море

Наверное, это была самая ужасная среда в жизни Такемичи Ханагаки. Всё пошло наперекосяк ещё с утра: он сильно проспал из-за того, что забыл завести будильник с вечера, потом собрался впопыхах, едва успев забросить в рюкзак пару-тройку каких-то книг и тетрадей, вылетел пулей из дома, но так сильно спешил, что умудрился перепутать автобус и потому уехал в совсем другом направлении, из-за чего серьезно опоздал на литературу и был оставлен преподавателем на внеплановое дежурство по классу. И когда казалось, что хуже быть уже не может, Такемичи вдруг осознал, что забыл про сегодняшнюю контрольную, а ближе к полудню ещё и обнаружил, что денег на обед, пусть даже и самый никудышный, в его кармане совсем не осталось: он спустил всё до последней йены на два автобусных билета, пока добирался утром до школы. И хотя друзья были совсем не прочь поделиться с ним своей едой, Ханагаки это совсем не утешало. А ещё он где-то порвал рукав своего пиджака, и пришлось оставить вещь в школьном шкафчике, чтобы не прослыть среди и без того недоброжелательных учителей ещё бо́льшим дряным оборванцем. И каждая ручка в его рюкзаке вдруг совершенно внезапно тоже перестала писать. Словно сегодня все накопившиеся проблемы, дела и обязанности решили разом навалиться на его плечи. И ведь до ночи мучительно далеко: впереди ещё четыре урока и дурацкое дежурство, а после бежать сломя голову на собрание «Тосвы» у храма Мусаси, где придётся ещё битый час лицезреть скривлённые в недовольстве лица Кисаки и его верного падавана. Просто жуть. А сейчас нужно просто куда-то идти, куда-то бежать, что-то решать и делать, но все его силы будто бы совершенно иссякли. Такемичи был уверен в том, что такой отвратительный день уже никому не удастся спасти.       — Йо, Такемучи! Ты чего такой кислый? — на ходу приветствует Чифую, уже привычным жестом перекидывая свою руку через шею вяло плетущегося по коридору Ханагаки. Юноша вздрагивает от неожиданного прикосновения, но уже через мгновение вновь расслабляется и расплывается в теплой улыбке. Волноваться не о чем: это просто Чифую. — В любом случае, у меня появилась супер-идея, которая поможет сделать нашу с тобой жизнь в миллионы раз лучше!       — Да ну? — с насмешкой переспрашивает Такемичи. Он откидывает прочь всю свою усталость и вскидывает бровь, с любопытством интересуясь: — Ты что, наконец-то придумал, как нам победить Кисаки?       — Ну… Идея вообще-то не настолько хорошая, но… — Мацуно смеется ему в ответ, свободной рукой неловко потирает затылок и наклоняется чуть ближе к уху Ханагаки, произнося тихо и с довольной улыбкой: — Поехали к морю! И почему-то из его уст это звучит так естественно и непринужденно, что Такемичи на мгновение теряет дар речи. Просто застывает, как дурак, посреди пустого школьного коридора и уставляется на Чифую совершенно растерянным взглядом.       — А?       — Я сказал, давай прямо сейчас сядем на мой байк и вместе рванём к морю.       — Н-но… — кажется, от внезапно накатившего волнения Такемичи начинает немного заикаться. Ладно, возможно много. — Но у нас ведь сейчас занятия! И… И ещё собрание вечером! Мы ведь не можем так просто куда-то уехать!       — Разве? — обиженно надувая щеки, отворачивается от него Мацуно, но уже через секунду вновь недовольно добавляет: — Я и подумать не мог, что ты у нас такая паинька, Такемучи!       — Эй, и вовсе я не паинька! — оскорблённый до глубины души такими гнусными словами, возражает ему Ханагаки. — Ты почему вообще обзываешься?       — Потому что ты корчишь это идиотское лицо, когда злишься. В-о-о-о-т так-о-о-о-о-е, — Чифую показательно гримасничает, заставляя друга еще больше ворчать, и это смешит его только сильнее. Он тянется руками к скукоженному от напряжения лицу Ханагаки и хватается пальцами за мягкие щеки, растягивая их в разные стороны. — Какой раз тебе говорю, сделай ебало попроще, а? А то выглядишь по-дурацки. Такемичи только недовольно мычит и кряхтит, а ещё как всегда пытается ругаться и спорить, на что Мацуно отвечает лишь бо́льшим хохотом.       — И всё же… Боюсь, сегодня тебе придётся обойтись без меня, Чифую. Ну, знаешь, дел скопилось так много, ха-ха, я совсем ничего не успеваю… — когда Чифую наконец отпускает его, Такемичи огорченно вздыхает и поджимает губы. Но после вновь лучезарно улыбается — конечно, натянуто и искусственно — и устремляет в пол свой расстроенный взгляд. Врать Чифую прямо в глаза почему-то совсем не выходит. Но лучше уж так, чем лишний раз нагружать его своими проблемами. — Так что… Ты развлекись там и за меня, ладно? А в следующий раз мы с тобой обязательно съездим вместе! Такемичи не слышит ничего в ответ и уже было хочет поднять глаза, как вдруг чувствует, что на его плечи, укрытые лишь тонкой тканью шифоновой белой рубашки, опускается что-то мягкое и тёплое. Что-то, пахнущее так же приятно, как и Чифую.       — Чифую? — прерывисто выдыхает Ханагаки, осторожно подтягивая пальцами соскальзывающую вещь на своих плечах. Пиджак.       — Замёрзнешь ведь, дурак, — оставшись лишь в одной рубашке, заботливо напоминает ему Мацуно. Он быстро отворачивается, прячет от глаз Такемичи свои красные от смущения щеки и яркий искрящий взгляд, и только коротко спрашивает, хотя и вопрос его кажется, скорее, риторическим. — Плохой день, да? Такемичи едва открывает рот, чтобы ответить отрицательно, но вовремя понимает, что оправдываться уже не имеет никакого смысла. Чифую знает его слишком хорошо, знает как облупленного и читает, словно открытую книгу. Читает между слов и предложений, между строк и длинных абзацев, цепляется за каждую букву и точку. Почти въедается глубоко под кожу. Он всё равно всё поймет, даже если Такемичи с пеной у рта будет продолжать убеждать его в обратном. Так что, ему, наверное, пора заканчивать весь этот нелепый спектакль. Такемичи опускает плечи и просто устало вздыхает. И этого достаточно. Чифую молча хватает его за руку, переплетая их пальцы, и упрямо ведёт за собой. Такемичи не спрашивает, куда и зачем, он не задает Мацуно ни одного чёртового вопроса, потому все они вдруг кажутся ему совершенно бессмысленными. Пятнадцать шагов вперед, потом вниз по лестнице на три этажа и быстро юркнуть сквозь чёрный ход прямо к парковке, едва минуя школьный кафетерий и переполненную людьми учительскую. И вот они уже на байке: Мацуно как всегда за рулём, а Такемичи привычно пристраивается сзади. Как и полагается, намертво вцепляется руками в спинку своего пассажирского, готовый к спонтанной поездке. И что-то вдруг щёлкает. Словно какой-то переключатель. Такемичи почему-то перемещает свои руки на чужую талию и обнимает Чифую как можно крепче, прижимаясь щекой к его широкой спине. Так почему-то куда теплее.       — Такемичи? Вице-капитан заметно напрягается. Оставляет дыхание где-то на полувыдохе-полувдохе и сжимает сильнее руль своего мотоцикла, заставляя Ханагаки усиленно жалеть о принятом решении. Он уже собирается извиниться за эту глупую выходку и спешно вернуться в исходное положение, как вдруг…       — Держись покрепче, ладно? — Мацуно только оборачивается к нему через плечо, тепло и мягко улыбаясь. На его бледных щеках, освещённых полуденным солнцем, едва искрится розовый румянец. Такемичи смотрит на него украдкой, неловко и мимолетно, утыкается носом где-то между лопаток и прячет от чужого взгляда уже свою собственную, сладко растекающуюся по губам, ответную улыбку. Он слышит громкую трель звонка, доносящуюся из школьного здания, и едва приподнимает голову. Наверняка, его друзья уже ищут его повсюду. Обрывают телефонную трубку и строчат гневные сообщения в их общий чат. Возможно то, что они делают сейчас, чертовски неправильно.       — Если хочешь, мы все ещё можем вернуться, — осторожно напоминает ему Чифую. Но Ханагаки только вздыхает в ответ и прижимается чуть ближе, укладывая подбородок обратно на плечо Мацуно.       — Просто увези меня отсюда, Чифую. Ему не нужно повторять дважды.       — Как скажешь, партнёр. Чифую покорно заводит свой байк, убирает подножку и быстро отталкивается от земли. И ему остается лишь только гадать, чьё же сердце сейчас стучало так оглушительно громко: его или же Такемичи?

***

Всё происходящее всё ещё кажется каким-то нереальным: Чифую буквально украл Такемичи с уроков, чтобы вместе увидеть море. И теперь они здесь. Действительно здесь! Только вдвоём. Бросили байк чуть выше по склону и спустились по рассыпающейся каменной лестнице к самому берегу. В осенние будни совершенному безлюдному и пустому. Чифую закатывает рукава своей белой рубашки по локоть и одним движением ослабляет на шее тугой красный галстук. Такемичи поглядывает на него исподлобья и пытается также ловко повторить всё те же простые движения, но выходит, увы, не сразу. А если точнее, то не выходит совсем. Блондин возится с предметом одежды, как несчастный и неуклюжий первоклашка, то и дело неумело перебирая пальцами, выделывая поворот за поворотом, но каждый шаг будто вновь и вновь оказывается совершенно неверным.       — Тц! — Ханагаки чертыхается себе под нос и раздраженно всплескивает руками. — Кто вообще придумал эту хреновину?       — Мне кажется, от кого-то здесь веет беспомощностью, — с лёгким смешком замечает Мацуно, вскидывая голову и безмятежно посвистывая. Такемичи кидает в его сторону яростный, испепеляющий взгляд, на что друг лишь снисходительно хмыкает. — Ладно, иди сюда, горе луковое. Всего два шага — и они вновь оказываются рядом. Мацуно мягко отводит его руки от злосчастного галстука, касается тонкими пальцами податливой красной ткани и всего за пару секунд ослабляет крепкий узел на шее и спускает его чуть ниже к груди.       — Ну вот, — уголки его губ слегка приподнимаются. — Готово. Такемичи ненароком задумывается, что с едва высунутым языком, слегка сведенными бровями и сосредоточенным взглядом, выразительные черты лица Чифую кажутся ещё красивее. Хотя, казалось бы, быть еще красивее — это уже преступление.       — Я и сам… м-мог бы… — сдавленно и совсем неубедительно перечит ему юноша, и смешок ненароком вырывается с его губ, когда в ответ на свои слова он снова слышит приглушенное цоканье со стороны Чифую.       — Ага, ещё чего.       — Я обещаю, что научусь завязывать этот дурацкий галстук! — уверенно возражает он и тут же податливо затихает: — Когда-нибудь…       — Я слышу это уже третий месяц, Такемичи. Просто напоминаю. Они оставляют обувь у самого берега и подкасывают до колен свои школьные брюки, чтобы случайно не намочить их в морской воде. Несмотря на начало осени, она оказывается на удивление тёплой. Каждый прибой, обдающий их голые ноги, будто забирает с собой все плохие мысли. Всё без остатка. Шум приближающихся волн, мягко переплетающийся с криком пролетающих мимо чаек и спокойным дыханием идущего рядом Чифую расслабляет и отвлекает. В одно мгновение всё, что было «до» кажется Такемичи совершенно неважным и незначительным. Всё, что имеет значение, укрывается в нежно-голубом небе над их головами, испещрённом пушистыми перистыми облаками, в ярком солнце, играющем озорными лучами на счастливом лице Мацуно, и необъятно-глубоком чувстве полной свободы. В этом порывистом ветре, от которого порою закладывает уши, и звонком, заливистом смехе. Легкие расправляются, дышать почему-то становится значительно легче, и Такемичи чувствует, будто бы всё в этом мире вдруг становится ему по плечу. Все невзгоды покорно расступаются перед ним, а ужасные тени стремительно тают под покровом ослепительного солнечного света. Он чувствует себя странно счастливым. Но только в чём же причина?       — Кто последний до той скалы, тот всю неделю платит за обеды! — громко кричит ему Чифую, по-детски беззаботный и радостный, окрыленный и вдохновленный их маленьким путешествием, и мигом срывается в сторону намеченной цели. Такемичи остаётся только ухмыльнуться и кинуться за ним следом. В тебе. Дело в тебе, я ведь знаю. Чифую единственный, с кем быть собой почему-то выходит легче всего. С ним совсем не нужно быть непревзойденным героем, обещающим каждому встречному безмятежную жизнь и спасение, с ним не нужно притворяться сильным и нерушимым, не нужно прятаться от боли и натянуто улыбаться, хотя и Ханагаки по привычке пытается. С Чифую просто тепло и комфортно. И так хорошо. Такемичи вспоминает все те сёдзе-манги, прочитанные им за последние месяцы ради Мацуно, и мимолетно задумывается, что если бы слово «дом» вдруг стало бы человеком, оно обязательно носило бы имя «Чифую». За пару метров до финиша, Такемичи случайно спотыкается о какой-то камешек на дне и немного отшатывается в сторону, но Мацуно успевает затормозить, поймать его в свои объятья и вовремя удержать от падения.       — Эй-ей, осторожнее! Смотри под ноги!       — Ой, — Ханагаки держится за его плечо и только коварно хихикает, пока зеленые глаза Чифую в волнении пробегают от его макушки и до самых пят, проверяя на наличие травм. — прости, пожалуйста! Я буду осторожнее!       — Не поранился?       — Не-а. И Такемичи вдруг вырывается вперёд, едва не снося Чифую с места, и быстро касается ладонью нужного валуна.       — Смотри-ка, а я выиграл!       — Эй, это нечестно! Ты жульничал! А ну давай заново!       — Чтобы платить потом всю неделю за твою лапшу? Ну уж нет, дружище! Я пас!       — Ах ты… — сквозь зубы шипит Мацуно, угрожающе сдвигаясь в его направлении. — Да я тебе это ещё припомню!

***

      — Чифую-ю-ю-ю! — Такемичи рывком запрыгивает ему на спину, и Мацуно едва успевает подхватить его под колени, чтобы тот не упал назад. Время летит совсем незаметно. Закат уже рассыпается по небу самыми разными красками: оттенками красного и оранжевого, солнечно-желтого и тлеюще-розового. Они отражаются на водной глади — непокладистой и беспокойной — похожей по цвету на любимые изумрудные глаза. А ветер всё также продолжает шуметь в их ушах, ноги по-прежнему обдает теплыми, ласковыми волнами, и чувство, будто они остались одни в целом мире, с каждой секундой только усиливается. И даже если их будут искать здесь с собаками и полицией, даже если их телефоны уже вовсю разрываются от звонков, а Майки у храма Мусаси уже неистово рвёт и мечет, что первый отряд совсем отбился от рук и даже не удосужился явиться на собрание, сожалеть и оправдываться они уж точно ни перед кем не станут. Они ведь ещё так молоды. Так глупы и по-юношески безрассудны. И так сильно влюблены. Такемичи поднимает свою руку высоко-высоко к небу и громко кричит «юху!», запрокидывает голову назад и горящими от счастья глазами всматривается в медленно опускающееся за горизонт палящее солнце.       — Я хочу остаться здесь навсегда, — вполголоса произносит он, и Чифую не знает, обращается ли он сейчас к нему или к самому себе, но он все-таки слышит эти слова и потому негромко отвечает:       — Вернемся сюда через двенадцать лет, а, Такемучи?       — Да, — согласно кивает ему Ханагаки и тут же радостно добавляет: — Обязательно, партнер!       — Подлиза, — снисходительно качает головой Мацуно.       — Сам ведь просил называть тебя так! А теперь еще и вредничаешь!       — Помнится мне, ты ответил, что мне нечем заняться, когда я сказал, что больше двух часов придумывал, как тебя называть. Или я что-то путаю, а?       — Это не считается! Я знал тебя всего день от силы, если не меньше!       — И что?       — Знаешь ли, это немного крипово, когда незнакомый парень вдруг начинает называть тебя партнером и говорит, что думал над этим два часа!              — О, ещё скажи, что ты посчитал меня странным!       — Не странным! Жутким! Когда я в первый раз увидел тебя тогда на качелях, ты выглядел настолько стрёмно, что мне хотелось убежать.       — Чего?! Да неправда!       — Ты бы себя видел! Сидел, как какой-то напыщенный индюк, и такой… кхм-кхм… — Такемичи соответствующе откашливается, меняя собственный голос на тот, что больше подошел бы Мацуно. Ну, по его мнению. — «Эй ты, белобрысый, а ну подойди сюда!». Знаешь ли, не то чтобы у тебя на лбу было написано, что ты не маньяк какой-нибудь! Чифую на мгновение ослабляет свою хватку под коленями, и Такемичи едва соскальзывает вниз, испуганно охая, и тут же впивается в плечи Мацуно мертвой хваткой.       — Эй, ты что делаешь?! Придурок! Ты убить меня хочешь?! Чифую только хохочет, довольный своей маленькой шалостью. И Такемичи просто не может злится — может лишь созвучно рассмеяться ему в ответ.       — Но, знаешь… — он на мгновение прекращает, и его голос становится странно серьезным. Он обвивает шею Мацуно своими руками и прикладывается лбом к выбритому затылку, едва прикрытому прядями светлых волос. Его сбивчивое дыхание едва опаляет молочную кожу. Чифую кажется, будто по всему позвоночнику вдруг проходится череда мурашек. — Я очень рад, что не убежал тогда, хотя ты и вправду выглядел жутковато. Ведь если бы я ушел, то это бы значило, что мы с тобой никогда бы не встретились. А я не знаю… что было бы со мной, если бы тебя не было бы рядом.       — И давно ты стал таким сентиментальным? — только ухмыляется Чифую. И хотя от этих слов его сердце мечется в груди, будто бы бешеное, и стучится с удвоенной силой о хрупкие ребра, он всё же берёт себя в руки и признается тихо и почти неслышно: — Но я тоже.       — Хм?       — Я тоже рад… что ты не убежал в тот раз. Мне даже сложно представить, какой бы скучной была моя жизнь, не появись в ней такого идиота, как ты!       — Тц, ты снова всё испортил! — Такемичи приподнимается слишком резко, чтобы легко ударить его плечу, но Чифую вдруг пошатывается, теряет привычное равновесие, и они вдвоём с глухим стуком приземляются на тёплый песок.              — Ауч! Вот и кто просил тебя дергаться, Такемичи? — потирая ушибленную руку, ворчит Чифую.       — Пф, да кто же знал, что у тебя руки-то такие дырявые?! — пыхтит в ответ Такемичи.        Мацуно только фыркает и медленно принимает сидячее положение, протягивает Ханагаки свою руку и помогает ему немного приподняться с песка. Кряхтя и ругаясь, Такемичи с горем пополам, но всё-таки усаживается рядом. Наступившая тишина кажется до глупости неловкой. Их плечи едва ощутимо соприкасаются. Чифую поворачивается к другу и почти лицом к лицу сталкивается с его сверкающими голубыми глазами. Юноша смотрит на него всё также внимательно. Не отрывая взгляда. С его губ едва соскальзывает короткий, рваный вдох. Чифую и сам не замечает, как затаивает дыхание. И если я бушующее, беспокойное море, пожалуйста, будь моим ясным и чистым небом. Расстояние между ними вдруг оказывается ничтожно мало. Повяжи только ниточку красную ровно от носа до носа и выйдет едва ли сантиметра четыре. Но почему-то это расстояние сейчас кажется Чифую пугающе большим. Ему хочется меньше. Хочется ближе. Хотя бы ещё чуть-чуть. А лучше так, чтобы между ним и Такемичи не осталось и дурацкого миллиметра.       — Я хотел… сказать тебе «спасибо», — голос Ханагаки непривычно хриплый и низкий, сходящий до бессвязного, пылкого шепота. — За этот день. И… за всё остальное. Я правда не знаю, что я делал бы без тебя, Чифую.       — Возможно, ты научился бы завязывать и развязывать галстук самостоятельно, кто же знает, — не разрывая их хрупкого зрительного контакта, Мацуно отвечает ему таким же разгоряченным шепотом, с придыханием, едва прерываясь на приглушенный смех. Воздух между ними стремительно накаляется. Искры летают между зеленью одних глаз и синевой других, буквально — между безбрежным морем и необъятным небом, и верно превращаются в неистовый пожар. Слова Такемичи не делают лучше.       — Я умею.       — Хм?       — На самом деле… я умею завязывать галстуки.       — Вот как.       — И спотыкаюсь я, если честно, не так уж и случайно. Чифую кажется, что всё это ему только мерещится. И это, наверное, всего лишь морской ветер ненароком подхватил слова Такемичи и унёс их далеко-далеко, а вместо этого напел Мацуно свой собственный странный мотив. А может, это просто пролетевшие мимо птицы? Или он просто сходит с ума? Потому что, если нет, то как же тогда объяснить, почему всё, что происходит сейчас, так напоминает ему смазливую сцену из сёдзе-манги? И почему его зеленые глаза то и дело скользят от пронзительного взгляда Такемичи к его приоткрытым губам, почему дышать вдруг становится совершенно нечем, а его руки словно бы сами тянутся навстречу его рукам, чтобы блаженно зарыться пальцами в эти мягкие пшеничные волосы и обвести на этом драгоценном лице каждую родинку, даже самую-самую крохотную. Чифую только робко улыбается. И, наклоняясь вперёд, признаётся:       — На самом деле… я знаю. Такемичи едва успевает удивленно распахнуть глаза и вскинуть в немом вопросе свои густые светлые брови, когда Мацуно делает ему навстречу свой последний решающий шаг, когда четыре сантиметра между ними вдруг почему-то превращаются в два, а затем в ничтожные полтора миллиметра, когда их носы мимолетно соприкасаются, руки Мацуно хватают его за рубашку и рывком притягивают к себе, а его дрожащие от волнения губы вдруг захватывают губы Ханагаки в трепетном и осторожном поцелуе. Несмелый и неуверенный, Чифую оставляет себе и ему запасные пути к отступлению. Но только Такемичи не намерен никуда сбегать. Он отвечает, как только умеет — неуклюже и отрывисто, в отчаянии хватаясь пальцами за пряди светлых волос и случайно в порыве чувств цепляя пальцами серебряную серёжку в ухе Мацуно. Он едва шипит в ответ что-то невнятное и ругательное, и его руки одним движением прижимают Такемичи ещё ближе, теперь уже чуть жёстче и грубее. От нахлынувших чувств им обоим срывает крышу. В одно мгновение рваный и частый, в другое их поцелуй уже становится глубоким и долгим, почти безумным и болезненно нуждающимся. Чифую теряется пальцами в светлых волосах, пока Такемичи тянет его на себя за ворот светлой рубашки. Всё внутри раз за разом переворачивается. Горячее, обжигающее тепло медленно распространяется по всему телу, оставляя крохотные ожоги, течет по сосудам вместо крови к самому сердцу и заставляет его биться гораздо сильнее обычного. Каждое касание будто бы отзывается в теле электрическим импульсом. Больше, больше, больше… Мне нужно ещё больше… Чифую резко отстраняется, ошеломлённый и растерянный. Приведённый в ужас собственными желаниями и эмоциями. Как же всё это случилось? Они ведь… Они… Боже, что они только что сделали?! Его зелёные глаза, как и голубые глаза напротив, становятся на несколько оттенков темнее и покрываются непроглядной туманной дымкой. Они пытаются отдышаться. Сердце громко клокочет в груди.       — Такемичи, я… — слова отказываются собираться в разумное предложение. Осознание случившегося обухом даёт по его голове. Становится волнительно и страшно. — Мы…       — Только что поцеловались… — с тем же замешательством продолжает за него Ханагаки. — Да, я знаю… Мацуно тяжело сглатывает.       — Жалеешь? Такемичи завороженно мотает головой.       — Нет, ни капли. Секунда молчания между ними кажется вечностью.       — Хочешь ещё? И когда Ханагаки уверенно кивает, Чифую снова целует его. Уже без зазрений совести. И даже если завтрашним утром им придётся подумать о последствиях, даже если всё будет крайне плохо, и за эту выходку им обоим прилетит от учителей и родителей, а потом и от Майки и Дракена, даже если мир завтра рухнет… Это будет лишь только завтра. А сейчас Такемичи просто надеется, что этот день никогда не закончится. И всё-таки… Наверное, эта среда оказалась не такой уж и ужасной.