнице, ставшей на устах людей не былой «Королевой остросюжетных романов», а всего-то девушкой Морозова, понять.       — Клянусь молиться святым, чтобы погребли нас не в одну могилу.       Александр смеётся. Заливисто, улыбку натянув до ушей, так, чтобы зубы сверкали белизной, оттеняя розоватые губы, пока она вперивает взгляд в чёрную рубашку, диафрагма под которой сжимается, разжимается. Много, много раз.       Смех, на удивление чистый, звенит медными колокольчиками и переливается в тон софитам. Ей нравится. Привязанностью назвать трудно и почти невозможно, но он определённо заслуживает внимания от неё.       Алину захлёстывает всеобщим безумием, волной накрывая по макушку, как накрывает она губы мужа с напористостью и диким желанием отомстить за выходки прошлого. Разодрать глянцевую картинку перед всеми. Обнажить.       Булавка входит в плоть, будто то маслом топлёным является. Но кровь течет тонкой струйкой, заметной лишь священнику. Александр даже не морщится, ухмыляясь сквозь поцелуй подобно чеширскому коту из сказки.       Настырности не занимать, увлёкшись собственным желанием, при всей грации и умении держать лицо, опрокидывает канделябр, небрежно павший ниц ее ног. Платье вспыхивает едва не чёрным пламенем в тон ему, но остроконечный ботинок притаптывает очаг, разводы темные на белой коже являя.       — Психи, — зря священник мысли вывалил свои наружу. Похуже грязного белья будут, а Александра это раззадорит. Он шнуровку на корсете начнет развязывать, блядскую картину вырисовывая ловкими пальчиками. Ей же начхать с вершины открытого шатра.       Сраное согласие и идиллия, как не погляди.       — Муж, — глаза в глаза. С тяжёлым дыханием, отличным от прежнего блеском в глазах, страстью и новой порцией адреналина.       — Жена, — лоб к лбу. Руки на её плечах крепко лежат, почти впиваются в плоть. До упора и всевозможных границ, которые нарушить хочется тотчас.       Он срывается первым. Спустить пса с поводка беззаботно и элементарно в первые минуты после решения. Дальше — искать по городу, озираясь за спину. Мстить они похуже людей умеют, бока до мяса прокусывая.       Сравнивать его с животным даже лестно, учитывая все прелестные подводные камни, которые привязать к шее своей хочется. Если тонуть, то вместе. Если гореть, то держась за руку. Звучит, как ложь. Является ей же.       Только бы не заплутать в собственной лжи, обёрткой правды прикрыв.       — До сих пор пересматриваешь? — сладкий голос плетью проходится по шаткой выдержке, но чувство — каково вздрагивать — давно позабыла, натренировавшись с шутником, яро выкидывающим фокусы на каждом шагу.       Муж плюхается рядом, вытянув ноги на прикроватный столик, коим должен был быть, не разочаруй он своей невместительностью Александра. Придирчивый мудак, вновь наделавший грязи. Её бесит отсутствие контроля.       Раздражает и грязь, появившаяся с приходом хозяина в дом.       — Мне нравится выражение лица священника, — ведёт плечами медленно, касаясь его в незамысловатом жесте. Расслабляется, ощущая твердые мышцы под щекой, которые с радостью расцарапает на закате дня.       — Резонно.       — Он повесился недавно, — замечает незаинтересованно, но стоит перехватить внимание мужа, как бесенята в глазах бьют в свои бубны, весело прыгая. Можно начинать.       Поднимаясь с дивана, цепкая ладонь ловит ее голень, подтягивая на прежнее место. Сдаваться Алина не намерена, осуждающе качая головой и дёргая ногу к себе.       — Серьезно? — устало выдыхает, откидываясь на спинку. Словно царь. Ни дать, ни взять. — Почему? Адская муха за нос укусила и его святейшее естество не смогло этого вынести?       Сарказм из нежных уст она пропускает, заглядывая на кухню, где предположительно находится нужная вещица. Несчастная табуретка досталась в дар на помолвку. Якобы из красного дерева. Эксклюзивная, дорогая, антиквариат одним словом. Бесполезный к тому же.       — Возможно. Смотри, — по пути перехваченный с стола планшет передаёт в заледеневшие от работы с мраморным камнем руки. Ничего. Согреется в объятьях. — Я все никак не могу понять, кто ополчился на него. У меня есть знакомый в органах, — выдавать личность ей не хочется, сберегая того для запасного варианта, если бежать придется, сжигая все мосты. И дома. — Странно, что табуретка, на которой он стоял, имела шаткую и сломанную ножку.       В подтверждение ставит подарок перед собой, с опаской поглядывая на место эксперимента. Александр следит за ней не отрываясь, все же изучив информацию с новостного портала. Нужно ли ему подтверждение слов? Или придать важности Алина себе пытается?       — Если предположить, что, стоя на ней, он надел петлю, после чего толкнул табурет, то как сломалась вторая ножка? — наводящий вопрос задаёт, читая каждое движение, каждую эмоцию с него. Но простым это дело ныне не кажется. То ли муженёк обзавелся тайнами в шкафу, то ли ее радары сбой дают, и рушится диагноз на глазах песочным замком.       — Тебя всерьёз это волнует? — почти невинно, но отчего-то задевает за живое, хотя невозможным представляется. Алина глаза закатывает, холодом обжигая его. Пусть чувствует и мёрзнет.       — Всегда мечтала стать полицейской. Я предполагаю, что после повешения его тела, убийца сам же споткнулся и сломал её, — табурет ненадежный, качается под весом шатким судном на беспокойной глади.       Доказательство требует жертв, однако неоценимую плату никто выдавать на станет. На путь невозврата ступать подобно хождению по углям. Когда-нибудь дорожка закончится. Дарует ли это облегчение?       — Ты не можешь быть в этом уверена. Ты там не была, — что-то внутри кричит о втором дне ответа, но Алина игнорирует, непременно закрывая глаза на угрозу внутри, нежели извне.       Алина чувствует себя излишне величественной и всемогущей, отчего позже плоды деяний пожинать будет, взмаливаясь на собственный идиотизм, коим наградила её покойная матушка.       Но утверждения его смысл имеют, заложенный за пакетами с рухлятью, коими заграждает вход в мастерскую. Сама наивность. Будто труд непосильный — мешки перетянуть на сторону противоположную.       Прав во многом: как она может судить, не став свидетельницей полноценного убийства? Небрежно выполненного, на манер старухи из ее романа, сунувшей детей своих в печь раскалённую, пышущую дымом непроглядным.       Что-то тянет переспросить был ли он там, но ответ нежданный пострашнее самого вопроса будет. Алине бояться мужа стыдно, за гранью других вселенных такое случится, и снег в августе выпадет. Ее тревожит несостоятельность и место второй, каковой становиться отвратно с рождения, как такового начала времён грядущих. Времён перемен.       Дурно от мысли о побеждённой, сражённой заумными ходами Алине, погребённой не в старости лет, не при загадочных обстоятельствах, а от самоубийства обычного. Сродни слабости являющегося.       А себялюбец слишком доверяет оказывающему на неё эффекту привязанности, плотоядно покусывая за шею, воспользовавшись положением. Знал бы ещё, что чувства ответные не живее скульптур чудовищ будут.       — Конечно. А ты?