Потухшие

В холодный вечер осени, когда под ногами раскинулись миллионы огней огромного города, сидя в тонких джинсах на морозном камне очередной коробки-дома, любому человеку легко подхватить кашель, а то и чего похуже. И врут те, кто считают, что табак может согреть тело. Даже горло не почувствует того тепла, что требует кожа. Вред, что пасмурную погоду на душе лишь ухудшает. — Эй, придурок, — она наклонилась сбоку от него, притянув внимание. — Дай своей дряни. Свою выбросила к чертям. — Сигареты же одинаковые были, Нели. Бери, — вытащив из раскрытого кармана ветровки пачку, откинув шляпку-крышку небрежным ударом большого пальца, седоволосый парень протянул полупустую картонку в сторону девушки. Здесь никого больше не было. Лишь два огонька сигарет. И огромное множество деревьев-скелетов, опавших до последнего бледно-жёлтого листа. Этот заброшенный дом давно стал дендрарием всех худших ростков. Крыша удостоилась компании дерева, выросшего здесь ещё давно. Но в последнее время и эти двое делили место с ещё двумя. Прожигателями лёгких, потерявшимися в своей потерянной жизни, что стала одним единственным серым днём. — У них был отвратный запах и вкус. Будто в них завернули не что иное, как высохшую, гнилую дрянь. От них… никакого эффекта. Даже после третьей за раз не глушит. Всё равно хреново в глубине, — она убрала серые пряди за ухо, свесив ноги следом за собеседником. Они никогда не общались где-либо ещё. Только на этой крыше. И так часто, что, казалось, они здесь всегда были. Парень всегда глядел на вечер своими зелёными глазами отсюда. Звёзды над головой не появляются, но луна, которую видно над облаком смога, частенько светит на разбитые окна квартир под его ногами. Она приходила следом — чувствовала, что он снова сидит здесь, возле сломанной антенны, что скрипит от порыва ветра и даже, может, от дыхания сидящего рядом. Парень курил не как другие. Наслаждаться этим противным дымом ему не приходилось — даже после года он до сих пор лишь держал табак во рту, расцепив несильно губы с грустными глазами. А когда делал затяжку — обязательно кашлял. Долго. Нели смотрела на него, на его вечно тоскующие глаза и постоянно задавалась вопросом. — Что же тебя снова сюда притащило, Эст? Ты даже не куришь. Даже не радуешься, не наслаждаешься гармонией, тишиной… Ты просто приходишь сюда и пялишься на этот идиотский муравейник, наверное, надеясь, что он изменится! Будто… настоящий идиот… — она восклицала, взмахивала руками, в пальцах одной держа крепко сигарету, также быстро затихая. Седоволосый паренёк, хотя и выглядел задумчиво, не копался в своей голове. Пустовали его мысли, и нечего ему было в них искать. Он затянулся. Закашлялся, вытащив изо рта треклятую трубку с травой-отравой. И, закончив освобождать лёгкие, вновь взял тлеющую бумагу зубами. — Идиотизм смотреть на это всё, желая поменять сложившееся. Это, должно быть, настоящий терроризм. Желать сломать всё, чего так упорно добивались другие. Да и на что это можно поменять? У меня нет предложений, а только собственные разочарования, не подкреплённые никакой логикой. Треснуло что-то внутри. Я думал, дым поможет скрыть ощущение разбитости. Но я ошибался. А теперь как по инерции пропадает пачка за пачкой, из которой окурки остаются чуть ли не целыми сигаретами. Он, замахнувшись, бросил вредный огонь. Он потух от ветра, закрутив трубку, направляя её к земле. Нели вздохнула, вдохнув новый дым. — Муравейник, в котором я не нахожу себе места. Король, вероятно, из меня тоже так себе. Да и Рабочий — отвратный. В этой цепочке жизни я чувствую себя лишним. Хотя, признаться честно, из неё вырваться всё равно невозможно, — он зажмурился, задрав голову. Раскрыл глаза, продолжил. — Почему ты приходишь сюда? В первый раз ты не курила, а теперь буквально дышишь этим дерьмом. Нели, сверкнув фиолетовой пустотой глаз, повернулась к седоволосому, оторвав от треснувших губ сигарету. Она потушила её об холодный бетон, смахнув после вниз. — Мне стало невыносимо от твоей противной рожи. Постоянно печальная, тошная… Такое ощущение, будто тебе всё равно, что ты приходишь сюда каждый раз. Я думала, что это из-за сигарет ты такой, но, как оказалось, они всего лишь лишняя деталь. Дымишь, а сам от них никакого толку не чувствуешь. Мне хотелось послушать тебя, поговорить. Но я не находила слов, а ты молчал. Молчал так обидно, что в своей серой жизни мне становилось ещё хуже. Я-то думала, что чего-то более плохого просто ощутить нельзя, а ты умудрился заставить меня такое почувствовать! Её высокий голос звучал в тишине. Он совсем не подходил для табака. Нели нельзя было курить. Это было неправильным решением. — Ты сказала, что ты выбросила свою пачку. — Я соврала. — Ты часто врёшь. Садись поближе. Ты дрожишь, садись. — Знаешь, в твоём табаке что-то есть. Приятное, сладкое. Дым, будто пар, совсем не приносит боли. От него нет горького привкуса во рту. Мои сигареты не такие. Они ужасны, правда ужасны. Ты что-то добавляешь в них? А, Эст? — она положила голову на его мокрое от дождя плечо. — Нет, Нели. Ничего. Они такие же, как и все остальные. Дешёвые, безвкусные и вредные.