1.
28 августа 2021 г., 22:00
Он сможет! У него всё получится, не может не получиться, ведь это шанс! Такой шанс! Да, не совсем большая сцена, всего лишь прослушивание на студенческий проект, но ведь надо же с чего-то начинать вылезать из своей скорлупы и пытаться что-то поменять. Он прав, этот Ви. Конечно, прав.
Чимин вытер влажные ладони о любимую и надетую на удачу худи. Темные кулисы качнулись, и мимо Чимина прошёл заявленный перед ним парень с филологического, который пел что-то очень бодрое, весёлое и жизнеутверждающее, чуть фальшивя, но с улыбкой и выражением полной уверенности в собственной офигительности на лице. Так и надо, самоуверенность, плавно переходящая в наглость, — залог успеха, Чимин это знал. Поэтому и считал всегда, что этот успех не для него.
***
Он пел лет с пяти. Закончил вокальное отделение музыкальной школы, с отличием между прочим. Вот только ни разу не смог удачно спеть на большой сцене. Ни разу. Вообще нигде не мог петь, кроме как дома и кабинета в музыкальной школе. Вот там он выступал с большим удовольствием — на нескольких родительских собраниях. Почему? Там был папа. Когда он видел глаза своего папы, в которых черпал силу, видел безусловное одобрение, уверение в том, что как бы и что бы ни случилось, папа будет его любить, — вот тогда у него всё получалось. Потому что он точно знал, что папа его любит — и за себя, и за маму, которой уже два года, как с ними нет. И ни разу на этих концертах, которые давались в качестве отчёта класса преподавателя Хвона о том, что они делали в учебном году, Чимин не подвёл своего любимого учителя. Его глаза и улыбка тоже были важны для Чимина. И в тех редких случаях, когда папа не мог быть на этих концертах, Чимин смотрел на него — на учителя Хвона. И доверие и одобрение, которые он там видел, давали силы ему и его голосу. Голос… Он был нежным, мягким, звучным, хотя и не очень уверенным. И когда Чимин видел любящие и доверяющие ему глаза, голос его не подводил: послушно брал самые сложные, высокие ноты, плавно скользил в глиссандо, переходил на фальцет, а когда надо — и на головное пение. Ему, когда он был вдохновлён доброй улыбкой папы или мягким кивком головы учителя, всё было по плечу. А вот когда этого не было … — Ты невероятно талантлив, Чимин, — говорил преподаватель Хвон. — Но вот твоя боязнь сцены… Жаль, конечно. Такой талант редко встречается, ты мог бы стать айдолом, с такой-то мордашкой и таким голосом. Эх-х… — Ничего, учитель, — стеснительно улыбался Чимин, тая от похвалы, от которой у него сладко ныло сердце, — я никогда не хотел славы и публичности, вы же знаете. Я не так амбициозен, как надо, чтобы рваться на большую сцену. Да, слава большой сцены ему не грозила. Потому что как только он оказывался там, где свет бьёт в глаза, где надо сосредоточиться только на себе, потому что зал не виден, где был только ты и безжалостная, равнодушная фонограмма, которая не поймёт и не подхватит, когда огромный груз ответственности ложился на плечи и начинал чисто физически ощущаться и давить — происходила катастрофа. Он терялся, его душа металась в страхе, не находя опоры. Даже если папа сидел на первом ряду, не видя его из-за света прожекторов, пронзённый ужасом одиночества на огромной и враждебной сцене, Чимин начинал паниковать. Его глаза начинали слезиться, руки и колени дрожать, а голос… Чистый, прекрасный, сладкий и нежный, как вода из хрустального горного ручья, он начинал беспомощно плавать в нотах, сбиваться на «петухи», в конце концов Чимин понимал, что провалился страшно и позорно — и сбегал. Так было два раза. И после этого, едва успокоив Чимина, папа сказал: — Чими, радость моя, если сцена не для тебя, то и бог с ней. Но музыкалку бросать нельзя! Пара неудач не повод отказаться от того, что греет твою душу. Да и вообще: нельзя бросать дело на половине, этого нельзя делать никогда и ни в чём. Запомни это, сынок. Есть возможность компромисса, есть потребность преодоления, но нет, не должно быть позорной трусости побега. Потому что иначе будешь бегать всю жизнь. А пение — это твоё. Если не призвание, то настоящее, большое увлечение. И бросать его нельзя. Помни, что музыка — это движения души композитора, которые должны входить в резонанс с движениями души исполнителя и слушателя. И для кого-то обязательно, чтобы были все три участника, а тебе — нужны только музыка и ты. И прекрасно, Чими. Пой для себя и для меня, пой для своих одноклассников и учителя Хвона. Видишь: нас достаточно много на одного такого прекрасного тебя. Так что давай, Чимин. Через полчаса у тебя урок. Вперёд. И Чимин шёл. И пел для себя. Да, ему хотелось, чтобы его оценили, он участвовал в прослушиваниях на конкурсы, куда надо было присылать записи. И даже три раза прошёл в очный тур, но… Но. Никуда не поехал. Потому что позориться ещё и в другом, большом, городе не хотел. И в общем-то все вокруг почти смирились. Он записывал свои песни в маленькой домашней студии, которую ему оборудовал папа, который, будучи исполнительным директором крупной компании, никогда не жалел для обожаемого сына ни денег, ни времени. Он не видел его на сцене, считал, что Чимин может стать, кем захочет, и без песен, но увлечение сына поддерживал и всегда говорил, что голос сына трогает его до глубины души. Потом Чимин поступил в университет. На искусствоведа. Логично, в общем-то. Но любовь к музыке, к пению не отпускала. Чимин уже несколько лет как не только пел, но и писал песни. В Интернете нашёл всю нужную информацию о том, что сейчас помогает композиторам в их творческом труде — и освоил. С аранжировками было сложнее, но опять же — учился, пробовал, экспериментировал. Однажды, в середине первого курса, отчаянно боясь и переживая, он на пробу выложил несколько своих песен на канале, который вёл, не показывая своего лица, — только посты о музыке и сама музыка — всё, что ему нравилось с небольшой, обычно позитивной критикой. А вот теперь он поделился со своими немногочисленными подписчиками и своими песнями. Без указания имени исполнителя — под тем же псевдонимом «Парень в соседнем окне». Голос и инструменты, даже без названия. Ничего лишнего. Он пел о нежности и любви. О свободе от оков собственных страхов. О том, что мечты могут не исполняться, но это не повод не мечтать. Да, лирику он тоже писал сам, но всегда понимал, что эта часть у него страдает: слова казались ему более сложным инструментом, чем мелодия. И он никогда не был удовлетворён тем, что написал. Слова были всегда немного чужими. Как будто нелюбимые дети, которые нужны, потому что без них семья неполная — вроде на месте, одеты-обуты, при деле. Но не то. В них всегда не хватало души. Потому что вся она уходила в музыку. У него был друг Ким Намджун, который был его куратором на первом курсе, а потом они как-то сошлись на почве страстной любви к музыке. К третьему курсу, когда Намджун был уже выпускником, они стали настоящими товарищами, выпив не одну бутылку соджу на двоих и пару раз всерьёз поссорившись из-за текстов новых песен любимой группы. Так вот этот самый Намджун, один из немногих, кто был посвящён в тайное увлечение Чимина, говорил, что хорошая лирика никогда не получится, если ты по-настоящему не любишь слово, не умеешь его обыгрывать, обкатывать на языке, искать в нём иной, интересный смысл. Вот этого Чимин не понимал и не любил. Так что Намджун обычно принципиально слушал его песни в инструментальной версии. На что Чимин немного обижался, но, честно говоря, понимал его. Вообще же его песни восприняли неплохо. После пары особенно удачных треков аудитория стала расти. Его хвалили. Говорили, что голос — божественный, мелодии приятны и милы, хорошо ложатся на слух, быстро запоминаются. Чимин упивался счастьем, читая хвалебные отзывы, он чувствовал себя живым и счастливым, когда читал, что людям нравятся его голос и его музыка. Насчет текстов говорили мало. То есть оценивал их Чимин вполне адекватно: «ну, такое себе». Недоброжелателей было мало. Но среди всего этого в принципе очень милого медка была одна мощная ложка дёгтя. Ви. Его звали Ви. Псевдоним такой. И вот он Чимина не жалел. И проезжался именно по больному — по текстам. Музыку пару раз даже похвалил — ошибкой ли, невольно ли, но похвалил. Однако основное внимание в критических своих постах, которые чётко писал на каждую новую песню бедного Чимина, он обращал именно на «нелепость, слащавость, неточность фраз, излишнюю условность образов, невнятность в выражении мысли, незаконченность истории» — если это была баллада. И Чимин не знал, как к этому относиться. С одной стороны, как и любому нормальному человеку, как ранимой творческой личности, как парню, который просто физически нуждался в одобрении, в похвале, в словесном поглаживании, — ему безумно было обидно. Однажды он даже насмерть сцепился с этим самым Ви, пытаясь доказать, что песня — это прежде всего музыка, мелодия, а на всё остальное есть такая чудесная формулировка, как «художественная условность». Эту свою попытку отстоять свои песни у жестокого критика он вспоминал с содроганием, потому что Ви его практически публично поимел — по полной разгромив все его доводы, как маленькому объясняя, что если нет синтеза слов и музыки, то это нельзя назвать песней, жёстко сравнивая творения Чимина с тошнотворным супом, где в чудесном курином бульоне — янтарном, наваристом, ароматно пахнущем, — бултыхается гнилая картошка и протухшая капуста. Чимина чуть не вывернуло, когда он представил это варево, а после реплики Ви «Ешь, соседский парень, не обляпайся. Не обращай внимание на слизь гнили на своём языке, наслаждайся бульончиком, он же всё смоет» — вообще забанил его, плюясь и скрипя зубами от обиды и бессильной злобы. Он даже папе пожаловался. Вот такой вот двадцатиоднолетний лоб — а когда папа, услышав трёхэтажный мат из комнаты такого спокойного и сдержанного обычно Чимина, пришёл к нему и, как в детстве, спросил: «Что случилось, подсолнушек?» — не смог достойно отмазаться и вывалил всё ему. Папа не удержался и фыркнул, а в ответ на обиженный взгляд Чимина покачал головой: — Я поддерживаю тебя, ты же знаешь. И как отцу, мне нравится всё, что ты делаешь. И я твой самый большой фанат. Но этот злобный Кощей не так уж и не прав. Ты подумай, Чими, подумай. Банить его — значит признать, что иначе ты ему не сможешь противостоять. Что испугался, что словами — теми самыми, о которых весь сыр-бор — ответить не можешь, а это фиаско, сынок. Только мне кажется, что ты достаточно силён даже для того, чтобы из этого вражины попробовать сделать не злого критика, а помощника, друга, учителя. — Ему не хочется учить! — сердито надулся Чимин. — Он только унижать может. — Он не говорит о твоей личности, о твоих качествах как человека, он никогда не переходил на личности, так что… — А ты откуда знаешь? — вдруг подозрительно уставился на него Чимин. — Ты что… Ты подписан на мой канал? Папа смущённо улыбнулся и кивнул: — Конечно, подсолнушек. Как же иначе. Я же говорю: я твой самый преданный фанат. Чимин нахмурился и стал судорожно вспоминать, не говорил ли в пылу спора с Ви грубостей, но нет, так низко они не опускались, и суп с гнилой картошкой был самым серьёзным оскорблением. Намджун папу поддержал. — Брось, Чим. Понятно, что он был груб, но так-то… Ты же знаешь, что в музыке ты — самородок, но слова у тебя… ну да. Пусть парень тебе толковые замечания кидает. А ты не зубуй, а пробуй учитывать. Давай, давай, Чим-чим, ты знаешь, что я затебее всех, но тут ты не совсем прав. Так что Чимина обложили со всех сторон, и Ви он разблокировал. Просто, ничего не комментируя. И тот не стал возвращаться к обсуждению, просто дождался очередной песни и написал очередной пост, по-прежнему жёстко пройдясь по тексту. Правда, в этот раз уделил большое внимание и музыке, указывая на несомненные её достоинства: мелодичность, выразительность, певучесть, красивые и необычные гармонии. Слегка поморщился на не совсем удачную, на его взгляд, аранжировку, но сделал снисходительную скидку на то, что автор явно самоучка. А в конце коротко, но ёмко спел настоящую оду голосу исполнителя. У Чимина дух захватило от точных оборотов и сравнений в этой части поста. Ещё никто и никогда не одаривал голос Чимина такими изящными комплиментами. И они не казались искусственными, так как сказаны были в слегка шутливой, но вполне осознаваемой форме чётко обоснованного восхищения. Ви был, безусловно, мастером своего дела. Вот он как раз слово любил. «Спасибо за комплименты моему голосу, Ви. Услышать такое от Вас, столько сурового критика, — настоящий праздник», — написал Чимин в ответ и тихо запищал в кресле от счастья. С этого его ответа и начались их не всегда мирные, но вполне себе дружественные отношения, ставшие со времнем даже весьма тесными, чему Чимин не уставал удивляться.***
— Пак Чимин, третий курс факультета культурологии и искусствоведения. «Не стоит этого делать». Исполняет автор. Чимин вышел несколько секунд назад, он держал микрофон осторожно, как будто боялся уронить. Голос, объявивший его, звучит холодно и деловито. Свет двух прожекторов по краям сцены становится проблемой: из-за него Чимину хочется жмуриться. А он еле уговаривает себя не закрывать от страха глаза. Уговаривает — но напрасно. Ещё только вступление звучит, а Чимин уже готов всё бросить и убежать, потому что паника влажным и холодным удавом начинает скручивать ему внутренности.***
«Просто закрой глаза и представь, что я сижу перед тобой, — сказал ему папа, услышав о желании сына попробоваться на этом прослушивании. — Или представь, что ты в своей мини-студии. Знаешь, это здорово, что ты решился. Предлагаю, независимо от результатов, на следующий день после прослушивания поход в настоящую студию звукозаписи — у меня есть знакомые, устроят — и запись твоих песен на профессиональном оборудовании. Как тебе?» Чимин был рад. Правда, так как он нервничал перед предстоящим ему испытанием, то не выразил своей радости в должной мере, однако папа всё понял и подмигнул одобрительно. — Пробуй, Чимин. Ты уже не десятилетка, который боится одиночества на сцене. Да и песня у тебя что надо. — А ты откуда?.. — Чими, у твоей студии, конечно, звукоизоляция, но она работает только тогда, когда ты дверь туда закрываешь. А ты не так чтобы да. Ну, не смущайся, — улыбнулся папа, — я же не против. Песня отличная, даже твоему Ви понравится. И текст достойный в этот раз. Любовь — прекрасное чувство, да Чими? Чимин заалелся и нахмурился. Он пробормотал: — Не понимаю, о чём ты, — и убежал к себе. И откуда папа всегда всё знает? Можно вообще в этом доме хоть что-то в секрете удержать? Безобразие. Но да, ему предстоит спеть про любовь. Песня была посвящена вполне конкретному человеку и написана буквально за одну ночь — почти пять месяцев назад, когда Чимин крепко, страстно и безнадёжно влюбился. Влюбился в голос. Влюбился в человека. Влюбился в образ, в красивое утончённое лицо, в миндаль глаз, в их тёмное золото. При первой же встрече, когда услышал бархатный низкий, чуть ироничный голос: «Здравствуйте, меня зовут Ким Тэхён, я перевёлся к вам из университета Тэгу. Позаботьтесь обо мне». Но нет, нет, ложь. Тогда он получил первый удар по своему чувствительному сердцу. Но Чимин никогда не влюблялся во внешность. Да, Ким Тэхён был невероятно, сказочно хорош. Эта его маленькая родинка на кончике носа… Эта квадратная улыбка, которая, словно солнце в сезон дождей, появлялась редко, но была просто невероятно заразительной. Всё это да, но нет, нет, влюбился — может быть, а вот полюбил… Когда на первом же семинаре он рассказывал о музыке позднего Барокко? Тогда вся группа почти не дышала, околдованная мягким волшебным голосом, то восторженным, то страстным, то чуть насмешливым — который рассказывал о далёком времени, как о чём-то живом, настоящем? Сменялись на экране иллюстрации, шли видеовставки великолепно сделанной презентации, но в ушах у всех звучал этот голос… А может, когда на физкультуре — боже, самый же главный предмет на факультете искусствоведения, это же понято — он сурово потребовал у преподавателя оставить в покое бедных девчонок, которые не могли бежать быстрее, и тот надумал их пошпынять, дразня и сравнивая с неуклюжими кабанчиками. — Кабаны — достаточно быстрые звери, преподаватель Со, — холодно сказал Ким. — И смертельно опасные. И если вы таким образом хотели сказать комплимент Хегё и Мире, то он не очень удачен. Поэтому, мне кажется, вы должны извиниться и в дальнейшем обдумывать свои сравнения, соотнося их не только со своими, очевидно, богатыми познаниями в зоологии, но и с особенностями ассоциативной связи слов и их значений в корейском языке. Преподаватель Со был молодым, он пытался заработать авторитет среди своих студентов, но его терпеть не могли за грубость и бесцеремонность. И этими словами Ким окончательно поставил крест на всех попытках физрука. Тэхёна вызвали в деканат разбирать его недостойное поведение, но курс встал и пошёл за ним — вступились все. И деканат отступил, признав, что, возможно, неправ был всё-таки преподаватель. С тех пор Со косился и огрызался на Тэхёна, однако тот был в шикарной физической форме и с лёгкостью выполнял всё, что требовал Со, так что… Кроме того что Тэхёна стали обожать все девчонки потока, в него окончательно влюбился один тихий ботаник Пак Чимин. Тогда же? Или… Нет, конечно. Нет. Новогодний концерт. Естественно. Голос Тэхёна… Он был невероятным. Мягкий, глубокий баритон, с лёгкой хрипотцой, обволакивавший сердце Чимина, баюкавший его душу, которая умирала, когда он переставал звучать. А как он двигался! Изящество во плоти. Его полюбили все. И ему не завидовали: чего завидовать идеалу? И даже Намджун, по уши втресканный в главу студсовета Ким Сокджина, высокого, стильного, но слегка, по мнению Чимина, самовлюблённого и манерного, — даже он тогда не мог отвести взгляда от сидящего на сцене на высоком стуле Тэхёна, а потом с какой-то восхищённой грустью сказал Чимину: — Ну, твой краш, конечно, и дал сегодня… Он крут, Чим. Ты если что — хватай и текай. — Мне это не грозит, — печально вздохнул Чимин. — Он вообще не знает, что я есть на белом свете. — Да? — Намджун хмыкнул. — А мне показалось, что он на тебя смотрел, когда пел. Ты-то сидел, закрыв глаза, как обычно, а он… — Джун, я помню, что ты за меня больше всех, но до маразма-то не доводи, а? — Чимин опустил голову. — На меня… как же… Это же Тэхён. Ким Тэхён. Грёбаная звезда университета.***
И если бы не эта самая звезда, Чимин и не стоял бы, наверно, сейчас на этой чёртовой сцене. Но флаер с объявлением о том, что музыкальный клуб ищет участников для проекта, в рамках которого будут записаны несколько песен выпускников композиторского отделения музфака, смешал все карты в такой относительно размеренной и продуманной жизни Чимина, где было искусство, песни, дружелюбная грызня с Ви и безумная влюблённость в одно божество — бессмысленная и безнадёжная, радующая своей стабильной нереальностью. Чимин читал и перечитывал его, чувствуя, что надо выбросить флаер в урну, как яблоко змия-искусителя, что не надо, не надо… Но… Это будут дуэты, трио и квартеты разными юнитами. Набирали трёх участников. Потому что один уже был — Ким Тэхён, которого взяли без конкурса. Никто не протестовал. Во-первых, он был инициатором проекта, а во-вторых, даже если бы и нет, его всё равно бы взяли. За пять месяцев он завоевал этот университет полностью. Как и сердце, и душу, и всю без остатка любовь Чимина. Он не подходил к Тэхёну. Ким его не замечал, и Чимин был почти уверен, что Тэхён представления не имеет о том, что с ним на потоке учится такой вот Чимин. И, естественно, на внимание Кима претендовать он не мог. Просто влюблённо разглядывал его лицо, когда место, куда он приземлялся в аудитории, позволяло. И плавился от смущения и сладкого ужаса, если вдруг — ошибкой, случайностью ли — глаза Кима останавливались на нём, таком невзрачном и убогом студенте-заучке Пак Чимине. Да-да, это в песнях Чимин был вольной птицей, это в зеркале в ванной, освобождённый от необходимости ловить на себе чужие взгляды, он видел себя вполне симпатичным, но в универе… Хотя учился Чимин хорошо. И выступал на семинарах неплохо. Но особо ничем не блистал. А здесь… Спеть с Тэхёном… Постоять рядом на сцене, перед микрофоном в тесной студии звукозаписи… Побыть, просто побыть рядом… Разве это не тот самый шанс, упустив который, можно смело вешаться? Только вот шанс давался, кажется, слишком дорогой ценой. Чимин вспотел от страха. Ему было жарко внутри, снаружи, в голове, в сердце — он умирал от жары. А посреди всего этого — он. Холодный удав паники. Чимин чувствовал, как к этой ледяной жути присоединяется полная уверенность в том, что его сейчас засмеют. Увидят, как он закрывает при пении глаза, смешно жмурясь и стараясь услышать то внутреннее настроение, которое всегда помогало ему спеть душевно. Но ведь смотреть на такого жмурящегося и насупленного Чимина было, наверно, очень смешно. И это было ужасно. Почему он раньше не подумал об этом? Почему?! В комиссию по прослушиванию входило несколько человек из студсовета и трое из музыкального клуба. Всего семеро. Он посчитал их из-за кулис. Среди них, кстати, был и безнадёжный краш Намджуна Ким Сокджин. Чимин знал, что они сидят там, внизу, в зале. Но почему-то сейчас ему казалось, что зал пуст. Что его забыли в нём. Заперли. Оставили навсегда. Глупость, боже, какая глупость… Свет бил в глаза, край сцены казался обрывом, под которым — пропасть. И он не сможет спуститься отсюда, раз уж имел глупость подняться. Вступление, такое знакомое до последней написанной им же самим ноты, показалось странным и нелепым, чужим. Он почти пропустил момент, когда ему надо было вступать, поэтому, услышав последний аккорд перед началом своей партии, он вздрогнул, спел первую фразу слишком торопливо, не попав в фонограмму, а там, где надо было взять дыхание, вдохнул резко, со всхлипом — и кашлянул. Микрофон в задрожавшей руке как-то странно пискнул и выскользнул из потной ладони, со стуком упав на пол. Он растерянно отступил на шаг, опуская глаза, чтобы увидеть его. Из зала послышался сдержанный смешок и какой-то странный шумок. — Стоп фонограмма, — произнёс уверенный и спокойный голос председателя музыкального клуба Мин Юнги. — Всё в порядке, парень? Как там… Пак Чимин? Эй? У тебя всё в порядке? Чимин поднял глаза и поднёс ко лбу ладонь, пытаясь увидеть его сквозь слезящиеся глаза. И натолкнулся ими на очень пристальный и встревоженный взгляд. Тёмный прищур, сжатые идеальные губы, нетерпеливый наклон головы… родинка на кончике носа… «Нет, боже, только не он… Он видел, как я… Нет, нет, пожалуйста!» — мелькало в голове Чимина, пока он отступал, не сводя взгляда, полного отчаянной тоски, с лица Ким Тэхёна, стоявшего зачем-то около сцены и глядящего прямо на опозорившегося Чимина. Пак поднял взгляд туда, где должен был сидеть Мин Юнги и ломко, неожиданно высоким голосом сказал: — Простите, я… я не буду. Простите. — И, развернувшись, рванул за кулисы. Кажется, кто-то крикнул «Подожди!» Кажется, кто-то позвал его. Кажется… Кажется, он умер там, на сцене, а сейчас к выходу из корпуса музфака, где было прослушивание, летела лишь убогая душонка позорно провалившего очередное прослушивание Пак Чимина. Летела и молилась, чтобы на пути его кто-то сбил — и чтобы насмерть. Чтобы навсегда. Чтобы больше не болело, не чувствовалось, не жило. Нет, это был не конец. Благодаря Намджуну, который ошивался около выхода из корпуса, ожидая своего Сокджина, чтобы, как обычно, на почтительном расстоянии проводить его до дома — и так и не решиться подойти. Увидев красного, в слезах Чимина, Намджун ринулся к нему и подхватил на руки, видя, что тот летит прямо, ничего не видя и не слыша и, возможно, сейчас упадёт и больше не встанет. Кстати, Чимин именно этого и хотел, и ласковый оберег рук Намджуна был ему вообще не нужен. Он попытался оттолкнуть его, вырваться, но Намджун — это Намджун. Он сгрёб Пака в охапку и потащил в свою машину. Чимин пинался, бил в плечи, но недолго. Уже на полдороге к стоянке он просто завыл, обхватив плечи старшего, и тот спокойно впихнул его на пассажирское сиденье и, ни о чём не спрашивая, повёз его к себе домой. Там он так же молча затолкал Чимина в ванну, снабдив полотенцем и пижамой, и приказал прореветься и выходить готовым к разговору. Чимин плакал долго. От унижения. От того, что всё пропало. От безнадёжности. От страха, что этот позор никто никогда не забудет. То, что на попытке хоть как-то обратить на себя внимание Тэхёна можно ставить крест, Чимин очень хорошо понимал. «Хотя почему же, — мстительно думал он, грызя свою ладонь, чтобы не заорать от душевной боли, — внимание на тебя он точно обратил. Он тебя точно не забудет. Разве можно такой ужас забыть. Это убогое существо, которое оказалось не способно и первой строчки спеть из своей же песни? Исполняет автор — как звучало-то! А потом ещё и выронило микрофон… Боже, боже, что мне делать? Что?» Он сжимал свои плечи, впивался ногтями в ноги, расцарапывая их, чтобы физической болью заглушить оглушающую душевную боль. В конце концов Намджун постучал в дверь и приказал выходить. А потом ещё и открыл её, когда Чимин был в одних боксерах. Но Пак даже не возмутился, сил у него не было. Намджун окинул быстрым взглядом кровавые царапины на ногах и груди Чимина, выматерился и кинулся за аптечкой. Он обработал раны ловко и быстро, ни о чём не спрашивая, ничего не говоря, даже не ругаясь. От этого Чимину было ещё паршивее. Намджун притащил его на кухню и почти силой посадил пить чай, выставив любимые Чиминовы лакомства, которые он покупал именно для него. «И сейчас купил, чтобы отпраздновать моё удачное прослушивание, — с тоской подумал Чимин, и горячие слёзы снова побежали по его щекам. — И тебя я тоже подвёл, хён». Но хён только мрачно сказал: — Не реви. Что бы там ни произошло — не реви. Они там в этом своём клубе ничерта не понимают. Ты — настоящий музыкант, ты прекрасен, Чими. А они… — Я полностью провалился, Джун-хён, — хлюпнул носом Чимин. — Я провалился. Опозорился. Сам. Они ни в чём не виноваты. И он рассказал всё Намджуну. И про фальшь. И про микрофон. И про того, кто стал свидетелем этого жалкого зрелища. Всё рассказал, терять-то было нечего. Намджун хмуро сидел и молчал. Слава богу, утешать и болтать чушь о том, что он лучше всех, а все трудности временные, не стал, хотя это было как раз в его характере. — Если ты так… так это воспринимаешь… Зачем же ты пошёл туда? — тихо спросил он. — Ради чего себя так мучить, Чим-чим? — А я бы и не пошёл, если бы не этот… не этот искуситель. — Кто? Тэхён? — удивился Намджун. — Нет, нет… Ну, то есть… Пошёл я ради Тэхёна, но только потому, что меня на слабо развёл Ви. Помнишь, я рассказывал? Намджун кивнул и снова удивлённо уставился на Чимина: — Так вы общаетесь? — Ну, не то чтобы прямо… Но да… — Чимин умолк, стараясь привести разбегающиеся мысли в порядок. — Он всё последнее время меня задевал по поводу того, что я прячусь, что боюсь показаться. Не то чтобы дразнил, скорее, подталкивал к тому, что надо переходить на новую ступень. Раз уж тексты мои стали лучше. Понимаешь? Он так и сказал: стали лучше. Ну, я и растаял. Ты же знаешь, когда меня похвалят, я… — Чимин судорожно глотнул, вспоминая, сколько счастья и даже какого-то возбуждения он испытал, читая это сообщение в личной переписке, которую они с недавних пор вели с Ви. — Знаю, — буркнул Намджун. — И что? — И я сдуру рассказал, что будет конкурс, ну, то есть отбор. И я мог бы пойти. А он сказал, что мне слабо, так как я даже на канале не могу показаться, а тут, вживую… Ну, меня и повело. Обидно стало. — Вы что, поспорили? — Нет, — тяжело вздохнул Чимин. — Я предложил, но он отказался. Сказал, чтобы я просто пошёл. И рассказал ему о результатах. И тогда он обещал, что напишет пост исключительно о моей музыке. Я и пошёл. Не ради этого поста, нет. Ради Тэхёна. Но если бы не этот разговор с Ви, даже и мысль сама умерла бы во мне, я точно знаю. И вот что получилось, хён. Теперь меня будет презирать человек, которого я люблю, и будет смеяться надо мной тот, кого я только-только стал считать другом. — Да почему сразу смеяться? — возмутился Намджун. — Ты же не думаешь, что я расскажу ему правду? — насупился Чимин. — Скажу, что не пошёл. Что струсил. Там врать и отговариваться бесполезно, так что скажу честно. Почти. Я же и впрямь струсил. Пошёл, но струсил. И как ты думаешь, что он обо мне подумает? — Что ты тоже можешь проиграть, как любой человек? — сердито предположил Намджун. — Что у тебя, как и у всех, как и у него самого, есть слабости? — Что я жалкое и убогое существо, не способное преодолеть свой страх, хён. — То есть поменяйся вы ситуациями, ты подумал бы о нём именно так? — зло спросил Намджун. Чимин поднял на него глаза, открыл рот, чтобы ответить. И закрыл его. Нет. Он бы не стал ни смеяться, ни презирать. Он бы посочувствовал. Ему было бы нестерпимо жаль того, кто так боится чего-то в своей жизни. Он помотал головой. — Тогда, может, не стоит додумывать за человека? — раздражённо поднял бровь Намджун. — Он же вроде как тебе симпатичен! Чего же ты о нём так плохо думаешь? Чимин задумался. Чем возразить Намджуну, он не нашёл. — Завтра ты едешь со мной в ту студию, которую снял твой отец, чтобы ты песни свои записал, — твёрдо сказал Намджун и добавил, увидев испуганный взгляд Чимина и услышав яростно рвущееся с его губ «нет»: — Это не обсуждается. Ты должен самому себе доказать, что ты не слабак. А если ты оставишь ситуацию так, как есть, то никогда себе этого не простишь. Чимин вдруг почувствовал, что страшно устал. Что у него нет сил сопротивляться воле старшего. Он молча кивнул и уложил голову на сложенные на столе руки. — Пойдём, я отведу тебя спать, — сказал Намджун, поглаживая его по волосам, от чего он чуть не замурлыкал — так было приятно. — Дурак твой Сокджин, хён, — пробормотал Чимин. — Не знает, что теряет. Ты самый лучший на свете, хён. Самый лучший, правда. Намджун хмыкнул, но не возразил.***
Студия, которую снял ему на три часа отец, оказалась небольшой и очень уютной. Там работали два очень прикольных парня — братья Чон, и атмосфера там сразу понравилась даже настроенному скептически и капризничающему с утра Чимину. Выспавшись, он чуть пришёл в норму. Ну, как. Теперь на смену ужасу и отчаянию пришла глухая и саднящая тоска. Ему ничего не хотелось, ему никто не был нужен. Ему было больно, но он был уверен, что его никто не поймёт. С утра он попытался отменить поездку, но Намджун спокойно сказал, что это не обсуждается. Тогда в знак протеста Чимин отказался от завтрака. Намджун пожал плечами и сказал, что колхоз — дело добровольное. Обиженный на то, что старший не стал его уговаривать, Чимин в отместку полчаса выбирал одежду, когда они заехали к нему переодеться. Но Намджун молча ждал, стоя на балконе и глядя пустым взглядом вдаль. То, что хён какой-то слишком задумчивый, Чимин именно тогда и заметил. — Что с тобой? — осторожно спросил он, бочком подбираясь к опирающемуся на перила балкона Намджуна. — Эээ… Ты в норме, хён? — Да, не бери в голову, — тихо ответил Намджун. — Так… Чудится мне уже всякое. Старею что ли? Чимин фыркнул и покачал головой: — Нет, хён, галлюцинации — это наверно, шизофрения. Ты же у меня совсем ненормальный. — Намджун приподнял бровь в молчаливом вопросе, и Чимин пояснил: — Вместо того чтобы в этот чудесный субботний день пригласить на свидание парня своей мечты, ты, мой ненормальный хён, возишься со мной, безнадёжным. Намджун невесело усмехнулся: — Точно. Ненормальный. Ну, что же, это многое объясняет. Ладно, поехали, малой. Споёшь для меня, разгонишь мою грусть-тоску-печаль. Чимин тяжело вздохнул, но спорить уже не стал. И вот теперь он ни о чём не жалеет. Он оглядывает какую-то очень домашнюю мебель, невольно улыбаясь в ответ на широкую улыбку младшего Чона — милую, выставляющую вперёд его два передних зуба, что делало его похожим на зайку; принимает стаканчик горячего кофе от старшего, Хосока, и отмечает, что, когда он улыбается — а он это делает постоянно — то улыбка похожа на солнечный зайчик: столь же неуловимо скользит, вроде вот она — и уже нет — а вот опять. И так же, как игривый солнечный зайчик, она освещает и красивое лицо самого Хосока, и стены вокруг, и мрачные глаза Намджуна, невольно улыбающегося в ответ, и даже раненую душу Чимина. В общем, когда он вошёл в комнату для звукозаписи, на его лице блуждала робкая улыбка, а на душе было тихо и странно пусто. Но он был готов петь. Намджун по его просьбе встал перед двумя большими окнами контрольной комнаты, чтобы Чимин мог его видеть. Запись начали с самой старой песни Чимина, одной из первых. О счастье, которое прекрасно, хотя и быстротечно, и ненадёжно. В принципе негрустная, сегодня она отдавала горечью на губах Чимина, пропевающего текст и вкладывающего в него теперь совсем иной смысл. Уже на ней Чимин почувствовал, что сердце его начинает дрожать и плавиться от странного ощущения. «Музыка выразительная, ласковая, тёплая, к словам не очень подходящая» — так сказал об этой песне Ви. И сейчас Чимин думал, что он был прав. Слова несли в себе трагедию, а мелодия отдавала летним солнцем, мягким плеском волн, тихой радостью от ощущения горячего песка под ногами. От квадратной улыбки под горячими, цвета тёмного золота глазами. Странно… Раньше Чимин этого не замечал. Чем больше он погружался в свои песни, перепевая их одну за другой, тем больше вспоминал то, о чём писал ему его самый серьёзный критик, и понимал, что в большинстве случаев Ви был прав. А в Чимине говорила только ревность автора, не желающего переделывать то, что однажды сложилось в его сознании воедино. Он работал без перерыва. Несколько раз его звали, предлагали прерваться на кофе с печеньками, но он отказывался. То исследование своей души по своим песням, которое он начал, перепевая их, захватило его и утопило в эмоциях. Не самых радужных — но очень сильных. Это перебирание своей музыки и текстов быстро начало доставлять Чимину какое-то болезненное, мстительное удовольствие: Ви был прав. Его песни никуда не годятся. Музыка была, но без нужных, точных слов она утекала, как песок между пальцами, оставляя послевкусие — но не воспоминание. Это задевало, тревожило, рвало на части его душу. И когда он дошёл до своей последней песни — той, которую никогда не пел, которую хотел спеть вчера и не смог, он был уже на грани. Не то чтобы истерики — на краю своей души. Возбуждённой, страдающей, чувствующей боль остро и жаждущей её выплеснуть. За всё время записи он лишь несколько раз посмотрел на Намджуна. Почему-то именно в этой небольшой комнате, перед чёрным диском микрофона, отгородившись от мира большими наушниками, Чимин чувствовал себя уютно, а не одиноко. Поэтому он цеплялся взглядом за бледное и красивое — ах, как же раньше-то он этого не заметил? — такое красивое лицо хёна, но потом терялся в музыке, закрывал глаза и отчаянно сливался в песне. В последний раз. Потому что он выйдет отсюда и сожжёт к чёртовой матери всё, что написал. И попросит папу продать всё, что напоминало бы ему о музыке. И если этой песне, вступление к которой сейчас звучит — как и вчера на сцене, — суждено прозвучать только один раз, что же, пусть. Но он споёт её по-настоящему. Она этого заслуживает. В этот раз он вступил вовремя. И первая же высокая нота в конце длинного и сложного пассажа получилась лёгкой, звучной, с шелестящим призвуком в конце. Музыка захватывала его. Он писал её, думая о том, кто разрушил его привычный мир и подарил новый: бурливый, неспокойный, полный крайних проявлений эмоций — от отчаяния до счастья. Но сама песня была о том, что, возможно, не стоит этого делать — разрушать привычный мир ради призрачной мечты? Возможно, это глупо, странно и ни к чему хорошему не приведёт, ведь разрушенное не воротишь, а приобретёшь ли что-то взамен — неизвестно. И теперь Чимин отлично понимал, о чём написал. Столько тоски и истинного горя было в его голосе, что он сам немного испугался. Ведь когда он писал, посыл был иным: стоит! Если не разрушить то, что было, не будет места на то новое, что обязательно придёт, а без такого обновления невозможна, немыслима новая и прекрасная жизнь, невозможно счастье! Но теперь… Когда мир самого Чимина разрушен… Теперь он понял, что верить, не понимая, каково это, было легко и приятно. А вот сейчас… Второй припев, переходящий в тональность выше, Чимин практически выплакал — отчаянно, страстно, пытаясь убедить самого себя — и не убеждая. Музыка кружила и требовала всего его внимания, но справившись с самым сложным местом в третьем запеве, он не мог не кинуть взгляда на хёна, чтобы тот похва… Горячий взгляд миндалевидных глаз обжёг и заставил замереть. Идеальные губы, приоткрытые в трепетном ожидании, сведённые домиком брови — нет… Не может быть… «Нет, хён, галлюцинации — это наверно, шизофрения», — мелькнуло в голове, и он с трудом сглотнул, не в силах оторвать взгляд от вдохновенного лица за стеклом контрольной комнаты. Ким. Тэ. Хён. — Чимин, всё в порядке? — раздался голос старшего Чона. — Нет, — прошептал Чимин, дрожащими пальцами снимая наушники. — Мне… мне надо выйти, Чон Хосок-щи. Прошу… прощения… — Да, Чимин, конечно, ты и так столько всего сделал! Всем бы нам твою работоспособность. Но Чимин его не слушал. Преследуемой котом мышью он вылетел из студии в длинный прохладный коридор и понёсся к лестнице, чтобы выбежать на улицу и бежать, бежать, бежать — от этой студии, от своей музыки, от страстного, невозможного взгляда, которым проследили его торопливый выход из комнаты для звукозаписи, пробежку по контрольной комнате. От быстрых шагов у себя за спиной, которые догоняют, которые уже за углом.***
Чимин бежит быстро, но шаги всё равно приближаются, он толкает первую попавшуюся дверь и влетает в какой-то небольшой танцевальный зал — пустой, с зеркальными стенами. Он останавливается в страхе, видя с трёх сторон себя — встрёпанного, разрумянившегося, с огромными, вытаращенными от страха глазами и приоткрытыми влажными губами, которые только что облизал от волнения. А потом видит, как за ним появляется высокая стройная фигура с копной светлых волос. Он, как в замедленной съёмке, поворачивается и оказывается в объятиях Ким Тэхёна. — Попался, — шепчет ему Тэхён и страстно прижимает к себе. — Господи, неужели… Нашёл… я нашёл тебя! И это действительно ты! Я знал… я чувствовал! Вру... Неважно... Чимин замирает, пытаясь понять, почему этот сон не кончается. Он осторожно щиплет себя за руку — больно. Но Тэхён по-прежнему сжимает его плечи и вдруг разворачивает и вжимает в стену, придавливая всем телом. — Не отпущу, никуда теперь не отпущу, упрямый мальчишка. Столько водил меня за нос! Отомщу тебе, Пак Чимин. Как же я тебе отомщу… — Что вы... что ты делаешь? Что это?.. Зачем? — бормочет Чимин, пытаясь осторожно выдраться из страстных и таких неуместных объятий. То есть как. Всё его тело кричит: уймись! замри! тебя обнимает ОН! ты с ума сошёл сопротивляться? Душа плачет и стонет: что это? почему он пытает нас? почему так сладко дышит в висок? почему его руки так твёрдо оглаживают спину, а губы скользят по шее? что происходит? и почему ощущение, что всё правильно? Сердце… Сердце просто бешено бьётся, очевидно, на пределе своих возможностей, видимо, пытаясь странной сладкой болью намекнуть на то, что не против… Но Чимин всё же возится, растерянно пытаясь оттолкнуть сильные плечи и крепкую грудь. — Замри, Парень в соседнем окне, — внезапно говорит Тэхён. — Перестань вырываться! И Чимин обмирает в его руках. Что?.. Что?! — Ты откуда знаешь… — растерянно произносит он. — Слава богу! То есть я не ошибся! Ты! Ты… — Внезапно Тэхён отстраняется и подозрительно смотрит на Чимина. — А тогда почему ты соврал и сказал, что не был на прослушивании? У Чимина медленно начинают выкатываться глаза из орбит. Что... Что? Что, чёрт возьми, происходит?! — Ты… — произносит он хрипло. — Ты… Ты… он? Вчера перед сном, терзаемый смутными сомнениями, он всё же написал Ви — ответил на тринадцать его сообщений, ключевой темой которых было «Ты был или нет?» Как и хотел — соврал. Думал сразу заблокировать его, но не смог. Пусть отреагирует. Но сегодня телефон принципиально не включал: боялся прочитать ответ. — Кто — он? — насмешливо спрашивает его Ким Тэхён, его грёбаный краш, снова отстраняясь чуть от лица Чимина, чтобы внимательно заглянуть в глаза. — Кто — он, Пак Чимин? — Ви, — едва слышно шепчет Чимин. — Ты… Ви? Неожиданно тот хмыкает и быстро разворачивает Чимина лицом к зеркалу, зажимая при этом так, что тот не может двинуться. Одна рука полностью обвивает его тело поперёк груди, прижимая к нему руки Чимина, а вторая, коварно скользнув по шее, хватает за подбородок. — Смотри на меня, Чимин, — шепчет ему на ухо Тэхён, а потом повторяет в более приказном тоне: — Смотри на меня! Видишь? Да, Ви — это я, это я — самый яростный поклонник и самый безбашенный фанат Парня в соседнем окне. Чимин хлопает ресницами и тонет в тёмном золоте, ныряет в этот взгляд полностью, по макушку. Близость Тэхёна пьянит. Он пахнет невероятно приятной туалетной водой, что-то знакомое, но Чимин не может сосредоточиться, чтобы вспомнить. — Но как? — шепчет он. — Как же… Не может быть… Тэхён прижимает его к себе плотнее и несколько раз жадно и мокро целует шею, заставляя Чимина содрогнуться от волны горячего и острого удовольствия. — Смотри только на меня и не смей закрывать глаза, соседский паренёк, — мурчит в ухо Тэхён, — я слишком долго терпел и ждал, пытался понять, боролся с собой… Я обещал тебе пост о твоей музыке в награду за смелость. — Я струсил, — с отчаянием шепчет в ответ Чимин. — Причём дважды, — продолжает мурчать Тэхён и, закрыв глаза, зарывается носом в волосы на затылке Пака. — Сколько же раз я мечтал сделать так… Ты струсил не только на сцене, когда убежал, хотя я пытался тебя остановить, но и потом, когда солгал мне, из-за чего я снова чуть не потерял твой след. Другое дело, что... Неважно. Было уже неважно. Но всё же. Всё же ты пришёл на моё прослушивание, почти попался в мою ловушку. И я теперь вижу, как тебе трудно это далось. Поэтому ты получишь свой пост, Пак Чимин, Парень в соседнем окне. Он будет коротким. И устным. Но сначала… Тэхён облизывает его ухо, и Чимин просто кончается: его колени подгибаются, а пальцы хватаются за руки Тэхёна, чтобы не упасть. Ким хмыкает и шепчет: — Тшш… Осторожнее, соседский паренёк. Сначала давай познакомимся поближе. Он быстро разворачивает практически безвольного от абсолютной растерянности и непонимания происходящего Чимина к себе лицом и настойчиво приникает к его рту своими губами. Пак прикрывает глаза и чувствует, какие эти губы мягкие, сочные и горячие. Ему мучительно хочется прикусить их, но Тэхён кусает первым, обминая его губы, а потом проходится по ним жарким языком, вызывая у Чимина дрожь по всему телу. Тэхён сжимает руки крепче и толкается языком между его губ, и он не может ни в чём старшему отказать: он впускает, соглашается, сам трогает языком губы и язык Кима, с какой-то боязливой радостью осознавая, наконец, кого он целует. Они ещё какое-то время пробуют друг друга на вкус, то наступая, то отдаваясь напору партнёра. Искусанные губы начинают сладко саднить, и тогда Тэхён в последний раз засасывает нижнюю губу Чимина, отпускает её, отстраняется и быстро разворачивает парня снова лицом к зеркалу, зажимая мёртвой хваткой и полностью обездвиживая. — Ты вкусный, — шепчет он, находит в зеркале потерянный взгляд Чимина и, не сводя с него глаз, тянется языком к линии челюсти Пака. От вида облизывающего его Кима у Чимина всё в груди обрывается, и он чувствует мощное предательство собственного тела в ставших тесными джинсах. А Тэхён усмехается, потому что всё слишком очевидно. — Мм… А ты и впрямь в меня влюблён, мой сладкий, значит, Ким Намджун не при делах? — Хён? — Чимин пытается понять, а потом просто трясёт головой. — Нет, хён — просто… хён… — Только хён, значит? Отлично. Джин тоже будет счастлив. — Тэхён оставляет мокрый поцелуй на шее Чимина, а потом дует на это место, от чего у Чимина напрягаются соски, один из которых прямо под ладонью демона-искусителя, овладевшего его волей и разумом. Демон лукаво улыбается и шепчет: — Моему соседушке нравится, когда я с ним играю? — Не дав Чимину ответить, Тэхён сжимает пальцами набухшую бусинку, заставляя Пака со стоном изогнуться, усмехается и отпускает, говоря: — Нет, нет, сладкий. Сейчас ты кончишь по-другому. — О чём ты говоришь? — лениво пытается вырваться Чимин. Тело его не слушается, его тянет закрыть глаза, откинуться на плечо Тэхёна и умолять помочь ему с мучительно ноющим членом. — Отпусти… не трогай меня… Пож… м-хма! Тэхён с силой кусает его шею, и Чимин снова срывается на крик от наслаждения. — Мой милый, я, конечно, отпущу, но сначала хочу кое-что проверить. Ты ведь потерпишь, Чими? — спрашивает Тэхён, который не сводит взгляда с Чимина в зеркале, откровенно наслаждаясь тем, как сладко выгибается тот от дрожи из-за его жаркого шёпота и провокаций. Чимин мычит согласно, так как от переизбытка эмоций не может произнести ни слова, и Ким продолжает, говоря своим фирменным глубоким и низким голосом, от которого у Чимина крепнет внизу до боли: — Отлично. Тогда смотри на меня и слушай. Спроси меня, что я здесь делаю, Парень в соседнем окне. Я приехал сюда ради тебя, ради твоей музыки и ради твоего голоса. Я влюбился в него с первой строчки твоей первой песни. Нежный и звучный, как свирель в дальних лугах, он опьянил меня — и с того момента я живу твоим божественным голосом. Чимин чувствует, что его ведёт конкретно: Тэхён практически имеет его своим голосом, своими словами, своей похвалой. А Ким, втянув мочку розового уха Чимина и пососав её, продолжает: — Твой голос заворожил. Он сильный, безукоризненно чистый, он властно зовёт меня и требует вслушиваться, сосредоточиться только на мелодии. И это удивительно, ведь для меня в песне важнее всего именно слова. Поэтому я так и злился сначала, что твои слова как раз меня не трогали. Однако твоя музыка — она идеальна, она живительна и не раз помогала мне, когда я уже отчаивался. Отчаивался найти тебя. Я не мог спросить напрямую, видел, как ты ценишь свою тайну, но твои песни… Они невероятно меня заводили. Я влюбился в тебя заочно, мой нежный, мой славный мальчик… Чимин понимает, что ещё несколько фраз — и он кончит, реально кончит, без прикосновений. — Остановись, — умоляюще шепчет он. — Стой! Так нельзя, так… нечестно… Но Тэхён неумолимо продолжает : — Чимин, я влюблён в Парня в соседнем окне почти три года. Я не могу остановиться. Я трахну тебя здесь и сейчас, мой сладкий. Твои песни стали моим наркотиком. Я и сам пою с детства, сочиняю неплохие, по мнению многих, стихи, но никогда не мог справиться с мелодией. А ты… При всём том, что песни твои были несовершенными, они заставляли меня плакать и тосковать — по тебе, мой недостижимый, мой сладкоголосый, я так по тебе тосковал. В своих комментариях, постах, переписке я вёл себя дерзко, пытаясь привлечь твоё внимание среди розовых соплей, которые разводили твои поклонники, и я добился этого. Правда, перегнул палку пару раз, чуть не вылетев из твоей жизни — и чуть не сдох, когда понял, что по-настоящему обидел нежного, мягкого, тёплого мальчика… Тэхён сжал Чимина и осторожно провёл по его паху. Чимина выгнуло, и он впервые по-настоящему застонал, не сдерживаясь больше, не пытаясь взять себя в руки и скрыть то, что Тэхён практически довёл его своими речами до разрядки. — Ещё-ё-ё… Коснись меня ещё... — умоляюще выстонал он. — Нет, нет, нет, мой хороший, — выдохнул ему в ухо его палач, — я не закончил. — Я хочу кончить… хочу кончить… Пожалуйста! — забывая всё и вся, отчаянно зашептал Чимин. — Чшш…. Тише, глупенький, — зашелестел насмешливо Тэхён. — Ты такой зависимый сейчас, такой ранимый. Это меня безумно возбуждает, знаешь? Слушай мой голос, Чими. Просто послушай. Что там у нас? Ах, да… Ты оговорился как-то, где учишься, и я перевёлся сюда, чтобы найти тебя. Но это было трудно, так как никто не был похож на парня с великолепным голосом и прекрасными композиторскими способностями. Я ведь начал искать, естественно, на музфаке — но там даже близко не было никого похожего на моего сладкого, чудесного певца, чьи мелодии пленяли меня каждый раз по-новому, раздражая и маня своей недоступной простотой и… — О, боже, боже… я… — Чимин зашёлся в дрожи, вытянулся, вминаясь в Тэхёна, и застонал громко и откровенно пошло. — Прошу… ну же... помоги мне… пода-хм-м-м… Тэхён зажал Чимину рот. Быстро расстегнув ремень его джинсов, он сунул в его боксеры руку и сжал горячими пальцами член Чимина, сделал несколько мерных, сильных движений — и Пак со страстным мычанием стал отчаянно толкаться в его ладонь и через несколько секунд кончил, впиваясь руками в его бёдра за собой и прижимая Тэхёна к своей заднице. Стояло у Тэхёна так, что Чимин снова вздрогнул от наслаждения. Сквозь мутную пелену медленно спадающего возбуждения он видел перед собой в зеркале горящий взгляд Кима, жадно облизывающий всё его тело и иногда останавливающийся на своей руке в джинсах Пака: она всё ещё крепко сжимала его член. — Ты мой, Чимин, — прошептал Тэхён, раздувая ноздри, — теперь ты только мой. — И он снова жадно приник к его шее, оставляя на ней ярко-алый след.***
— Но если ты так… так относился к Парню в соседнем окне, — чуть обиженно начал Чимин, — тогда какого хрена ты делал в студии звукозаписи? Ты же ко мне пришёл? Они сидели в кафе, куда Тэхён потащил его, разморенного, вымотанного переживаниями и совершенно беспомощного перед искрящим энергией Кимом. Они вежливо попрощались с братьями Чон, и те взяли с них обещание, что Чимин в ближайшее время придёт и перезапишет песню, которую прервал, когда увидел Тэхёна за стеклом контрольной комнаты. Тэхён неторопливо обхватил своими невозможными губами трубочку в коктейле и прикрыл глаза. Чимин не мешал ему наслаждаться напитком, он жадно разглядывал своего визави, стараясь осознать, кто именно сейчас сидит как ни в чём не бывало рядом с ним, купил ему чай и пирожное и разрешил спрашивать, о чём угодно. — Не совсем. Я туда пришёл случайно, — наконец начал Тэхён. — Я был с Сокджином. Этот ненормальный сначала довёл своего краша до того, что тот вообще перестал даже пытаться с ним заговорить — только молча до дома провожал, и то не решался подойти, — а потом стал страдать, что всё так ужасно получилось. А тут ещё ты… — Тэхён усмехнулся и мягко провёл ладонью по волосам Чимина. — Стой, стой, так Ким Сокджину нравится Намджун? — изумился Чимин, а когда Тэ кивнул, всплеснул руками, чуть не сбив со стола чашку. — Так, а чего же он! Намджун действительно на грани! Он сказал, что ему чудится уже что-то. Я сразу подумал, что это он на почве любви к твоему… а… — Чимин внезапно залился краской и нахмурился: — А почему ты помогал Сокджину? — Потому что братьям надо помогать, — насмешливо ответил Тэхён и прижал пальцем нос Чимина, а потом снова низким голосом тише мурлыкнул: — Мой маленький красавчик меня ревнует? Мой суровый мальчик — собственник? У Чимина прошла лёгкая сладкая дрожь и руки покрылись мурашками. — Не надо, а? — жалобно попросил он. — Хм, — улыбнулся Тэхён, — тебе же нравится похвала. — Мне она нравится, — надулся Чимин, — но от твоей я просто... я с ума схожу, кажется. — Он потупил голову и тяжело вздохнул. — Иначе как объяснить, что я отдался человеку, о котором абсолютно ничего не знал и не знаю? — Чимин поднял взгляд на Тэхёна: тот смотрел на него с неподдельной нежностью, и Пак почти проскулил, тронутый этим взглядом: — Вообще-то я так не поступаю, Тэхён, поверь! — Я знаю, мой… хм... Чимин. — Тэ тряхнул головой, засияв квадратной улыбкой. — Я ведь наблюдал за тобой. С тобой у меня вообще связана целая печальная история. — Тэ остановился и задумался. — Какая? — нетерпеливо подтолкнул его Чимин. — Я изменил своему Парню в соседнем окне с тобой, Пак Чимин. — Как это? — вытаращил глаза младший. — А вот так. — Тэхён взял двумя пальцами подбородок Чимина и, склонившись, поцеловал его губы. — Я отчаялся искать его — моего сладкоголосого. Потому отчаялся, что к этому моменту уже почти влюбился в своего однокурсника. Тихого, скромного, без друзей. Его голос, когда он, ужасно смущаясь, отвечал на семинарах, был каким-то неуловимо знакомым и безумно прелестным. Я не мог понять, но меня тянуло к нему. Только вот он жутко стеснительный. Когда он случайно замечал мой взгляд, он так мило краснел и хмурил свои красивые бровки, что… — Да прекрати ты, — почти простонал Чимин, зажмуриваясь. Тэхён рассмеялся и покачал головой: — Говорю как есть. Я влюбился в тебя. Ну, почти. Я приехал сюда вслед за своей семьёй: мой папа женился на маме Сокджина, они стали жить здесь, а я сначала не хотел переезжать, но несколько месяцев назад узнал, что моя любовь, Паренёк-соседушка, учится здесь, вот и поехал. За ним поехал! А влюбился в тебя. Всеми силами сопротивлялся. Ненавидел себя, запретил себе смотреть на тебя, сидеть с тобой, подходить к тебе — всё, чего так сильно хотелось. Проект этот затеял, на который обманом, хитростью хотел заманить своего таинственного Парня — пока не изменил ему, не сломался об твои огромные, как океан, глаза, бусинка моя… От этого нежного «бусинка моя» у Чимина защипало в носу и мягко затеплилось в сердце. — Ты же не возражаешь? Могу я так тебя называть? — тихо спросил Тэхён. Чимин только кивнул. И так же тихо сказал: — А прослушивание… Оно хоть вообще настоящее было? — Да, это да, — кивнул Тэхён. — Но такой шанс познакомиться, наконец, со своим крашем я упустить не мог. Ты помнишь, как ловко я тебя обработал, да? — засмеялся горделиво Тэхён. Чимин нахмурился и ткнул его в бок. — Ну, и ничего не вышло, — сказал он вредным тоном. — Я облажался. — Да, но я ведь и не думал, что мой любимый Соседушка — это ты. Когда я увидел тебя на сцене, я вообще в шоке был. Песня мне не знакома, вёл ты себя так беспомощно, так… — Тэхён пожевал губы, — так потерянно… — Не напоминай, — стыдливо вздохнул Чимин. — Ты не понял, Чими. Именно в тот момент, когда ты, увидев меня под сценой, ахнул и стал отступать, глядя в твои безумно несчастные глаза, я и понял, что влюблён в тебя по-настоящему, — тихо сказал Тэхён. — И решил, что больше не буду маяться дурью, подойду к тебе и заберу себе. Но… Но тебя так уверенно схватил и потащил в свою машину Ким Намджун, что я растерялся! Я видел, конечно, вас вместе, но не думал, что у вас что-то… — С ума сошёл! — возмутился Чимин. — У нас ничего! Он мой обожаемый хён! И только! — Ну, когда мы с Джином выбежали из корпуса и увидели, как он тебя на руках несёт, нам так не показалось, — немного сердито ответил Тэхён. — Вы ведь никого не постеснялись! И ладно я, я готов был бороться за тебя и отбивать у любого, а вот Джин… Ты б его видел! — Тэхён усмехнулся и снова запустил пальцы в волосы Чимина. — Так ему и надо! — мяукнул, жмурясь от удовольствия, тот. — Сколько он его морозил! — Да, братишка у меня не подарок, — кивнул Тэхён. — Намджуну я не завидую. Но он, кажется, был изумлён и счастлив, когда мы сегодня, отследив ваши передвижения, пришли в эту студию. Джин всю ночь промаялся и решил дело в долгий ящик не откладывать, потребовал, чтобы я поехал с ним и убрал, как он выразился «цепкие ручонки своего краша» с широких плеч его краша. Это он о тебе, — ткнул он пальцем в Чимина. — Я понял, — буркнул тот, испытывая какие-то размытые чувства: то ли ему было приятно, что к нему ревновал сам Ким Сокджин, звезда и первый красавчик своего факультета, то ли разбирала злость, что они додумались за ним следить. Но Тэхён не дал возможности долго размышлять и продолжил: — Так что вот так мы и оказались в студии. И Джин ухватил Намджуна чуть не за грудки и утащил в неизвестном направлении, и тот, я тебе скажу, даже не сопротивлялся. А я остался. И услышал тебя. И чуть не помер, поняв, что снова, во второй раз влюбился в одного и того же. Если бы ты сам, добровольно не вышел из тихой комнаты, я бы, наверно, тебя прямо там… Потому что пел ты как ангел! Невероятно! Так, что я готов был рыдать! Так печально! Так искренне! И точно знал, что ты её мне поёшь. Только мне! Своему Ви! Да? — Тэхён пытливо заглянул мгновенно растерявшемуся Чимину в глаза. — Ты же пел мне? Ну, то есть ему — Ви? Ты же в него был влюблён? Когда услышал, я сразу догадался, что ты здесь решил ему доказать, что всё можешь. Да? «Ну, а что, хорошая версия, — подумал Чимин. — А правду… Расскажу, как-нибудь в другой раз». И кивнул.***
Они идут к выходу на сцену вместе. У Чимина снова потные ладони и трясущиеся губы — ничего нового. Сколько бы Тэхён ни убеждал его, что всё будет хорошо, он не может совладать с собой. Три оглушительных провала — это, наверно, не так уж и много, однако они оставили слишком сильный след в его душе. Но Тэхён настаивал. Он уговаривал, он не скупился на ехидные замечания и ... на похвалу. При воспоминани об этом Чимин ещё и краснеет. Ну, вообще огонь. Полный набор юного лузера. Он уже готов ломануть обратно в коридор за сценой, но тут чувствует, как его ладонь оказывается в плену цепких пальцев Тэхёна. — Даже не думай, — шепчет ему Ким. — Я не дам тебе сбежать. Ты прекрасен, мой хороший, мой сладкоголосый соседушка... — Нет, пожалуйста, — испуганно выдыхает Чимин. — Ты с ума сошёл? Тэхён коварно улыбается и целует его пальцы. — Всё будет хорошо, Чими, — шепчет он. — Просто смотри на меня. Ты больше не один на сцене, слышишь? Я рядом. Я всегда рядом. И я люблю тебя, слышишь? Считаю самым прекрасным на свете и — люблю. — А если...? — заворожённо вздыхает Чимин. — Поприветствуем Пак Чимина и Ким Тэхёна, друзья! — Весёлый голос Мин Юнги, который ведёт презентацию проекта, заставляет Чимина испуганно распахнуть глаза. — Я всё равно буду любить тебя, Чим-чим, — шепчет ему Тэхён. — Что бы ни случилось, соседушка, я буду тебя любить!
