Сквозь легкие

      Шорох ее легких шагов скрывался за таким же легким шелестом ветра, мягко касающегося еще не до конца проснувшихся деревьев и кожи, лаская их своим весенним теплом, совсем непривычным после долго-затянутой зимы.       Гермиона чувствовала, как в сердце, все еще покрытым незажившими ранами-шрамами, появляется мигающий огонек, сверкающий намного ярче при мысли о слизеринце.       Ее шаг ускорился.       Вокруг стоял бодрящий запах свежести, наполняющий каждый атом, и чего-то еще, очень хорошо знакомого и пьянящего, заглушающего-перекрывающего на милимгновение ощущение этих хреновых иголок, воткнутых куда-то в центр грудной клетки. Нить ароматов тянулась до самого озера, виляя по дорожке и замерев прямо у ее дуба, под которым виднелась-выделялась белая макушка.       Темная фигура разместилась в массивных корнях дерева, оперевшись спиной на крепкий ствол и расслабленно прикрыв глаза. Гермиона видела, как медленно поднимались его плечи, в такт безмежно-спокойному дыханию и размеренно сжимающимся легким, в которых больше не было чесотки-скрежета и расцветающих бутонов-стеблей, готовых в любую минуту-секунду пробраться наружу.       Гермиону передергивает, она почти спотыкается-падает, запутавшись в собственных ногах, онемевших на пару мгновений. По рукам побежала дрожь-вибрация от одного лишь образа-силуэта лилового цветка.       Мысли рассеиваются, тянутся к тем бесконечно-убийственным дням, когда ее держали в неведении и не позволяли увидеть слизеринца, оказавшегося в Мунго после чудесного исцеления-спасения, ставшего для всех загадкой-тайной.       Даже для самой Гермионы и профессора Снейпа, до сих пор не знающих, что на самом деле спасло жизнь Драко – жертва Нарциссы или остатки крови.       Может, это была моя жертва?       Но это уже было не важно. В его груди больше не росли цветы, но зато ее сердце билось быстрее, заглушая своим стуком мысли, которые ей так хотелось вырезать из своей головы. Она отбивалась от них всеми силами, иногда это получалось, особенно, когда в ближайшем радиусе была высокая фигура Малфоя, и она могла убедить себя, что все было не зря.       Жизнь за жизнь, так ведь, доктор?       Вы говорили, это справедливо.       Теперь я вам верю.       Гермиона замирает за ближайшим деревом, кладет ладошки на шершавую поверхность, через которую в нее проникают крапинки холода. Сама не знает, зачем это делает, но ее глаза ползут по Малфою, издалека наблюдая за ним, не нарушая-разбивая его тишину-умиротворение, ставшее настоящей роскошью после долгих месяцев терзаний-мучений. Стук склянок, запах настоек, бесконечные причитания Помфри и Снейпа растворялись в вечернем воздухе и его мыслях, сменяясь на что-то другое, более прекрасное.       Потому что он уже знал, что она здесь.       Он всегда знал.       Продолжал чувствовать ее даже лишившись тех блядских цветов, которые остались на нем лишь хреновыми белым шрамами, полностью заполнившими грудь, сейчас едва колышущуюся-вздымающуюся, но все же живую, хоть и когда-то насквозь проросшую убийственными корнями.       Но они отступили-исчезли, забрав с собой нечто важное.       Блядство.       Жизнь закрутилась вокруг Драко, но трупный запах словно застрял в носу, бесконечно кружа вокруг парня и отравляя кислород. Слизеринец чувствовал его на своей коже – такой медленно скользящий, но впитывающийся все глубже и глубже, и это было похоже на новое проклятие, поразившее большую его часть, оттчего появлялось хреново обморожение, которое он пытался заглушить в объятиях гриффиндорки, и она сама нуждалась в них не меньше.       Все хорошо.       Теперь они действительно подходили друг другу идеально, состыковавшись в местах поломки и пытаясь починить деформированные детали, но оба кажется скрывали не понимали, что нужно восстанавливать.       И потому пустили все на самотек, проживая месяц за месяцем и надеясь, что дыры в грудной клетке когда-нибудь срастутся, правильно запустив все жизнеобеспечивающие механизмы, работающие сейчас вполсилы.       Спасибо.       Иногда Драко вновь мерещились гиацинты. Они кромсали его изнутри, все на том же месте, будто никогда и не покидали его. Кровь раскалялась, опаляя внутренние органы и привычно запуская волну агонии, и Драко вскакивал-вздрагивал посреди ночи, чтобы судорожно пройтись по груди трясущимися пальцами, пытаясь нащупать новый отросток.       Но была лишь быстро растекающаяся пустота – вязкая и липкая. Она застряла в нем, заменив живой сад и остановив его ебучее цветение.       Ты этого хотел?       Драко чувствует, как дрожит-колышется воздух, который был наполнен женским запахом. Неподалеку размеренно плещется вода, лишившаяся ледяного налета и пускающая легкие отблески – их так и хотелось поймать пальцами.       Глаза Малфоя закрыты, но он отчетливо вылавливает треск травы, узнавая эту поступь, которая застывает в нескольких метрах.       – Нравится шпионить за мной, Грейнджер? – не слишком громко, но он знает, что слова долетели до гриффиндорки, наверняка, начавшей нервно переминаться с ноги на ногу и закусывать нижнюю губу, решая, как лучше выбраться ей из своего укрытия.       Она появляется через пару секунд, гордо вздернув нос и скрестив руки на груди.       – Я не шпионила! – Гермиона преодолевает остатки расстояния, оказываясь прямо перед Драко. Казалось, он почти слился с деревом, сплетясь с его корнями. Слизеринец сидел на зеленом пледе, совершенно не аристократично вытянув ноги. Пальцы были сцеплены в замок, а волосы чуть растрепаны ветром.       Гермиона была уверена, что Малфой просидел тут не менее часа.       Он лишился своего убежища – места, которое было переполнено его собственной кровью и ее цветами, и даже треск камина больше не успокаивал, а, казалось, наоборот – ломал под натиском слишком ярких воспоминаний. Драко смог просидеть там ровно две минуты, после чего плывущий разум заставил его ноги выбежать из Выручай-комнаты, навсегда забыв к ней дорогу.       И тогда слизеринец вспомнил о том дубе на краю Черного озера, возле которого смог найти крупицу умиротворения и мнимого спасения, в котором нуждался не он один. Драко украл это место из владений гриффиндорки, но составил ей компанию, и кажется, она не была против.       Теперь каждый вечер они проводили здесь, он – пялясь в полоску горизонта и бледный закат, который больше никто не раскрашивал яркими красками, навсегда оставив его блеклым пятном, ожидающим нового художника.       Прошу, еще одна картина…       И она – пялясь на Малфоя и пытаясь разобрать обломки, оставшиеся после адского пламени, в котором она побывала, когда ожидала возвращения Драко из Мунго и каждую ночь вновь и вновь корчилась от Круциатуса, пущенного все той же умелой рукой.       – Конечно, нет, – Драко хмыкает, наконец распахивая глаза. За те минуты, что он просидел в тишине, все вокруг потемнело, накрывшись легкой тенью, сквозь которую еще просматривалась фигура гриффиндорки. Но где-то вдалеке уже начинали медленно появляться-мелькать огни Хогвартса. – Но ты можешь продолжать пялиться на меня, стоя за деревом, – он видит, как сцепились ее челюсти, а кончики ушей покраснели. Гермиона стоит перед ним, кутаясь в легкую мантию, но внутри него самого нет холода.       Тут вообще ничего нет.       – Воздержусь, – наигранно-гневно шипит Гермиона, а потом плюхается рядом с парнем, также оперевшись спиной на дерево и чуть касаясь своим плечом плеча Драко. Ее руки начинает покалывать, пока в позвоночнике зарождается стая скользких мурашек, резко усилившихся, когда Малфой повернул к ней голову, чуть наклонившись к ее уху. Гермиона почувствовала горячее дыхание и такой же шепот, эхом прошедший по всем уголкам ее тела:       – А от этого ты тоже воздержишься? – ладонь Драко откидывает копну ее волос и чуть оттягивает ворот мантии, оголяя для себя ее белую шею, слишком притягательную, чтобы тут же не прижаться к ней губами и не прикусить зубами, оставив маленькие следы и влажную цепочку.       Слизеринец чертит языком узоры, чувствует, как Гермиона начинает медленно плавиться, выпуская сбито-тяжелые выдохи, заглушающие все остальные звуки-шумы.       На языке остается вкус ее кожи.       Наслаждайся.       – Это, – ее глаза прикрыты, а голова откинута в сторону, чтобы дать Драко больше места для его сумасводящих движений-скольжений, – это было бы очень глупо с моей стороны, – голос обрывается на словах, и ей приходится прикладывать усилия, чтобы договорить их до конца, особенно, когда свободная рука парня пробирается под ее мантию, сначала сжав ее талию, а потом медленно двинулась к бедрам, скрытыми под юбкой и толстыми колготками.       Его руки разносят огонь по ее сосудам, поджигая все фитили и напрочь сжигая ясность ума, который уже был затуманен чувством эйфории-блаженства, и она впитывала их до последней капли.       Гермиона опускает руки на его плечи, ведет их чуть ниже – к ключицам, а по пальцам бежит ток от блядского желания ощутить его живую и теплую кожу, разрисовать ее линиями-полосами, провести по ней языком, зализывая его шрамы и собственные метки, ревностно оставленные на его шее, прямо возле бьющейся артерии.       Блядство.       – Хорошо, что Гермиона Грейнджер не делает глупых поступков, – на едвамгновения отрываясь от ее шеи, проговаривает Драко и крепче обхватывает ее ногу.       Он чувствует, как гриффиндорка тут же застывает, превратившись в неподвижную статую. Драко чуть отдаляется, глядя в такие же остановившиеся зрачки, даже в полутемноте, он замечает легкую пелену и блеск, которые опустились на ее глаза.       – Я позволила тебе умереть, – слишком тихий шепот, но он острее ножа.       И себе тоже.       Ее губы, как и пышные ресницы, начинают быстро-быстро дрожать. Все что было сшито хлипкими нитями вновь начинает расползаться-разваливаться на части, она опять превращается в рваные лохмотья.       Блядство.       В затылке появляется стук, но касание чужой ладони к щеке пронзает теплом. Большой палец мягко поглаживает кожу, а потом тягуче-мучительно-медленно проходится по ее нижней губе, забирая всякую дрожь, но вновь разливая лаву внизу живота.       – Разве я похож на мертвеца? – потемневшие глаза, на которых было невозможно рассмотреть-увидеть серую радужку, с легкостью проникают в нее, переворачивая все, что было скрыто между ребрами. – Будь я мертв, – Драко лишает их оставшихся миллиметров, приблизив лицо, – смог бы я сделать так?       Он проводит языком по ее сцепленным губам, натянутым от напряжения, и они чуть приоткрываются, позволив ему очертить зубы.       Выдохи-выдохи-выдохи.       Они складываются в знакомую мелодию.       – Или так? – рука слизеринца поползла по ее телу, забираясь под край рубашки и касаясь голой, разгоряченной кожи.       Гермиона тут же вздрагивает, а ее жар нарастает, как и болезненная пустота, которую нужно-необходимо заполнить. Она сама подается вперед, чтобы зацепить губы Малфоя и ворваться в его рот, грубо сплетаясь с ним языком.       Весь вечерний холод пропадает-исчезает, она чувствует лишь Драко и свое до охренения быстро стучащее сердце. Ей не хватает кислорода, но она не может оторваться от его губ, ставших для нее настоящей зависимостью, с которой она боролась несколько месяцев, боясь признать то, что итак уже знала.       Блядство.       Мозг плывет, когда Драко исследует каждый дюйм ее рта, а потом покусывает и оттягивает губу, вызывая ее шипение, которое сам же смакует.       Все останавливается, когда он крепко обхватывает ее талию обеими руками и притягивает к себе, усадив сверху. Гермиона чувствует его возбуждение, пока пальцы ловко расстегивают пуговицы, а потом распахивают полы рубашки.       Она наблюдает за ним, пытаясь выловить блеск-сверкание его глаз, и она видит его. Шальным взглядом Драко касается ее груди, его ладони опускаются на чашечки бюстгальтера, а потом оттягивают их вниз, обнажая затвердевшие соски, которые он тут сжимает пальцами.       Гермиона закрывает глаза, чуть откидываясь назад и прогибаясь в пояснице. Его ощутимая твердость распаляет ее еще сильнее, и она забывает о том, что сидит полураздетая на Драко Малфое, да еще и на краю Черного озера, где в любую секунду могут появиться вышедшие на прогулку ученики. Но она надеется, что вечерняя тень скроет-спрячет их, накрыв своей вуалью, потому что ей совсем не хотелось тянуться за палочкой и даже на мгновение отвлечься от ощущений, что дарил ей слизеринец.       – Тебе нравится это, Грейнджер? – Гермиона чуть приподнимает ресницы, а Драко будто читает ее мысли. Его взгляд такой же туманный, как и ее собственный. – Знать, что кто-то может тебя увидеть? – его руки замирают, он ждет ответа, заставляя ее томиться.       И она сдается, не выдержав и пары секунд:       – Да, – короткое слово, после которого последовал протяжный тихостон, Драко опустил губы на один из сосков и обвел ареол языком.       Гермиона вновь цепляется руками за его плечи, пытаясь удержаться на месте, а потом ее бедра начинают медленно-медленно скользить по паху парня, также дразня его. Ей нужно ощущение его тела-кожи, и теперь ее ладони пробираются под мантию и водолазку, оставшись на животе, она впитывает все тепло, хотя итак уже горит.       Блядство.       Жар становится невыносимым, Гермиона хватается за ремень его брюк, громыхая пряжкой, кажется, что это звук пронесся по всей округе, но оба слышат лишь собственное возбуждение, долбящее в мозгах и заставляющее полыхать.       Пальцы оказываются под тканью, хватаясь за член. Она водит ладонью по всей длине, размазывая каплю смазки, проступившей на кончике, отчего сама ощущает чертову влажность.       Вдохи-выдохи.       Непередаваемая смесь, которую она готова слушать бесконечно-долго.       Его плоть становится еще тверже, и Драко как-то нащупывает палочку, касаясь древком гриффиндорки и лишая ее ебучих колготок одним заклинанием. Он зарывается пальцами в копне ее волос, притягивая ближе и вновь врезаясь в ее губы.       Но Гермиона отрывается от него, смотрит немигающими-неморгающими глазами, начиная новую игру и застыв на пару едвамгновений, а потом, направив в себя член, плавно опускается. Оба издают тягучий стон, слившейся воедино, оба блаженно прикрывают глаза, чувствуя необходимую наполненность.       По крови течет нега, чистый кайф, который попадает в каждую клетку и сердце, ощутившее полет.       В этот момент забылось все. Не было всех этих месяцев боли, не было единорога, не было доктора, не было чертовых гиацинтов, и Нарцисса была жива.       Сейчас они могли поверить в любую ложь, лишь бы залечить гноящиеся раны, а тела, сплетенные вместе, дарили им такую возможность.       Гриффиндорка чувствует, как мягко растягиваются стенки от ее плавных движений, но теперь ей нужно больше, сильнее-резче-жестче. Она берет руку Драко, опуская на собственную шею и сжимая его пальцы, а сама начинает двигаться быстрее, слыша, как громко их тела соприкасаются друг с другом.       Бесконечные громкостоны. Они отбиваются от поверхности озера и эхом ползут между деревьями.       Хватка Драко на ее шее чуть усиливается, отчего начинает кружиться голова и темнеть в глазах, но она уже на грани. Как и он.       – Сделай это сама, Грейнджер, – она слышит натянутый голос между звонкими шлепками, которые оставляют его ладони на ее ягодицах, вмиг покрывшихся красным цветом.       И она слушается. Одна ее рука оказывается на клиторе, начиная выводить необходимые круги.       – Боже, – Гермиона кое-как приоткрывает глаза, встречаясь с темными радужками, ее язык едва может пошевелиться, но она чувствует, как слова пекут голосовые связки, а тело находится на грани падения. – Я... я люблю тебя.       Она ловит его привычную ухмылку, прежде чем провалиться в пропасть удовольствия и услышать:       – Я знаю.       Последние движения-толчки на пару секунд выносят их за пределы планеты, куда-то к постепенно проявляющимся на небе звездам и месяцу.       Язнаюязнаю.       Внутри появляется странно-зудящий укол, пока последние стоны вырываются изо рта и эйфория проносится по телу, перебивая все мысли. Сердце громыхает, легкие бешено сжимаются. Гермиона обмякает, упав на Драко и уткнувшись носом в его шею. Она чувствует горячую жидкость, стекающую по бедрам, и его руки, обхватившие ее талию.       Секунды. Секунды. Секунды.       Хочется, чтобы они превратились в бесконечность.       И почти так и было. Гермиона не знает, сколько прошло времени, прежде чем почувствовать под собой движение парня. Он, наконец, выходит из нее, обрушивая на нее холод, но потом топит лед в глубоком поцелуе, вновь проскользнув языком в ее рот.       – У меня есть безумная идея, Грейнджер, – говорит слизеринец, натягивая на губы улыбку. Его щеки чуть покрасневшие, а волосы стали еще более растрепанными, и Гермиона запускает в них пальцы, пытаясь чуть пригладить.       – Более безумная, чем заняться сексом на таком холоде? – она насмешливо поднимает бровь.       – Намного, – Драко мягко отодвигает девушку в сторону, поднимаясь на ноги, а потом начинает скидывать с себя одежду, видя ее ошарашенный взгляд.       – Что ты делаешь?       – Собираюсь искупаться, – остатки одежды остаются на земле, а обнаженная фигура Малфоя уже шагает к воде.       Гермиона смотрит на него, раскрыв рот и дрожа лишь от одной мысли раздеться, ведь теперь на землю опустилась полноправная темнота, а вместе с ней и леденящий холод, от которого она уже не могла спрятаться-закрыться в руках парня.       – Ты идешь? – доносится издали.       Слизеринец был в воде по колено, и пробирался все дальше и дальше. Его белое тело отчетливо выделялось на темном фоне, и ее пальцы закололо от невыносимого желания вновь коснуться его кожи.       Гермиона, точно загипнотизированная, поднимается на ноги, следуя примеру Драко и избавляясь от одежды.       Когда ее голые ступни касаются края воды, что-то резко натягивается в груди, отправив ее в один далекий день. Она помнит, как вода обволакивала ее тело, маня на глубину, как с каждым шагом она чувствовала блядское облегчение-спасение, но сейчас внутри стоял назойливый стук, от которого вибрировали кости.       Она ощущает парализующий мороз, но ползет-пробирается вперед, пока не добирается до Драко. Он смотрит в небо, прямо на сверкающий месяц, Гермиона видит, как застывают его мышцы.       Их руки соединяются, но в них нет никакого тепла, а гриффиндорка держится на последних остатках, в отличие от слизеринца, кажется, даже не дрожащего.       – Что будет дальше, Драко? – зубы громко стучат друг о друга, а кожу начинает колоть. Она не чувствует собственных пальцев, превратившихся в настоящие ледышки.       Блядство.       – Я не знаю, – парень качает головой, поворачиваясь лицом к Гермионе. Глаза в глаза, и по ней бежит новая дрожь, плотная и тяжелая. – Тебе страшно?       Слова обездвиживают, все затихает. Лишь шум воды проникает в уши, клокоча в такт сердцу.       Все хорошо.       – Да, – она едва слышит свой глухой, потухший голос, – потому что мне кажется, это все навсегда останется с нами, – больно сглатывает комок слюны, режущий язык, еще немного, и появится кровь, – а я не смогу больше бороться. Или притворяться.       Прости.       Ее ноги медленно начинают отказывать, она не чувствует дна, но тело подхватывает вода.       – Мне не страшно.       Гермионе кажется, что на ее щеке осталась жгучая пощечина. Она резко поднимает голову, и перед глазами появляются мерцающие блики-точки – это звезды, смазавшиеся между собой из-за круговорота, в который ее начало медленно затягивать.       В голове прорезается четкое воспоминание, и она нервно прочищает осипшее горло.       – Как-то ты сказал мне, пока мы чувствуем страх, значит мы еще живы.       Тик-так.       Кожу обволакивают знакомые щупальца, они уже тянули ее на дно.       Все хорошо.       – В этом вся проблема, Гермиона, – пальцы Драко сильнее стискивают ее руку, притягивая ближе к себе, а потом его ладонь привычно оказывается на ее щеке, лаская кожу и пуская приятную пульсацию, заглушающую треск, наполнивший ее грудь. Гермиона прикрывает глаза, дыхание слизеринца отчетливо замирает на ее лице, отчего губы призывно распахиваются. – Я ничего не чувствую.       Гриффиндрка в страхоужасе поднимает веки. Она успевает уловить-увидеть безумие, горящее в серых радужках, и оскал, отпечатавшийся на губах парня, до того, как тяжелая рука оказывается на ее макушке, грубо-резко-сильно заталкивая под воду, сжав клок ее волос.       Отчаянный вопль вырывается из ее рта, пустив вибрацию по Черному озеру, но все всхлипы-крики заглушается слоем воды и теряются в воздухе, распавшись на части. Ее горло рвется, а связки режет застывший внутри нее страх, который быстро-быстро пробивается в вены-артерии, кровь густеет, теряя последние остатки тепла.       Наслаждайся.       Ты это заслужила.       Кожа почти заморожена-обморожена, все онемело, но Гермиона отчаянно барахтается-копошится в этой хреновой мерзлоте, пытаясь дотянуться до кусочка кислорода, звенящего чуть выше.       Пальцы судорожно цепляются за слизеринца, но это не помогает, его хватка усиливается, как и ее страх, который топил не хуже чужих рук.       Вот и все.       Я люблю тебя.       Перед глазами мелькают какие-то ошметки, видимо, ее жизнь, а потом быстро растворяются в воде, наполовину заполнившей ее сокращающиеся-распухающие легкие.       Жизнь за жизнь.       Теперь все честно.       Воздух стремительно покидает ее тело, лишая ее последних частиц-надежд. Ее испуганно-расширенные зрачки натыкаются на ебучую темноту-черноту-пустоту. Все это уже было в ней.       Блядство.       В груди все горит, вода продолжала заливаться в рот и нос, наполняя ее внутренности водой. Конечности медленно ослабевают, в них появляется свинец, но Гермиона делает последние попытки всплыть на поверхность, хоть и понимает – это конец.       В какой-то момент все ее мысли расползаются, а внутри появляется легкость. Все ощущения-страхи растворяются-пропадают, оставшись где-то на дне, вместе с ее раскинуто-обездвиженным телом, уходящим все дальше и дальше. Ее глаза открыты, но они больше не моргают, лишь отголоски сияющего месяца застывают на ее зрачках.       Округу поражает звонкая тишина, разбавляемая лишь остаточными едвавсплесками, пущенными легкой волной по водной поверхности.       Мужские руки замерли в воздухе, а на губах растеклась улыбка.       Сегодня отцвел его последний гиацинт.