арбузные мармеладки

«Он долго шёл к тому, что сейчас имеет, и он будет продолжать идти вперёд, загребая всё, что не принадлежало ему ранее. Он пережил все муки на пути становления Высшим. Он летел к духовному спокойствию, а на крыльях его были мешки, наполненные камнями, и, чем выше поднимался он, тем больше булыжников подкидывала ему жизнь. Его грудную клетку разорвало напополам: сначала лёгкие его наполнились ядовитым газом, прожигавшим внутреннюю слизистую, а потом плевра сжалась, не давая ему вздохнуть; рёбра начали выпирать, расходиться в разные стороны, растягивая его сухую, обезвоженную кожу, кровавые трещины побежали по его телу, и разорвали хрупкие кости плоть его, высвобождая огромное сердце, которое росло и росло, чтобы он дарил больше любви. И лежал он ослепший на земле холодной, но поднятые над головой, вырванные очи его освещали путь всем потерянным странникам, как маяк пропавшим кораблям» Джей закончил писать в своём дневнике где-то в час ночи. Этот чёрный блокнот, на твёрдой обложке которого он выцарапал «bible», он берёг и считал чуть ли не единственным своим другом; только этот кусок бумаги знал о Джее всё. То, что он писал в своей библии, он боялся рассказывать другим. Его вера требовала приверженцев, но Джей, воображая себе, как встретит сопротивление общества, молчал о ней, боясь им же выдуманного протеста против него. Желание иметь последователей, стоящих ниже него, он считал «любовью к ближним», и не мог представить, как кто-то отказывается от его «любви». «Он видел, какой мальчишка слабый по сравнению с ним, и ему это льстило, ужасно льстило. Он посчитал своей прямой обязанностью поднять его с этой пропитавшейся грехом земли, вознести его к небесам и посадить его главенствовать вместе с ним над теми, кто пал в греху» Джей написал еще пару строчек, перед тем как спрятать дневник. В тумбочке лежал еще один блокнотик, только он уже был в мягкой розовой обложке, а внутри каллиграфическим почерком выведено «Маленькие истории о большой боли». Первый том его истории. Детские травмы и затянувшиеся во времени депрессивные эпизоды он считал лучшими моментами своей жизни, ссылаясь на то, что «боль делает нас сильнее». «Он давно проникся реальностью, он живет в ней с самых ранних лет, и не боится он никакой жестокости, потому что она его воспитала, она сделала его человеком. Если в вашей жизни и была жестокость, то она несомненно определила вашу личность: она либо заполнила ваше сердце, превратив вас в озлобленного зверя, либо она вызвала отторжение, сделав вас миролюбивым, и теперь любое проявление агрессии для вас низость. Он вырос именно таким. Он видел, как грешники дрались друг с другом, и отворачивал голову свою, считая таких людей недостойными его внимания», — вылил на страницу Чонсон еще вчера ночью. То, что боль сломала его, унизила перед небесами, он старался не замечать. Он знал, но ответственности за знания не брал. Любой ребёнок хочет, чтобы его погладили по головке и отпустили гулять, не обременяя домашними хлопотами. Чонсона если и гладили, то только папиным тугим кожаным ремнём после очередной порки за «большой эгоизм»: неочищенные папины сапоги, нестиранные папины рубахи, невымытые окна в папином кабинете. Нет, так сталь не закаляется. Так из металлического стержня внутри ребёнка, который можно было переплавить во что-то прекрасное, сделали искаженный в понимании альтруизм, от которого всё так же пахло металлом. Только теперь он был бурым, и его капельки бегали наперегонки по изуродованной рубцами спине. Маленький Чонсон выгравировал себе на черепной коробке, что забота о ближнем — превыше всего. — Алло? — Алло, Чонсониии, — Хисын тянет последний звук «и», Чонсон слышит радость и воображает перед глазами широкую улыбку хёна, — ну ты чо, как там? — Хён, сейчас полвторого ночи. Ты пьян? — Ой, ну ты вечно со своим вот этим ЗОЖ и тэпэ и тэдэ, — Хисын чуть-чуть повысил голос. Джей знает: прямо сейчас хён корчит милую моську и дует губки. Таким кокетством старший всегда показывал вымышленную обиду. По правде же, Хисын никогда и ни на кого не держал зла. — Так-то я всегда трезвый. Пойдёшь завтра с нами на тусу? В девять, на хате у Сонхуна. — Да, — сухо отвечает Джей, сглатывая напряжение. — Хорошо, — Хисын пропел в трубку. Пойманное им недовольство в голосе Джея он прячет, делая вид, что не почувствовал его. — Спокойной ночи, малой. — Покойной. Хисын ненавидит, когда Джей говорит «покойной». Отдаленно напоминает «покойный» или что-то по типу «за упокой», правда? Хисын чувствует фибрами любую смену настроений, он постоянно следит за эмоциями собеседников, прислушивается к ним, улавливает нечаянные движения рук и тяжело дышит спёртым воздухом, когда от кого-то начинает разить пассивной агрессией. Он бегал глазками по человеческим лицам и никогда не концентрировал внимание на ком-то одном, боясь упустить сигналы от других участников диалога. Он видел Джея (да и вообще всех) насквозь, но молчал и тихонечко улыбался, ощущая, что его друзья не готовы слышать правду. Он не ставил себя выше других, хотя понимал, что, по сути, он единственный, кто тут владеет истинными знаниями. Он был старшим братом, принимавшим всех такими, какие они есть, потому что сам никогда не отрекался от себя. Хисын, пережив свою боль, всегда замечал чужие страдания, и категоричность Джея к самому себе пылила перед глазами, провоцируя на слёзы. Ли считал Чонсона по-настоящему хорошим человеком, и, когда Джей в очередной раз выбрасывал «Пиздишь, как дышишь, я то ещё дерьмо», у старшего щемило в груди. Больно, когда твою правду клеймят ложью. Хисын идёт на кухню: грязная посуда стояла в раковине с шести вечера, да и взрослые грохотали там сразу после рабочей смены. Ли открывает разбитую стеклянную дверь: пьяный отец, крича что-то невнятное, замахивается на такого же синего собеседника; мама опрокидывает в рот стопочку. Как только все замечают Хисына, картинка перед его глазами замирает. «Боится, — Хисын смотрит в глаза папиного собутыльника. — Наверное, в первый раз с ним пьёт» Хисын, стоя у порога кухни, со всеми здоровается, и пока он опускает корпус, чтобы поклониться гостю, подмечает, что папа прячет под бедром нож, в кармане у папиного собеседника — заточка, а в кухонном фартуке мамы — любимые конфеты сына — арбузные мармеладки. — Сына, — мама пользуется моментом, когда отец перестаёт кричать, — ты можешь поговорить со мной? — Да, — Хисын перекручивает в голове мамину фразу, пытаясь понять: ей страшно, тревожно или грустно. Хисын знал, что его эмпатия, которую друзья хвалили, принимая такую интуицию за заботу и отзывчивость, — это последствия жизни с родителями. Внимательное отношение к чувствам окружающих выросло из навыка нахождения скрытой ярости в глазах пьяного отца, и для Хисына это не было секретом. — Давай отойдём, — мама тихонько встаёт. Белое хлопковое платье совсем мятое, на рукаве — прожжённая сигаретой дырка, на подоле — светло-жёлтое пятно папиной рвоты. В глазах — бесконечная любовь. -Сидеть, блять, — отец хватает тонкое запястье жены с призывом опуститься обратно на стул. Хисын замечает новые синяки на мамином предплечье. — Пожалуйста, любимый, дай поговорить с сыном, — мама слегка шатается после выпитой рюмочки, и позволяет себе выдернуть руку из папиной хватки. На нежной маминой коже остаётся уродливое красное пятно. — Ей богу, дай матери побыть с ребёнком, — гость осиливает страх перед поддатым отцом Ли. Он не смотрит на самого Хисына. От юноши не пахло суровостью, а черты лица были такие же утончённые, как у мамы, но гость верил, что такой жестокий отец не мог не привить сыну парочку своих качеств. Или, как минимум, морально сломить своё же чадо. «Пиздуй отсюда», — отец подтолкнул маму в спину, когда та проходила мимо него. Хисын открывает рот, чтобы высказать возмущение, напрочь забыв ужас, который ему внушал пьяный отец, но мама вовремя шепчет на ушко: «Молчи», и уводит сынишку в спальню. Пока Хисына тащили из кухни вон, он замечает, что папа аккуратно достаёт нож из-под бедра. — Как делишки? — мама нежно улыбается. Хисын замечает на стоптанных маминых босых ножках запёкшуюся кровь. Она не улыбается — она давит лыбу. — Мамочка, — голос Ли начинает дрожать, где-то в области трахеи скапливается комок эмоций, которые Хисын держит в себе, — что вообще происходит? Мамин фартучек с вышитыми ягодами клубники покачивался от вечного, пробирающего до дрожи сквозняка, напоминая времена, когда их квартира была самой тёплой, а красные разводы на фартучке — от варенья. — Ты мой ангел, — мама подходит немножко ближе, обхватывает руками щёки сына и встаёт на носочки. Хисыну в нос ударяет мерзкий спирт и дешёвый табак. Родной и неизменный мамин запах. Вчера она обещала ему не пить, позавчера — бросить курить. Хисын прощал своей маме всё, потому что видел: она, если по-честному, такая же сломленная и больная, как и он сам. В этом, наверное, и заключалась вся фишка взросления: перестать строить из себя жертву и понять, что маму тоже бьют и унижают. — Этот человек, — мама виновато опускает голову в пол. Она всегда перекладывала грехи свои мужа на себя, видя в отце Хисына чистый образ хранителя семейного очага, — который сейчас у нас… Он наркоман. — Ты хочешь сказать, что… — Мне кажется, что твой отец тоже хочет туда, — мама с каждым словом говорит всё тише и тише. Она стыдливо прикрывает белоснежное личико. Хисын видит, как на кухонный фартучек падают мамины слёзы. — Мама, всё будет в порядке, — Хисын обнимает её, целуя в макушку. Как тяжело быть чей-то опорой, когда ты сам из хрупкого стекла. — Сука, почему ты так долго?! — отец кричит с кухни. — Иду, любимый! — мама отзывается своим тонким голоском и поворачивается к сыну. — На денежку. Ты же завтра с мальчиками пойдешь гулять, да? Купишь вкусненькое себе. Мама протягивает купюры, и Хисын берёт их, зная, что мама расстроиться, если он не возьмёт их. То, что деньги планировали потратить на покупку новой обуви — старая стёрла ей ноги в кровь — она не сказала. — Здарова, мучачосы, — Хисын возникает перед машиной Джея, в которой сидит её обладатель и Джейк. Хисын тянет ладонь к приоткрытому окну у водительского сидения и пожимает руку Чонсону. Костлявая. Старший тянет руку дальше в салон, прямо к Джейку, наваливаясь корпусом на машину, и Джей резко нажимает на кнопку закрытия окна. — Ах ты, блять, — руку Хисына слегка зажимает стекло, и он неряшливо вытаскивает её под смех друзей. — Прости, хён, не удержался, — Чонсон ждёт, пока Хисын запрыгнет на заднее сиденье. — Заводи свой драндулет, шакал, — Ли решает не пристёгиваться, полностью доверяя свою жизнь лучшему другу. — Мы теперь новенькие бэхи называем драндулетами? — Джейк, у которого в гараже стоял такой же дорогой мерс, ухмыльнулся и сразу же расплылся в улыбке. Даже когда Джеюн пытался подстёбывать друзей, чтобы казаться круче, у него никогда это не получалось: слишком добрая у него улыбка. Таким, как он, не дано зубоскалить. — Ну так уж и быть, мажорная морда, — Хисын цокает, наклоняется поближе к уху Чонсона и низким томным голосом, с придыханием, прямо как в мелодрамах, говорит: — Заводи свою колымагу, чертила, пока с неё машинное масло не потекло. — Конечно, хён, — спокойно отвечает Джей, и они едут в квартиру Сонхуна, где Пак и Нишимура накрывают поляну. Сонхун перекладывает мытые фрукты в большие миски и ставит их на стол, пока Рики режет какой-то дорогущий импортный сыр, который едят только как закуску к вину. Ники знает: бедность на вкус горькая, и вкус этого сыра для него противный, потому что он какой-то чужой. Не тот привычный сливочный сыр с самым дешёвым ценником и тошнотворным запахом жжёной пластмассы. — Пришёл на тусу покушать, а тут какие-то беспонтовые закусочки, — Нишимура закидывает в рот арбузную мармеладку. — Ну, тогда ты сегодня не пьёшь, — прыскает Сонхун и улыбается, когда Рики начинает возмущаться. — А что? Ты всё равно сюда пожрать пришёл. — Хён-иии, — тянет младший и подходит к Паку, обхватывая сзади его талию и немного расставив свои длинные ноги в сторону, чтобы лбом уткнуться в широкую спину хёна. Дышит. «Горячо», — думает Сонхун. Будто кто-то спиртовку к спине поднёс, или, например, керосиновую лампу. «Точно, — Пак продолжает монолог у себя в голове. — Я — керосиновая лампа, а Рики — мотылёк. Кто сгорит первый?» Нишимура показательно громко вздыхает где-то под лопатками Сонхуна и, сжав белую рубашку хёна в руках, произносит: «Слушай, а если смешать мартини с текилой, я быстро в угар уйду?». «Ты не сгоришь — ты сдохнешь», — произносит Сонхун, слегка поворачивает голову назад, чтобы хотя бы боковым зрением поймать щенячьи глазки Рики. — Опааа, — Хисын появился из ниоткуда, — приветули, симпомпули. — Привет, хён, — Рики вытягивается в полный рост, не переставая сжимать талию Сонхуна в своих руках. Теперь его нос утыкается в макушку старшего. — Ты чо, томатный, — Хисын замечает покрасневшую моську Нишимуры. Японец сейчас своим смущением дырку в паркете прожжёт, — иди пакеты разбирай. — Ты алко купил? — Рики смотрит с надеждой, по-детски. Его глазки сияют, и светлые реснички забавно дрожат. — Нет, будем сок пить в пятничный вечер, — ухмыляется Хисын, приподнимает плечи и разводит руки в стороны, показывая, что це була іронія. — Ой, закройся, старый, — Рики включает режим проблемного подростка, и трётся подбородком об макушку Сонхуна, который на любые его шалости отвечал: «Чем ребёнок не тешится». Только со своими друзьями Нишимура мог позволить себе быть беззаботным 17-летним пацаном. Потом приходилось быстро вырастать и после школы идти на рабочую смену в общепит, а по нечётным датам — мыть полы на кондитерской фабрике после девяти вечера. «Ты чо, малой, конфеты пиздишь?», — Хисын как-то раз посмеялся, увидев набитые арбузными мармеладками карманы Рики. «Ну а хуле они мне аванс не выдают! — Нишимура возмущается, а потом хмуро опускает взгляд на асфальт. Скоро за квартиру платить, а на карте один доллар. — Твои любимые кстати, хрыщ старый». Рики достал конфетки из карманов и переложил их в руки Хисына. Тоже бедность, но уже со вкусом арбуза. - Привет, ребята, — Чонсон и Джейк заходят на кухню, Хисын идёт в прихожую за оставшимися пакетами. Джейк замечает руки Нишимуры, обвитые вокруг талии Сонхуна, и… Ай. Это было больно. Рики отходит от Хуна, смотря австралийцу в глаза. Даёт понять, что почувствовал затылком, как у Джейка подскакивает давление в его барометре терпения. Джеюн — актёр погорелого театра, и сейчас его талант может оценить только Ники: из всех собравшихся на кухне он единственный видит, что спокойствие Джейка наигранное. Подросток замечает, как Сонхун, поджимая губы, выпускает воздух, который он задержал в лёгких сразу, как увидел Джеюна на пороге кухни, и начинает слегка покачиваться вперёд — назад, привставая на носочки. «Расстроился, что Джейку по барабану», — Рики делает единственно правильный вывод. «Сонхуну стыдно передо мной», — ошибается австралиец. Хисын входит на кухню с двумя пакетами и замирает на пороге. Кухня превратилась в вакуум, где всем не хватает воздуха и ни один звук больше не раздаётся. Он ловит тяжелый взгляд Джейка, направленный на Ники, и у Хисына то ли руки ослабевают, то ли сумки становятся еще более увесистыми. Рики стал серебряным зеркалом, в котором Ли видит своё отражение: Нишимура тоже чувствует скачок давления в их воображаемом вакууме, и этот спектакль скрытого гнева и обманутых ожиданий им обоим неприятен. Два металла в вакууме — неизбежная диффузия; Ли и Нишимура каждый раз будто проникали друг в друга, идентифицируя чувства и эмоции просто по движениям. В их самую первую встречу Хисын и Нишимура негласно оба вышли на новый чувственный уровень, и друг для друга они партнёры по двойному преступлению: отравили отрочество и убили юность, потому что жизнь заставила повзрослеть. Ну, хоть от детства не пришлось избавляться. Его просто не было. Серебряный Рики чистый — Хисын весь в ржавчине и подтёках, как ножи его невменяемого отца. Джей, до этого апатично залипавший в экран телефона, нарушил законы физики, и в вакууме раздалось: «Эм, ребят, вы не против, если Сону приведёт дружка с работы?». — Какого дружка? — интересуется Джейк. Спектакль окончен — снимать маски разрешается. — Какого-то Чонвона, — брови на хмуром лице Джея тянуться друг другу. — А, так этот барбарик уже приходил к нам, когда ты ключи проебал и дома остался, — Хисын радуется, что Чонсон временно выключил злость в чужих душах. — Опять этот долбич припрётся, — Рики закатывает глаза. В клыках покалывает: зубки хотят прыскаться ядом. «У тя, чопурик, скоро зубы заболят от конфет», — Нишимура вспоминает слова Хисына. — Да он нормальный парень, — Сонхун ищет поддержку в Джейке. — Мне тоже понравился, — Джейк даёт Сонхуну желаемое. Как и всегда. В прихожей раздаётся сначала размеренный стук, а потом грохот, будто незнакомец пытается оставить вмятину на железной двери или выбить её вовсе. «Вы ебанутые что ли?», — Сонхун залетает в прихожую, раздраженно бурча себе под нос. Сегодня его нервишки намотали на кулак и подёргали, проверяя на прочность. Другие парни подтянулись за Паком с желанием посмотреть, кто сегодня падёт жертвой гнева Пак Сонхуна. — Приветики — минетики! — Сону поднимает руки в воздух, его мягкая белая куртка, стилизованная, как говорил сам Сону, «под барашку», задирается, и розовая водолазка выглядывает наружу. Его осветленные волосы слегка пушатся, делая его похожим на одуванчик, а, может быть, даже на солнышко — он сияет улыбкой. Из широкого кармана искусственной овчины выпадает пачка сигарет. «Да блять, — Сону нагибается за картонной коробочкой и продолжает: — Извиняйте, оплошал» Парни тихо хихикают, не отводя глаз с Кима. Малец мог привлечь внимание, и все немного завидовали этой способности заставить смотреть только на него, слушать только него и впитывать всё, что он выбрасывал во внешнюю среду. Будь то сладостность или желчь. Сону поднимается и осматривает друзей, останавливая слегка прищуренный взгляд на Джее. Чонсон осуждал вредные привычки: не пил, не курил, и, уж тем более, не употреблял нарко. Сону рядом с ним проникался всеми человеческими грехами, его запах с привычной сахарной ваты менялся на порочность. Презрительный взгляд Чонсона был как вознаграждение и возможность дать своей распущенности больше свободы. Это противостояние было таким вкусным и липким, как сахарная паста. Сону нежно слизывал её с кожи, пока Чонсон пытался отодрать её. Сону нравится бороться: все его «пошёл нахуй, хён» и «отвали» — это отчаянные попытки не уйти в подчинение. Лишь в схватке он чувствует себя равным Чонсону, а не наблюдающим за ним снизу. «Как много раз его заставили сказать «да», чтобы теперь, только говоря «нет», он чувствует себя свободным? — однажды Хисын спросил у Рики и, не дожидаясь ответа, добавил: — Как часто его принуждали соглашаться, чтобы теперь только в отрицании он ощущал, что тоже имеет право контролировать свою жизнь?» — Ну и долго ты стоять будешь? — сзади раздаётся голос второго гостя. Слегка хрипит, как курящий, и шмыгает носиком, как ребёнок. Ян Чонвон. — Ты вот, блять, не возникай, пожалуйста. Ты кем себя возомнил, пупок Вселенной? — Сону заходит в квартиру, снимая свои грязные белые форсы, на подошве которых маркером написано «л о х». — Я хотя бы пупок, а ты — очко, — Чонвон бессовестно стебёт своего хёна. Сону всё равно так и не расчертил личные границы, поэтому бояться зайти слишком далеко и случайно обидеть — бессмысленно. Ян скидывает с ног чистые вансы, ступая жёлтыми носочками по белому кафелю. Чёрную куртку заботливо повесил на плечики хозяин дома. «Носки под свитер подбирал, — первая мысль Чонсона о ещё пока незнакомом парне. — Что за милота?» — Привет, меня зовут Ян Чонвон. Мне 18, я работаю вместе с Сону, — Ян протягивает руку Джею и улыбается, слегка нагнув голову вправо. Чонвон пах юностью и тем самым «хочу делать плохие вещи, но я же хороший мальчик». Если он и умел рычать, то люди не замечали этого, слыша только мяуканье. — Смотрите, что Чонвон — гандон сделал с моими форсами, — Сону показывает на надпись «л о х», не давая Джею представиться Яну. Парни посмеиваются над младшими с самого их прихода. Хоть когда-то они забывали про серые будни, маленькую зарплату, универы и школу. — Не переживай, Сону-я, он наверняка специально. Я Пак Чонсон, но можно просто Джей. Мне 20, к формальным приставкам отношусь нейтрально, — Пак протягивает руку Чонвону, и младший обхватывает её своей лапкой. Влажно. «Волнуется ребёнок, — думает Джей, а потом смотрит на Сону. — Как такая Невинность связалась с этим бакланом?» Рики видит у этой Невинности покрасневшие глаза и прожжённый рукав на куртке. Хисын замечает тоже самое, по привычке пытаясь увидеть, что у парня в кармане: вроде фруктовая жуйка и какой-то маленький коробок. «Острых и колющих предметов не обнаружено», — такую диагностику Хисын проводил практически с каждым знакомым. Тем более Чонвон здесь появляется только во второй раз. — Приятно познакомиться, — Чонвон очаровывает Пака блеском своих глаз и руку Джея не отпускает. — Заебумба, вот и все узнали друг друга, — Хисын видит, как Рики дымится. Злость и тревога — горючая смесь. Ли приглашает ребят на кухню: градусы напряжения сбивают градусами водки. Так папа говорил. — Славный малый, — Джей говорит Хисыну в прихожей, когда уже все парни столпились в кухонной зоне. — Ты этому котику пригляделся походу, — Ли приподнимает уголки губ. — Почему ты так решил? — Чонсону не льстили такие слова. «Утверждаться за счёт чувств других? Нет, это не моё ремесло. Но одного мастера я знаю», — прокрутил через себя Чонсон. — Запах внутреннего ребёнка такой яркий. Пацан так взволновался, когда увидел тебя, — Хисын понимал, что Чонсон в душе не ебёт, какие там запахи чувствует старший, поэтому пришлось вытянуть из себя второе предложение. — Я тоже заметил, что он на струнках. Думалось, он с вами такой же, — Джей смотрит на лучшего друга, нечаянно опуская глаза на выступающие ключицы. Неглубокий порез. Хисын ловит направление взгляда Джея и накрывает ладонью покрывшуюся корочкой рану. — Батя задел вчера, — Хисын виновато опускает подбородок. — Может, ты у меня поживешь немного? — Джей повторяет эту фразу уже пятый раз за неделю. Хисын не может уйти из дома: мама останется там одна.