Сквозь легкие

      Она видела-замечала-подмечала все эти цепко-косые, пронизывающи взгляды всех невольных очевидцев-зрителей, оказавшихся в лазарете. Гриффиндорка была уверена – они уставились прямо на нее, душа своим презрением. Ей казалось, что каждый знал о том, что случилось, потому что кровь на ее руках была слишком свежей и она смердила на весь замок, отравляя воздух в коридорах-кабинетах и пробираясь в ноздри.       Гермиона думала, что прошло уже миллион лет, но, на самом деле, как ей потом сказали – всего лишь три ебучих дня, за которые она познала все прелести помутнившегося рассудка, хреновой истерики и беспамятства-агонии, которые били по ней бесконечно-безостановочно.       Она помнит, как застыло ее дыхание, кислород застрял в горле, заставляя ее кашлять-давиться, а мир вокруг начал бешено вращаться, обрушиваясь на нее с новой силой, но даже это не приводило ее в чувство. Знакомые фигуры вновь завертелись-появились, но только уже перед ней.       Помогите Драко!       Несколько пар рук цепляли-хватали ее, удерживая от полной темноты.       Во рту вновь ощущается крепкий вкус зелий, выдержанных на травах, но это не помогает. Кажется, что вся боль, так долго копившаяся в теле, но подавляемая всеми ее рецепторами, наконец, просочилась-выплеснулась наружу с тройной силой, больше похожей на снежную лавину, закрутившую ее в своем бесконечном водовороте, и Гермиона безвольно трепыхалась-извивалась, когда кто-то склонился над ней, шепча незнакомые заклинания.       Все хорошо.       Но ее голова раскалывалась-разбивалась, распухала-лопалась, будто по ней кто-то отчаянно колотил-стучал. Отвратительные картинки-воспоминания сменяли одна другую за едвасекунду, но за это время гриффиндорка успевала умирать-сдыхать.       И в какой-то момент она не выдержала, позволив облегчительной пустоте засосать ее в свои сети-нити, забравшие все мысли на три хреновых дня.       Но пробуждение было не менее болезненным. Стоило ее глазам распахнуться, внутри уже что-то неприятно клокотало.       Блядство.       Кровать мерзко скрипнула, а голова закружилась, когда Гермиона резко села. Все поплыло-закачалось, точно она оказалась на лодке в самый пик шторма, поэтому гриффиндорка вновь откинулась на подушку, слыша, как трескается собственный череп. Зато так она могла не думать.       Спасибо.       Она долго лежала, не шевелясь и пялясь в потолок. Вслушивалась в звонкую, но слишком тяжелую тишину.       Тик-Так.       Гермиона чуть дернулась, когда послышались чьи-то тяжелые, но быстрые шаги, приближающиеся к ней. Через миг она видит мужское лицо.       Профессор Снейп останавливается напротив ее койки, заложив руки за спину. Его привычно-темная фигура нагоняет легкий холодок.       – Мисс Грейнджер, рад, что вы, наконец, пришли в себя.       Его лицо не изменилось – такое же усталое и, кажется, постаревшее на несколько лет.       – Где, – она хрипит, задыхаясь от поступившего комка, и пытается прочистить горло, но где-то посередине грудной клетки чувствует пронзительную боль, – где он сейчас? Я хочу увидеть…       Снейп глубоко вдыхает, кажется, он вмиг осунулся. Плечи опустились.       Воздух стал острым, он беспощадно резал тело пополам.       – Боюсь, это невозможно, – голова качается из стороны в сторону, а у нее внутри все обрывается, словно лопнула струна, громко звеня.       – Вы не можете мне запретить, – губы дрожат, но она едва ли не кричит. Гермиона приподнимается на кровати, стены до сих пор кружатся-вертятся, от чего хочется зажмуриться.       Вновь тяжелый вздох. Профессор отступает в сторону, а потом опускается на стул, стоящий рядом.       – Вы уже ничем не поможете мистеру Малфою, поэтому сейчас важнее то, как вы себя чувствуете, – он медленно проговаривает слова, а Гермиона ловит в них нотки вины. Ее рот чуть приоткрывается, она понимает, каково было Снейпу, читает по его глазам с едва красными прожилками, появившимися от недосыпа, и замечает синеватые круги, легшие на кожу густой тенью.       – Вы не виноваты, профессор, – шепчет Гермиона, чуть подаваясь вперед. Руки леденеют, стоит ей подумать о своей ебучей вылазке. Перед ней вновь появляются те темно-сощуренные глаза и усмешка, растягивающая тонкие губы. А потом – красный луч. Зеленый луч. И сердце также неистово начинает колотить по ребрам, а узел скручивать желудок. А стоило оно того? – Это был мой выбор.       Вот и живи с ним теперь.       Блядство.       Ветер завывает снаружи, слегка постукивая по окну, но погода ясная. Гермиона отрешенно поворачивает голову, на пару мгновений отвлекаясь. Небо покрывают лучи вечернего солнца, мягко касаясь облаков и окрашивая их в золотистые оттенки, от которых зарябило в глазах. Она несколько раз моргает, смахивая эти яркие цвета.       – Вы совершили храбрый поступок, мисс Грейнджер.       Снейп вырывает ее из секундного забвения, переворачивая на нее котелок с раскаленной лавой. Кожа начинает шипеть и плавиться.       Гермиона четко ощущает запах паленого мяса, понимая, что горит она сама.       – С каких пор убийство называют храбростью, профессор? – ее голос натянут до предела, вот-вот порвется. Когда за мной придут? – ее эхо бьется прямо о стены, а потом влетает в нее же.       Все хорошо.       – За вами никто не придет, – Снейп пронзительно смотрит на гриффиндорку, его лицо-фигура обездвижены, ни один мускул не дергается, намертво застыв. Руки показываются из под мантии и тут же сцепляются в крепкий замок, слышен хруст. – Потому что больше никто не знает и не узнает, – он чуть затихает, а голова склоняется набок.       Гриффиндорка рассеянно водит зрачками туда-сюда, отчаянно скользя по всей комнате, будто хочет убедиться, что они одни в этом чертовом больничном крыле, где ей то и дело мерещился слизеринец. Образ Драко врос в это место, и теперь она сама заняла его.       Раз тебе больше не нужно…       Гермиона смазывает сухое горло остатками слюны. Ее пальцы крепко сжимают-хватаются за край постели, чтобы удержать ее от очередного падения.       Ты уже на дне.       Не время беспокоиться.       – Вы… – ее пошатывает, бросает в сторону, почти отшвыривает в стену. Внутри настоящее месиво из сломанных костей и хреновых мыслей, склеившихся в большой и липкий комок, отчего она не может уловить все нити-связи.       Лишь лицо Снейпа все проясняет. Теперь она видит-понимает-знает, что он сделал для нее, ей больше не нужны слова, но он все равно тихо отвечает:       – Да. Больше не волнуйтесь об этом.       Воздух давит на нее, Гермиона закрывает глаза, тяжело-громко дыша. Ее пальцы дрожат – она ощущает в них эфемерную твердость своей палочки и колебание темной магии, отравившую ее до самого корня.       Ты пустая.       – Вам приходилось когда-нибудь?..       – Больше, чем мне хотелось бы, – они смотрят друг на друга, сняв всякие маски-мишуру, и их голые лица покрыты слишком толстым слоем боли, невыносимой и мучительной.       – Это когда-нибудь пройдет, профессор?               Снейп чуть покачивается, его губы вытягиваются, чуть приоткрывшись, но он молчит, погружая обоих в болезненную паузу-тишину.       Секунды. Секунды. Секунды.       Скажите.       Прошу.       – Нет. – Спасибо. Гермиона обмякает, поднимает глаза куда-то в потолок, быстро взмахивая ресницами, в попытке остановить льющуюся жидкость, – но со временем боль притупится. Они замолкают, деля между собой всю тяжесть, зная, что больше не смогут позволить себе такой роскоши.       – Нарцисса, – язык почти не ворочается, превратившись в безвольную массу, – она действительно погибла?       – К сожалению, – кадык Снейпа нервно дергается. Профессор медленно поворачивается, его брови нахмурены, отчего морщины на лбу кажутся глубже. – Но, возможно, ее поглотило не безумие, а надежда спасти Драко.       – О чем вы?       На его лице сквозят тени, но Гермиона ничего не может понять. Его рука потирает подбородок, пока ее мысли быстро-лихорадочно носятся в черепной коробке.       – Кому, как не вам знать, мисс Грейнджер? Нарцисса очень любила мифы, – в голове Гермионы всплывает-появляется красная книга, ее вновь начинает трясти. – И излечится сын ее, когда женская кровь окропит землю в свете месяца, впитавшись в ту навечно.       В комнату пробирается холод, он пробирается под кожу, скользя по капиллярам.       – Женская кровь… – шепчут ее губы. – Но там не было ни слова о том, кому именно она должна принадлежать, верно?       – Верно. Любовь матери, принесенная в жертву – что может быть сильнее?       Тело наполняется электричеством, Гермиона почти не чувствует конечностей. Зажимает зубами щеку, чтобы вернуть себе хоть какую-то чувствительность. Она спрыгивает с кровати, проходя мимо Снейпа и замирая у окна.       – Вот кто совершил действительно храбрый поступок, профессор, – руки обхватывают собственные плечи, все те же мокрые дорожки чертят линии на лице.       Глаза бегут вдаль, натыкаясь на отдаленное сияние Черного озера, покрытого золотой тенью. Краски вновь смешались, размазавшись по всем клочкам.       Гермионе кажется, что через секунду-другую она увидит в небе темную точку, а потом слизеринец опустится рядом с ней, чтобы вновь показать ей закат.       Но знает, что это лишь глупо-несбыточная фантазия.       – Говорят, – из голосовых связок прорезаются тихие слова-звуки, – когда умирает художник, Мерлин разрешает ему разрисовать небо, – глаза касаются сверкающих облаков, раскрашенных яркими цветами, которые заполнили весь холст разбросанными мазками. Гермиона глубоко вдыхает, прикрыв веки. – Вы нарисовали потрясающую картину, Нарцисса.       Она стоит, не шевелясь, пару секунд, наблюдая, как солнечный диск медленно ползет за горизонт.       За спиной раздается скрип, и гриффиндорка чуть поворачивает голову, все также грея себя собственными руками.       Профессор стоит перед ней, копошась во внутреннем кармане мантии, а потом его рука протягивает ей белый конверт.       – Это было оставлено для вас, мисс Грейнджер, – его потяжелевший взгляд, оседает на нее слоем пепла. Ребра громыхают, за едвасекунду она вновь оказывается на грани реальности, чувствуя, как медленно отказывает мозг, а легкие опухают.       В руке застывает конверт, а шаги Снейпа отбивают новый похоронный марш, пока не скрываются за хлопнувшей дверью.       Тик-так.       Все тресется, пока бесконтрольные пальцы рвут бумагу. Гермиона видит первую строчку, и ее ноги не выдерживают – она тут же скользит на пол, зажав рот рукой, слезы смазывают буквы, впитываясь в кусок пергамента.       Дорогая Грейнджер       Привет, Грейнджер.       Так странно писать тебе письмо, но, видимо, я не в лучшем состоянии и не могу сказать все лично, раз ты его все-таки получила. Прости за это.       Я всегда был не очень многословным и я не люблю жаловаться, но ты должна знать, что Гермиону Грейнджер очень тяжело и больно любить. Но не любить ее невозможно.       Я пытался разгадать, в чем была твоя тайна, и иногда мне казалось, что все дело в любовном зелье, но потом я понял, что золотой девочке Гриффиндора оно не нужно, ведь ей достаточно просто пустить свои корни в чужой груди, разворошив там все подчистую.       Твои гиацинты стали верхом иронии, но даже с ними, когда я не мог дышать, я чувствовал себя более живым. Смешно, правда? Я успокаивал себя тем, что так ты всегда была со мной. Какая-то часть. Хотя я отчаянно желал тебя всю и целиком.       Мне так хотелось бы, чтобы все сложилось иначе, но, наверно, Малфои действительно прокляты.       Спасибо тебе, моя храбрая гриффиндорка, за то, что научила чувствовать.       Знай, я всегда любил тебя, Грейнджер, и буду любить.       Даже сквозь легкие.       Д. М.