Train of the g r e e n branch.

Мягкий ворс варежек прилипает к заледеневшим перилам, совсем не зимние ботинки предательски скользят на ступенях, покрытых толстой коркой мутного матового льда. Он еще чуть-чуть медлит, напряженно выжидая, пока «чуть-чуть» перетечет в неприличное и странное «чересчур», пока не унимающийся поток чужих мыслей не собьет его своими носителями - обыкновенной серой массой людей, возвращающихся с рутинной, нужной совсем не им, должности. Он даже удовлетворенно улыбается, когда рукав мягкого пальто сминается под напором чужого веса. Его толкают, он неуклюже преодолевает еще две ступени вниз, отлепляя варежки с уже заледеневшим от холода ворсом от перил с неравномерно засохшими каплями серой краски. Взглядом он просит прощения и благодарит за то, что кто-то из потока помог ему очнуться и наконец поспешить внутрь, согреться и посетить последний, совсем пустой поезд зеленой ветки метро, ведущий в один конец. Взгляд этот путается в толпе, беспомощно мечется, теряя цель, безнадежно теряется, оседая на пол. Он немного разочарован тем, что его благодарность не доходит до получателя, но это и значит, что так и надо. Получатель давно уж забыл о том, что помог какому-то парню не отморозить пальцы на ногах и подтолкнул к новому знакомству и последнему поезду. Поезд зеленой ветки метро, ведущий в один конец. Всякий раз лучше напридумывать себе много интересных вещей, думает он, прежде чем войти в квартиру или в битком набитый автобус. Лучше представить, что в толпе найдется человек, который может немного, но изменить его жизнь в лучшую сторону в будущем. Это как добавить крупинку сахара в чай: хоть и совсем мало, но крупинка сахара, правильно? Еще несколько таких, и он будет сладкий. Такой, какой он любит. Кто-то, конечно, может добавить и дольку лимона, но это представить в разы сложнее. Он еще не научился различать и представлять в толпе тех, кто может менять цвет его жизни так же, как и долька лимона меняет оттенок чая в кружке. Теперь он снова задумался, и снова был одернут кем-то, кто кинул небрежное ругательство в его сторону. Он улыбается, совсем чуть-чуть, не чересчур, лишь уголками губ. Никто не может его понять, но это не огорчает. Он припадает спиной к керамической стене между скрипачом и каким-то человеком, освобождает влажные уставшие ладони от колющихся варежек и, сложив их рупором, дует в образовавшееся пространство. Оно выпускает из себя клубы холодного мутного воздуха, который моментально испаряется. Глаза режет свет неоновых ламп, скрытых за почерневшими в углах пластиковыми крышками. До последнего поезда еще около пятнадцати минут, пробиться через толпу снующих людей к турникетам не так уж просто, поэтому он расслабленно откидывает голову назад, ударяясь затылком о посеревшую плитку. Из-за шума было невозможно думать, поэтому вскоре его начало привлекать абсолютно все, что не напоминало кучу пробегающих напротив работяг. Он собрался достать телефон из кармана, скорее, просто для того, чтобы сравнить время на часах с электронным циферблатом. Все было одинаково, он не мог подловить этих двоих в жульничестве – оба показывали одно и то же время. 20:46 с копеечными секундами. Тонкая стрелка тикала в такт сменяющимся цифрам на экране, и он устало вздохнул, разочаровываясь тому, что не застал переполох, который, как он думал, творится на циферблатах, пока он не видит. И вот он, разочарованный своей неудачей, специально ловит краем глаза малейшее движение, происходящее вне не рассасывающейся толпы. Его не интересует тот, кто совершенно не скрипач и стоит с другой стороны, понурив голову. Его привлекают руки, красивые руки с ровными тонкими пальцами и ногтями аккуратной формы, которые так некрасиво уродует неестественный цвет. Красный отчаянно противостоит густому фиолетовому, который распространяется четко от открытого участка запястья до костяшек, где переливается в грязный синий, а затем в тот самый красный, завоевавший себе территорию до самых кончиков пальцев. Он охает, тут же прикрывая рот рукой, и поднимает глаза, обнадеживаясь тем, что обладатель онемевшей руки его не слышит. - С вами все в порядке? – слишком глупый и размытый вопрос. Вероятно, его не поймут, ведь непоколебимый вид парня напротив показывает обратное – кажется, он очень даже в порядке. Он медленно поворачивает и наклоняет голову, выказывая всем своим видом то, что не понимает, зачем его потревожили столь незаурядным вопросом. - Ты мне? Не отражающие света ламп глаза щурятся, брови медленно спускаются на переносицу. Пух от капюшона немного подрагивает от учащенного дыхания, лицо застилает пленка клубящегося почти белого воздуха, сушащего пухлые губы. Темные дужки от внутреннего уголка глаза огибают синеватые мешки, смешивающиеся с тусклым оттенком матовой кожи. - Да, я вам… - ответ не спешит перебить короткий вопрос, вырывающийся из потрескавшихся губ. - Если ты правда обращаешься ко мне, то меня зовут Чонин. Очень приятно, - загадочный Чонин стыдливо втягивает воспаленные пальцы в длинный рукав куртки. - Я… - долгая пауза повествует о том, что кто-то из двоих слишком уж не ожидал внезапного знакомства. – Чунмён. Руки, твои пальцы… - Немного задержался на морозе, не рассчитал нежности своей кожи, - пугающая своим цветом рука отправляется в узкий карман. - Немного? Если еще помедлить, то можно будет смело ампутировать, - Чунмён качает головой, мысленно препятствуя исчезновению из его поля зрения загадочной руки. - Ну вот и помедлим. Чунмён слишком удивлен, чтобы продолжать разговор. Впрочем, уже не незнакомец, но все же оставшийся загадочным Чонин услужливо делает это за него. - Я же не виртуозный скрипач, в конце концов. - Это возмутительно, - продолжает Чунмён, все еще путаясь в собственных мыслях. – А если бы ты не умел танцевать, например, от ног бы тоже в первый попавшийся случай избавился? Я совершенно не умею красиво двигаться, но не ложусь же конечностями на дорогу! - Хочешь, я научу тебя танцевать? Чунмён в ярости, впервые за долгое время его размеренно текущей жизни. Он считает вопрос заданным невпопад, его раздражает все, что говорит Чонин, он считает его глупцом. И все же это не самое раздражающее, что мог сказать уже как пять минут не незнакомец Чонин. - Хочешь? Не напрягайся, расслабься, - он протягивает другую, лишь покрасневшую ладонь, на которой распрямляется скомканная бумажная пачка. - Я не занимаюсь подобными вещами, - Чунмён, все же, счел предложение немного неприличным, поэтому моментально зарделся. - И даже не балуешься? Ты напряжен, - Чонин, скорее, не констатирует, он просит. Чунмён замирает, когда глаза напротив оживают и наполняются надеждой. - Тебе нужны деньги? - Возможно, - Чонин пожимает плечами. – Вряд ли в твоей голове появится понимание того, зачем мне нужны деньги. - Я покупаю пять таких пачек, а ты, хотя бы из вежливости, принимаешь мои варежки и греешь руки. Оба через долю секунды начинают шарить по карманам, один разыскивает еще четыре маленьких пакетика, а второй – деньги и вторую варежку, так и не оттаявшую. Чунмён с гордым видом вручает три свернутые купюры и варежки в руки Чонина, небрежно сметает предложенные пачки, и, кинув какую-то мудреную фразу на английском, убегает к парапетам. Он не привык к такому большому количеству людей, без конца сменяющих друг друга в ограниченном пространстве с низкими потолками. Его не заботила ни нехватка пространства вокруг себя, ни низкие потолки (сам он был невысокого роста, поэтому потолки были вполне обычными), и даже не люди, мозолящие глаза. Его заботило то, что он не попадает на последние автобусы до его дома, и теперь приходится ездить на метро, переживая одну самую большую остановку поезда, который едет в один конец. И, в конце концов, то, что это все не просто так. Особенно после того, как мягкое плечо его пальто снова сминается под чужим весом. - Привет, - слышит он сзади. Совсем не незнакомец, но все еще загадочный Чонин. Чунмён поворачивается, подавляя улыбку. Он не хочет смотреть в лицо Чонина до тех пор, пока неизвестно откуда появившийся поток эйфории не отпустит его, поэтому сразу же отпускает взгляд и натыкается на знакомые варежки в перебинтованных руках. Наплевав на все, он расплывается в улыбке. - Спасибо, - Чонин потирает ладони. Чунмён не отвечает. Он задирает рукав пальто, сминая подбородком закрывший рот пушистый широкий шарф и недоуменно смотрит на циферблат часов. Чонин внимательно наблюдает за ним. За тем, как он жмурится и закрывает ладонью часы, потом еще раз, а затем достает из кармана телефон и разочарованно вздыхает. - Мне пора бежать. Keep your fingers in warm, - он даже не оборачивается, когда прыжком преодолевает черту между кафельным полом и лентой эскалатора, а Чонин преодолевает осевшую на его плечи воображаемую бетонную плиту, отдающуюся волнением в груди и небольшой путаницей мыслей в затуманенной голове. Он безумно рад, что наконец собрал целую группу людей, желающих разбавить свою жизнь чем-то новым, познать кое-что, что совершенно к ним раньше не относилось. Уже прошло две недели с тех пор, как он снова начал успевать на последний автобус до дома. Он чувствует себя неповоротливым и огромным, когда принимает сдачу за шоколадку в магазинчике рядом с остановкой. Копейки сыплются из его рук, укутанных варежками, шарф предательски развязывается, скатываясь с плеча, а до сих пор не зимние ботинки скользят, когда он пытается догнать уезжающий автобус. Часы и телефон снова играют с ним, четко показывая 20:10 – время, когда он плетется в метро. Он разглядывает рекламные вывески и вчитывается, будто там написано что-то, что бы было полезным для него. Лента эскалатора длится бесконечно, и он так же бесконечно радуется, когда, наконец, видит кабинку контролера где-то внизу. Настроение весьма хорошее, как раз для того, чтобы снова напридумывать себе басен о людях, которые могли поменять его жизнь. Чунмён улыбается отдельно каждому из тех, кто идет навстречу, а потом садится на кушетку напротив отсека, куда через двадцать пять минут должен прибыть его поезд. Да, он крутит в голове: поезд зеленой ветки, ведущий в один конец. Коридоры заметно пустеют, как и рельсы, Чунмёну некому улыбаться, поэтому он наконец замечает человека, который, прислонившись к колонне головой, кажется, спал. - Так тихо ночью в метро, - Чунмён проверяет, слушает ли его кто-то, кроме него самого, – Я бы тут до утра просидел. Так спокойно. Хочется послушать, как трещат лампы у турникетов. Из-за шума обычно не слышно, - рассуждает он, мотая ногами туда-сюда. – И скорее хочется начать работать с новой группой. Хочется научить кого-нибудь чему-то новому, раз уж самому ничего узнавать не удается. Life’s boring, isn’t it? Он отвлекается от монолога, когда плечо спиной сидящего дергается. - Молодой человек, вас же выгонят. Вставайте и идите домой. На вид человек не был похож на бездомного. Чунмён потряс его за плечо. Податливое тело дернулось, и человек скатился на кушетку. - Чонин?.. – взгляд Чунмёна рефлекторно упал на руки. Перебинтованные. – Чонин, проснись! Он попытался встряхнуть парня, даже пару раз дал пощечины, но тот не просыпался. Дышал, но не хотел просыпаться. - Чонин, ради всего святого, очнись… Тебя же на улицу выкинут… Чунмён закидывает руку Чонина себе на плечи, продолжая бить его по щекам. Он совершенно не знал, что делать, и когда подъехал поезд, вовсе растерялся. Он гнется в три погибели и напрягается, будто тащит за собой самолет, когда раскладывает длинный мягкий диван в широкую квадратную кровать. Почти бездыханное тело в углу у двери скатывается еще ниже, так, что затылок его упирается в плинтус. Он впервые ловит себя на мысли о чем-то очень плохом, криминальном и совсем не радостном, представляя, что нечаянно убил человека и теперь ему приходится вытаскивать большой черный пакет из багажника своего внедорожника, чтобы выбросить тело в реку. Разложить диван было легко по сравнению с перетаскиванием на него тела ростом 180 сантиметров. Впрочем, самым сложным для него было разогнуться и пойти на кухню, чтобы выпить кружку чая перед сном. Который настиг его прямо там, на за столом на мягком стуле, беспощадно завлекая в царство Морфея и оставляя на столе растекшийся насыщенно-коричневыми струйками пакетик. Он проснулся, как ему казалось, в одиннадцатом часу утра. Конечно, никого там не было, но это даже не расстроило. Он лишь вздрогнул, переводя взгляд с аккуратно заправленного дивана на хлопающую входную дверь. Спустя лишь час он заметил две новые записки на его холодильнике. «Спасибо за то, что приютил. Надеюсь, не будешь бранить меня за мою ветреность и бестактность, и прости, что не попрощался. Спасибо». Чунмён проводит двумя пальцами по зеленой бумаге с продавленными темно-синими аккуратными буквами. «Постскриптум: Да, твоя лимонница пуста. Гости любят лимон. Благодарю за чай», - уже желтый стикер с большой стрелкой, указывающий на висящую рядом заметку Чунмёна «Не забудь купить лимон!», красовался под зеленым. Он не выходит из дома целых два дня, два заслуженных выходных, проводя их за уничтожением целой пачки чая и прочтением толстых книг в темно-зеленых переплетах. Он снова задумывается о том, что несправедливость уделяет ему слишком много своего внимания. Кажется, все герои книг – обычные люди, но им достается безразмерно много. Они пробуют все, они живут красивой жизнью, красивой, в смысле интересной, захватывающей, преподносящей что-то неожиданное и в большинстве случаев приятное своим хозяевам. А он, как заколдованный, каждый вечер опаздывает на последний автобус и плетется в метро, встречая там одного и того же человека. Он не может открыть для себя что-то новое, он не может ничего изменить. И даже знакомый, как казалось, человек, все еще ему незнаком. Не незнакомец, но по-прежнему загадочный Чонин. Он берет на этот раз удобный кожаный терракотовый рюкзак, накрепко перевязывает оранжевый шарф вокруг шеи, надевает перчатки и зимние ботинки. Уже неделю он преподает английский язык пяти людям, уже неделю он чувствует себя нужным и дающим что-то другим, чувствует себя тем человеком из толпы, который может изменить чью-то жизнь. Уже неделю он задается вопросом, который настиг его совсем внезапно, за раздумьями. Он впервые намеренно пропускает свой автобус, стоя на остановке и перебарывая в себе чувство неправильности. Он идет в метро и замечает, что эскалаторы становятся еще длиннее, еще бесконечнее, когда казалось, что дальше уже некуда. Он засекает время, забывая о том, что оно его обманывает, и останавливает счетчик на трех минутах двадцати семи секундах, когда перескакивает через две движущиеся ступени. - Чонин? – Чунмён делает вид, что удивлен. Чонин выглядит болезненно. - Привет, - бросает он, прикрывая дрожащими пальцами губы. – Спасибо. - Ах, да не за что, - Чунмён тратит всю свою улыбку на него, наверно, заранее зная, что сегодня всем подряд улыбаться не стоит. – Ты живешь где-то на этой ветке? Уже второй раз вижу тебя на своей станции. - Да, живу… жил. Хозяйка выгнала. Чунмён узнает о том, что Чонину не хватает денег на оплату аренды. Он узнает, что Чонин – бывший студент какой-то престижной академии, узнает, что его оттуда выгнали, но причину узнать не удается. Он все еще притворяется, что они снова встретились случайно, что он не нарочно опаздывает на автобус и одевается теплее. Он уговаривает своего знакомого (и, кажется, «знакомый» - ключевое слово) снова переночевать у него. Он не заикается даже о том, что пришел сюда с намерением приютить Чонина, ведь тот яро отказывается спать на его диване, и Чунмён пропускает мысль о том, что в прошлый раз не так его разобрал. Чонин отпускает попытки побега только тогда, когда его за рукав тянут в лифт. Чунмёну становится неловко от того, что он такой настойчивый, но все его сомнения испаряются, когда он видит, что Чонину плохо. Его руки продолжают мелко трястись и бледнеть, а темные мешки под глазами контрастируют со сменившей оттенок кожей. Он поит Чонина сладким чаем, выслушивая понарошку возмущенные возгласы о том, что он слишком щедрый. Чонин обматывает чужой оранжевый шарф вокруг шеи подобно тому, как это делает Чунмён и пытается улыбнуться так же, преодолевая атакующую лихорадку. Он пока не чувствует расслабления и пытается бороться с пост-ощущениями, которые никак не хотят его отпускать. Горячий чай, несомненно, помогает, избыток сахара бьет в голову. Чонин вдруг вспоминает о лимоне. Чунмён бьет себя по лбу, когда вспоминает, что дома вот уже третий день нет лимона. Они заливисто смеются, смеются над тем, что Чонин разбивает любимую кружку хозяина квартиры и шарфа, который так сильно согревал озябшее тело. Чонин обещает купить такую же, а Чунмён отмахивается, говоря что-то о счастье и о том, что новая любимая кружка принесет ему больше удачи. Стрелка настенных квадратных часов минует двенадцать часов ночи, когда их смех и громкие разговоры заполняют всю квартиру, проникая сквозь мелкие щели в потолке к уже ругающимся соседям. Чунмён зажмуривается и говорит Чонину о том, чтобы он посмотрел, сдвигается ли маленькая стрелка раньше, чем нужно, но Чонин лишь пожимает плечами и мотает головой, повторяя, что часы идут своим ходом. Чунмён снова разочаровывается тому, что вот уже какой год не может застать хаоса на его часах. Он совсем расстраивается, как только делает последний глоток вкусного чая, аргументируя перепады в настроении тем, что такой вкусный чай получается раз в пятьдесят налитых кружек. Чонин вдруг хватает его за руку, таща в соседнюю комнату. Талию Чунмёна обвивает крепкая рука, и он чувствует вес чужой головы на своем плече, сдавленном подбородком. - Ты так и не ответил, хочешь ли научиться танцевать, - Чонин делает шаг назад, ослабляя хватку на талии Чунмёна. С его губ срывается мягкий звук, самая первая нота, что начинает приятную песню, которую Чунмён так хорошо знает. Он напевает мелодию, переплетая собственные пальцы с чужими. Чунмён отчеканивает заученные до дыр слова под навеянную Чонином мелодию, пытаясь двигаться вместе с ним. У него совсем не получается танцевать, зато отлично выходит петь, и он лишь невпопад повторяет за Чонином, кружащем его почти в воздухе, с головой. Чонина, кажется, совсем не смущает их приличная разница в росте и то, что его напарник практически неподвижен, и что он очень хотел бы сейчас посмотреть на все это со стороны, не переставая напевать знакомую песню. Они обходятся без лишних инструкций, музыки и даже света. Чонину не нужен свет, чтобы чувствовать ритм, Чунмёну не нужна музыка, чтобы видеть, как прекрасно двигается его знакомый. Совсем не незнакомец, но уже не такой загадочный Чонин. Они кружатся ровно столько, сколько поет Чунмён. А поет он ровно столько, сколько нужно было бы, чтобы спуститься по эскалатору в метро. До ветки. Зеленой ветки поезда, ведущего в один конец. Чонин выпускает потрясенного Чунмёна из кольца своей руки и, наконец, понимает, о каком обмане времени Чунмён говорил, выжидая то ли секунду, то ли час перед тем, как нависнуть сверху. Пальцы проникают под один из слоев толстого шарфа, разлучая его с остальной грудой. Чунмён вытягивает последнюю его часть, скидывая длинный шерстяной лоскут на пол. Пальцы шествуют дальше, по освобожденной от тепла влажной шее, по подбородку, расходясь на скулы и щеки, очерчивая контур поалевших потрескавшихся губ. Пальцы стряхивают влажную челку со лба, цепляются за жесткие запутанные волосы за ухом. И мысли у Чунмёна совсем ломаются, когда он понимает, что ошибался, думая, что пересохшие губы совсем не мягкие. Он пробует на ощупь густые темные волосы на затылке, чувствуя огромный контраст в ощущениях, пробует на вкус немного колющиеся губы, шершавый язык и знакомый сладкий привкус чая. Остаток его разума остается в песне, застрявшей эхом в четырех стенах. Теплые пальцы Чонина долго еще не могут проникнуть под одежду, получая пару коротких ударов током от свободного вязаного свитера. Диван слишком мал для них двоих, - да что там, квартира слишком мала, - и Чунмён снова оказывается в объятьях сильных рук, чувствуя поток ветерка в спину от резких движений. Чонин шагает назад, под струи мягкого света, делает еще несколько движений и прижимает Чунмёна к стене, внимательно следя за его умиротворенным лицом. Чунмён чувствует излишнюю расслабленность, создающую иллюзию усталости, ощущая, как утопает в танце, стучащем кровью в висках. Руки нащупывают чужое лицо еще раньше, чем пушистые ресницы опускаются, лениво таща за собой тяжелые веки. Он скатывается вниз по стене, бесстыдно поднимающей складки его свитера вверх, концентрируется на прикосновениях, хаотично водит подушечками пальцев по бархатной коже лица. Чонин послушно опускается вместе с ним, дает волю пальцам, которые растягивают свободное горло свитера, огибают шею и отчаянно цепляются за короткие волосы на затылке. Он мягко касается губ Чунмёна своими, неуклюже соскальзывая на щеки и опаляя их теплым дыханием. Чунмён часто дышит, облизывая губы, будто прижженные раскаленным свинцом. Он на ощупь находит бегунок толстовки и резко тянет его вниз, медленно стягивая ее с рук Чонина. Он нагибается, чтобы добраться до запястий, целует его в шею, спускается на сгиб и оттягивает футболку, царапая пальцами плечо. Чонин избавляется от нее за несколько секунд, и стонет сквозь зубы, когда чувствует губы на плече, спускающиеся вниз. Чунмён резко останавливается, оставляя на предплечье Чонина несколько влажных поцелуев. - Почему… почему ты не сказал мне? Тишина застилает повисшие в воздухе слова. Чонин переводит взгляд на Чунмёна, рассматривающего темно-синее пятно на сгибе его локтя. - Разве ты не догадывался? - Почему ты не сказал?.. – повторяет Чунмён, скользя пальцами по мягким сплетениям синих вен, расползающимися под кожей. - Ты слишком наивен, Чунмён. Слова бьются о его трезвеющий разум и разбиваются, как стекло. Он ловит осколки в падении, прокручивая их раз за разом. Чонин, шатаясь, поднимается на ноги, игнорируя взгляды Чунмёна, что смотрит на него сквозь пленку слез. Они перекидываются парой ненужных фраз, пока Чонин одевается, пока Чунмён приходит в себя и встает. Их разговор продолжается недолго, точнее, продолжается дальше, но на особо повышенных тонах. Они ругаются, Чонин тонет в упреках, затыкая уши пальцами, словно ребенок. Чунмён бьет кружки, крича, что они все равно не его любимые. Он плачет и просит его остановиться, а Чонин отвечает лишь коротким ты начал не оттуда. Дверь громко бьется о косяки, впитывая в себя последнее скомканное не опаздывай на автобус. Он злобно топчет растаявший снег, не обращая внимания на окружающих. Он нервно оттягивает злосчастный шарф, пропитанный чужим запахом, лезущий под нос. Он корит себя за то, что снова опоздал. Он не думает перед тем, как спуститься в переход. Он просто идет и не улыбается, чтобы лишний раз не отвлечься. Он преодолевает жжение в легких и уверенным шагом проходит к турникетам, прекрасно зная, чей взгляд упирается ему в затылок. Зная. Останавливаясь. Оттолкнувшись от стойки турникета, Чунмён поворачивается. Поворачивается и направляется к кафельным стенам, месту между скрипачом и каким-то человеком. Уже не незнакомцем, но уже не таким загадочным Чонином. - Есть? – бросает он, глядя в мутные глаза стальным взглядом. - Есть, - отвечают ему. - Все, что есть. - С каких пор ты куришь траву? - Тебя это волновать не должно, - он невольно дергает головой, подавляя в себе избыток злости. - У меня много. Дорого выйдет, - Чонин запускает руку в карман. - А вот это не волнует меня. Беру все. - Признайся. Зачем? Чунмён глубоко вздыхает, все еще пытаясь сдавить в себе ту кучу хлама, скопившуюся за ничтожные два дня. - Затем, - он не смотрит в глаза Чонину, мягко упираясь кулаком ему в живот, - Я хочу, чтобы ты перестал. - У меня все равно появится потом. - Потрать деньги на реабилитацию, а не на эту чушь, - Чунмён наклоняет голову, упираясь лбом Чонину в плечо. - Ты же знаешь, что я не могу… - Смоги, - Чунмён срывается на крик, начиная бить кулаками Чонина в грудь. – Смоги, черт побери! Ты хочешь сгнить здесь, в метро? Хочешь жить от зимы до зимы, чувствуя, как отнимаются конечности? - Чунмён срывается на крик, распускает руки, колотя спокойного Чонина в грудь, - Как гниют пальцы один за другим, как гангрены растут по рукам? Как атрофируется мозг и замерзают до посинения твои ноги? Этого ты хочешь? Врасти в грязный пол подземного перехода? - он плачет, впервые за последнее время так сильно. - Отдай мне все сейчас. Потом иди куда хочешь и делай, что тебе вздумается. Чонин отдает целый пакет, принимая больше, чем даже два таких пакета стоят. Он молчит, получая двойные удары в грудь. Кулаки, хило бьющие под ребра и слова, корнями врастающие за них. Где-то слева. Он провожает взглядом поникшую фигуру в смятом пальто, и, выждав еще десять минут, направляется на станцию нужной ветки. Он ждет уже пятнадцать минут из положенных десяти, снова и снова радуясь тому, что его часы ошиблись. Станция пустеет, и он немного раздосадован тем, что больше некому улыбаться. Целый год напряженной работы каждый вечер отдается тяжелым грузом, с огромной высоты падающим на его плечи, и еще через небольшие три минуты он понимает, что проваливается в сон. - Чунмён, просыпайся, - в глаза ему бросается белый воротник рубашки, спрятанный за черным широкоплечим пальто. Он слышит неприятный громкий звук подъезжающего поезда и ощущает знакомую сильную руку, обвивающую талию. - Пора ехать домой, сосед. Сосед по поезду зеленой ветки метро, ведущему в один конец.