арбузные мармеладки

Парни не напиваются до звёздочек в глазах, но адекватные мысли потихонечку покидают сознания, оставляя в гостиной одни пустые головы. Более-менее трезво рассуждает Чонвон — Рики вообще больше не рассуждает, валяясь на диване. На нём только белая майка и джинсы: юному алконавту стало жарко. А ещё Хисын-хёну поддувало — Нишимура стянул с себя толстовку и отдал её Ли. — Слушай, Сону, ты с какой бабушки штаны снял? — Сонхун смеётся лёжа на полу, пока Сону танцует посреди гостиной с бокальчиком игристого. Брюки с жёлтыми цветами, спизженные ранее с тёткиной дачи, раскачивались вместе с бёдрами Сону. Бокал с розовым шампанским блестел, отражая фиолетовую светодиодную подсветку. Никто, кроме Сону, не пил эти розовые пузырики, получившие в их дружеской компании гордое звание «бабского напитка». Вся комната смотрела на Сону. Только Джейк сидя на полу рядом с Сонхуном часто поглядывал на Пака — сам Сонхун намеренно не поворачивался к Шиму. — Если тебе не нравятся мои штаны, я могу их снять. — Давай. Никто не знает, кто это сказал. Из-за громкой музыки все звуки перемешались между собой. Сону поставил бокал на антресоль, и его руки потянулись к ширинке. Трезвый Хисын, сидящий на кресле около окна, приоткрывает рот в немом шоке, такой же трезвенник Джей испытывает целый спектр эмоций. Самые яркие в представленном ассортименте — гнев и удивление. Над пьяными парнями главенствовало любопытство; никто из них не был удивлён, что Ким способен тут раздеться перед ними. Что-то в груди говорило: «Вот оно — доверие», алкоголь шептал: «Это похоть». Сону кроме высоких градусов и возмущённого взгляда Джея больше уже ничего не раскрепощало. Сону потянул брюки вниз. Когда ткань уже спустилась до щиколоток, парень вынул гладко выбритые ноги из штанин и отбросил куда то в угол. На Сону из одежды только ярко-розовое боди. — Чо уставились? Как вам моё боди? У нуны стащил, — Сону медленно кружится, демонстрируя себя друзьям. Шоу не начиналось, но артист уже на сцене. — Ахуенное, — Ники переворачивается на спину, откинув голову на сложенные сзади руки. — Боди? — Сону улыбается и встаёт спиной к зрителям. Центр тяжести на правую ногу, руки на талию. — Тело, — выпаливает Рики. Парни выпадают в осадок — Сону растворяется в ухмылке. Ким продолжает стоять, отвернувшись от младшего, и разочарование медленно обволакивает Сону, поднимаясь с пяток до макушки. Парню хотелось, чтобы его прожигали взглядом, но Нишимура только сковывал морозным безразличием. Чем я заслужил такое отношенье? Тяжёлый взгляд, холодное презренье… — Да мне поебаунти, чо ты думаешь про моё тело. Я про боди спрашивал, — Сону всё же поворачивается к друзьям. Руки крест-накрест. — Очень крутое боди, тебе идёт, — Чонвон мило улыбается, закинув голову на спинку дивана. Он лакает виски с колой и двигает лапками в такт музыке. Старший пропускает его слова мимо ушей и смотрит на других парней, выпрашивая любезные слова. Сону больше не питает доверия к Яну, его мнение Ким уже давно не ест, а комплименты еле проглатывает. — Ага, идеально подчёркивает твою выпендрёжную жопу, — стоя за спиной Сону бросает Джей и допивает стакан сока. Он берёт бокал игристого и возвращает его Сону. — Смотри не подавись. Хисын замечает на задней стороне ног Сону кровоподтёки. Небольшие сине-фиолетовые гематомы разбросаны по икроножным мышцам. На белоснежной коже зацвёл шалфей; какой садовник причинил младшему столько страданий — Хисын не знает. «Били либо сегодня утром, либо вчера ночью», — думает Хисын и смотрит на часы. Ещё только 23:35. Show must go on, как грица. «Харэ гиенить, проклятый, — Хисын ухмыляется и, поворачивая голову к Джею, просит: — Джей-я, метнись кабанчиком на кухню за ананасовым соком» — Оууу, — Сону хихикает, приподнимая брови. Фишку про ананасовый сок он разузнал в тиктоке и рассказал парням на одной из тусовок; все дружно посмеялись с этого никем не доказанного убеждения, и написали в свои воображаемые записные книжечки, что гипотезу всё же стоит либо доказать, либо опровергнуть. То, что Сону не раз опровергал это суждение, он никому не рассказывал. Тот, с кем он занимался непосредственным исследованием, сейчас даже бровью не повёл. — Ой, блять, чурчхела, ты токо вот не начинай, — Хисын сопротивляется пошлому настроению их маленького кусочка социума. Сону кокетничает по привычке; для него такая модель поведения — норма, а грязные мысли — по правде, самые чистые из тех, которые есть у него в голове. «На твоём уме дерьмо, но кроссовки чистые, — Ким вспоминает слова из песни, а потом возвращается мыслями к своим форсам, — а у меня даже, блять, кроссы грязные» — И вообще-то я вишнёвый пью, сосай-ка, — прыскает Джей и направляется к кухне. — Я с тобой, — Чонвон подрывается с дивана и идёт с Джеем на кухню. «Зачем я так вскочил, ещё подумают чего…», — Ян прокручивает через себя. Может, потом и себя прокрутит через мясорубку самобичевания. Они заходят на кухню, не роняя ни одного слова. Для Джея слова — фарфор, который попусту бросать нельзя, а Чонвон разбивает его об пол каждый день просто так. Яну некомфортно в тишине, ему бьёт по барабанным перепонкам тихое размеренное дыхание Чонсона. Надпочечники выбрасывают адреналин, провоцируя отток крови к кишечнику: младший чувствует «бабочек в животе». Ян садится на стульчик, ёрзая от волнения, и не замечает ничего, кроме Джея. Вот он: высокий, с широкими плечами, осветлёнными волосами и выбритыми висками, которые хотелось гладить перед сном, уложив его голову себе на грудь, и сопеть в ушко, изредка глубоко вздыхая, когда старший рассказывает, как прошёл его день. Чонвон думает, что весь Мир против него, что Вселенная отторгает его, посыпая на его голову неприятности, как кокосовую стружку. «Ебаная рафаэлка», — Чонвон как-то раз отозвался на комплимент какого-то мудака, когда тот назвал его конфеткой. Ян ждёт если не ножа в спину, то заточку в живот, а Джей… Он выглядит таким… Безопасным Не касаясь его рук, Ян уже знает, что они нежные, даже несмотря на кровавые трещины сухой кожи на фаланговых суставах. Он уверен, что Чонсон излучает столько тепла, что его хватает на целую многоэтажку, и, пока Пак рядом, его жар не даёт знакомым даже есть мороженое: оно тает, и люди вместе с ним. У Джея, по правде, низкий гемоглобин — его кожа холодная. — Эй, котёнок, ты чего сжался? — Джей оборачивается в сторону сидящего Чонвона. Смотрит тем самым взглядом, которым награждала его мама каждый день после разговора с его отцом. Забота вперемешку со страхом. Мама боялась, что не сможет быть рядом в трудную минуту, пока отец пропадал сутками непонятно где. Мама боялась, что не хватит сил подставить плечо сыну, пока отец брезгливо отдёргивал руку от Чонсона. Мама боялась, что не успеет вовремя вытянуть из какой-нибудь передряги, пока отец со злости заставлял влезть в следующую. Отец всегда думал только о своём брюхе и пугался того, что ему не помогут. А мама переживала, что недостаточно помогает. Идеальная пара, не правда ли? — Да я просто… можно попить? — Чонвон показывает на ананасовый сок. Стакан стоял в метре от него, а бутылка с жёлтой жидкостью ещё ближе. Ян сутулится, раскрытые ладони лежат на столе. Закрыт, но готов идти на контакт. — Конечно, давай я тебе налью, — Джей подходит ближе и наливает полстакана. Он тянет руку с соком к лапке Чонвона, касаясь пальцев младшего. Всё такие же влажные от волнения, а если провести по тыльной стороне ладони кончиком носа, то можно почувствовать персиковый аромат крема для рук, а выше — на запястьях — аромат лосьона всё с тем же персиком. «Теперь мы другой сок будем брать», — думает Пак. — Ааа.., — тянет смущённо Ян, смотря в глаза Джея. «Был ли хоть кто-нибудь со мной таким осторожным? — Чонвон надел акваланг и начал погружаться в себя. — Относились ли ко мне с таким же трепетом, как и я к ним? Кто протягивал мне руку, когда я тянул свою?» Никто. «Никто не ставил мои интересы выше своих. Никто не терпел и не ждал так, как это делал я. Никто не душил себя так же, как я», — Чонвон не рассчитывает объём кислорода в газовом баллоне. Всё израсходовал, но подниматься на поверхность не собирается. Дышать становится намного тяжелее. «Никто так и не взял ответственность за мою сломанную судьбу», — теперь Ян по-настоящему тонет. Толща воды сжимает тело, массив давит со всех сторон. Сейчас вода либо убьёт его своим давлением, либо Ян растворится в ней. Когда его молекулы соберутся обратно в Ян Чонвона и соберутся ли они вообще — неизвестно. — Эй, хочешь поесть? — Джей кладёт свою руку на спину младшего, слегка поглаживая. Касания поднимают Чонвона на поверхность, наконец-то давая возможность захлебнуться несвежим воздухом, в котором витает запах водки, фруктовых напитков и… печенья? — Что? — Ян смотрит потерянным взглядом. Самый популярный и чаще всего используемый взгляд в его коллекции (не)живых эмоций. — Кушай, — Пак протягивает домашнее овсяное печенье, которое сам испёк перед приездом. Любимый рецепт его отца. — Спасибо, — Чонвон смущается и чувствует, как кровь садится на трамвай до его щёк. Главное, чтоб до конечной — паха — она не доехала. Не сейчас. Джей садится напротив младшего и смотрит, как тот ест, набивая щёчки. Пак не позволяет взять себе кусочек: хочется, чтоб Чонвону побольше досталось. Чонсон открывает холодильник и берёт тетрапакет вишнёвого напитка. Пустой. «Хлестать ананасовый? — Чонсон оборачивается и видит, как Ян запивает печенюшку соком. — Нет, малыш пусть пьёт» Привязанность подкралась сзади с тяжёлой верёвкой и обмотала её вокруг шеи Джея. Не скользящая глухая петля, а просто репшнур, который потом будет использован по ещё не известному назначению. Она подлетела и к Чонвону, незаметно подсовывая ему в карман хозяйственное мыло. Стираться, наверное, будет. Привязанность много к кому захаживала в умы, но один из них всегда закрывал для неё свои тяжёлые титановые двери. — Люди, к которым мы неравнодушны, определяют нас, да? Это факт. Получается, если таких людей нет, то ты сам определяешь свою личность. Это высшая привилегия — самому строить своё «я», — Сонхун отпивает коньяк, сидя на полу. Джейк рядом с ним укладывает свою голову на бедро Пака, пытаясь согреться холодом Сонхуна. — Где гарантия, что ты не будешь убивать его? Как ты определишь, где заканчивается саморазвитие и где начинается саморазрушение? — Сону всегда было, что сказать. Только мамино «Заткнись!», звучавшее всё его детство, периодически затыкало ему рот даже в тех случаях, когда его просили довериться и высказаться. Казалось, что в любой момент это «Заткнись!» снова раздастся в стенах, и Ким уже точно никогда больше не откроет рот. Сонхун теряется в мыслях, он считает должным уйти в оппозицию, но аргументы не находятся, а желание выиграть в воображаемом соревновании растёт. Он бы не стал защищать то, во что не верил, не стал бы оправдывать план, которому бы сам не последовал. Ответить на вопрос Сону сейчас было необходимо: Сонхун правда считал, что только через самоизоляцию он построит идеальное «я». Джейк положил свою горячую ладонь на коленку Пака и начал медленно поглаживать. Хотелось прикасаться к коже, но позволялось только к ткани. — Там нет границ. То, что ты можешь называть саморазвитием, для других будет саморазрушением. Столько торчков говорит, что наркос «расширяет сознание», хотя все мы знаем, что они просто больные уёбы, — Хисын вступает в спор, сохраняя нейтралитет в эпицентре военных действий. Он вообще часто принимал позицию Швейцарии во Второй Мировой. — Здесь ты задействовал «других», а Сонхун говорит про абсолютное одиночество. Получается, что без людей то, — Сону разводит руками и цокает, — увы, никак. Следовательно, и абсолютного одиночества не достичь. — Некоторые даже среди людей чувствуют себя одиноко, Сону-я, — Джейк говорит негромко, надеясь, что его слышно сквозь долбящую из колонок мисс Спирс. Сонхун подозревает, что Джейк говорит намёками — Хисын точно знает, что Джеюн говорит о себе. Хисын предугадал конец их с Сонхуном «недоотношений», увидев их начало. Он никого не пытался образумить или предостеречь, преследуя только одну идею: людям нельзя объяснять то, до чего они должны додуматься сами. «Если бы я начал внушать Джейку, что в их «передружбе» с Сонхуном что-то не так, то младший, очевидно, ставил бы всё под сомненье, отвергая и меня, и мои слова», — думает Хисын, смотря на страдания друзей. Может, всё-таки стоило попытаться? — Эй, народ, вы чо тухнете? — Джей заходит в гостиную вместе с Чонвоном. Младший несмело ступает сзади, держа лапкой рукав толстовки Чонсона. — Ой, что за милашки, — совсем пьяный Рики чувствует фибрами связь между Яном и Паком. — Может ещё поцелуетесь? — В нашей капиталистической стране два целующихся парня — гомосеки. — А в социалистической — генсеки, — Хисын улыбается на высказывание Джея. — Ещё одна шутка про КПСС, и я выкину ваши кроссовки с балкона, — Сону фыркает от высказываний старших. В прошлый раз они поссорились именно из-за чувства юмора хёнов. — Вот малой оборзел, — Хисын смеётся с раздражённой мины Кима. — Куда делся зайка Сону? У тебя есть двойник? — Ага, ещё тройник и один удлинитель, — Сону плещет ядом. Джей уходит в разгон и смеётся еще сильнее, не отпуская руки Чонвона. Хисын так и не дождался своего сока и пошёл за ним сам. — Ребятки, что-то мне совсем хуёво, — Ники закрывает ладонями лицо. Парни слишком шумные, а в голове у Рики и так целый парад мартышек с тарелками от барабанной установки. — Да ты пьёшь как не в себя. Помрёшь ещё после такой высокоградусной радости, — Сонхун ухмыляется. — Только пепел знает, что такое гореть до тла, — выдаёт Рики и начинает кашлять. — Сказал, как отрезал, — Сону допивает свой бокал и замечает, что его «бабское» шампанское закончилось. Пока парни заливают полы смехом, Сону под шумок выскальзывает на кухню. Хисын сидит за столом и жуёт свои конфеты. Ким тихонько подходит сзади, громко вздыхая, чтобы обозначить своё присутствие. — Ты теперь не будешь подкрадываться сзади и делать «Бу!»? — Ли поворачивает голову только на девяносто градусов. Глаза в пол. — Я делал это один…и три нуля раз, — Сону пытается оправдаться, но врать Хисыну было невыносимо. Даже больно, потому что хён с лёгкостью уличал его во лжи, а это значило, что актёрских навыков Сону не хватало; осознание того, что он играет недостаточно правдоподобно, расстраивало младшего. Тяжёлый взгляд Хисына не осуждал и не пытался внушить чувство вины, но он ясно давал понять, чем ты разочаровал его. Хисына не хотелось разочаровывать: его уважение в их кругах считалось высшей ценностью. Ли берёт стоящую на столе бутылочку розового шампанского и открывает его, Сону тянет свой бокал к рукам старшего. — Ты себе не нальёшь? — Сону стягивает воротник своего боди к плечам, оголяя выпирающие ключицы, покрытые сияющим лосьоном. Ким на вкус малиновый, на цвет — бордовый, как его щёки, на запах — возбуждённый. Младшему жарко: волосы на висках слегка намокли, чёлка начала прилипать ко лбу, шея влажная и отблёскивает на свету; на ресницах подтёкшая тушь, на губах — размазанная красная помада. — Я и так опрокинул рюмку сегодня — больше не буду, — Хисын хмурится и протягивает младшему полный бокал «бабского напитка». Себе Ли наливает чай с ромашкой и календулой. «Для печени полезно», — говорит Хисын после каждой пьянки, разливая парням травяной настой. Сону знает отца Хисына лично и с пониманием относится к хроническому страху Хисына напиться. Страху быть похожим на отца. — Ну что же! Да здравствует разум, да сгинет маразм! — Хисын улыбается, поднимая кружку вверх, чтобы чокнуться с Сону. — Маразм — не оргазм! — Сону хихикает, цзынькает стеклом об керамику и в один глоток выпивает половину бокала. Ли давится со смеху. — Блять, Сону! — откашливается старший, с грохотом ставя кружку на стол. — Заебал уже, утихомирь своё либидо. — С кем? — Сону садится за стол, прямо напротив Хисына, и смотрит в глаза. На нём до сих пор нет брюк. Он запрокидывает ногу на ногу, ведя босой стопой по джинсам Хисына. — Не знаю, с Рики, например, — Ли не ведётся на провокации. Если, конечно, это можно назвать провокациями. Хисын любит людское тепло, а запах кожи — его любимым аромат; ему не нравится, когда люди используют парфюм, он хочет чувствовать настоящий человеческий букет водных растворов солей и органических веществ. Его постоянно тянет потрогать, потрепать, посжимать в руках, но он уважает чужие границы, а жертвование своими хотелками ради чужого комфорта так глубоко вошло в него, что теперь он иногда сам не знает, чего хочет. — Во-первых, он пьян в говно. Во-вторых, я не стал бы трахаться с человеком, который на уроке английского прочитал «catch up» как «кечуп». Ли ухмыляется и отпивает свой чай. «Мой гайдзин, — Хисын думает, что только Нишимура мог сморозить такое на уроке английского. — Корейский ещё не выучил, а тут ещё английский пихают в него» Правая нога Сону поглаживает коленку старшего, левую он закинул на стул Хисына, устроив её между его бёдер. Стопа Кима упирается Ли в пах, но не давит. Доминировать — значит брать ответственность; никто из них не желает этого делать. Сону очень хочет подчиняться — Хисын вообще ничего не хочет от младшего. Ли тихо умиляется с маленькой татуировки лисьей мордочки на лодыжке Кима. «Сука, синяки!» — вспоминает Сону, когда замечает направление взгляда Хисына. Ким пытается отдёрнуть ногу обратно к себе, но Ли хватает его за щиколотку, слегка поворачивая пойманную ногу, чтобы рассмотреть цветки шалфея на икроножных мышцах. — Во время секса обычно по бёдрам бьют, — Хисын поглаживает гематомы. Нога Сону такая тонкая, что Хисын мог ладонью обхватить её, соединяя большой палец со средним. — Я в юбке был. До колен, — Сону отворачивается от хёна. Перед глазами картинка, где на него замахиваются длинным прутом. Ким чувствует ком в горле; дышать стало так тяжело, и грудь как-то томно начала опускаться и подниматься. Казалось, что он за раз поглощает литры воздуха, а кислорода всё не хватает и не хватает. — Юбку то мог снять. — Угу. Мне сказали, что, если я ещё раз это надену, меня забьют до смерти. Хисын смотрит стеклянным взглядом, в голове разлетаются осколки самой яркой лампочки Ким Сону. Ли знал, что все источники света рано или поздно перегорают, но он не думал, что младший выберет его доверенным лицом, которому можно будет рассказать, что керосин внутри уже закончился. Или кто-то его выливает? Хисын немножко отодвигается назад и наклоняется вниз, чтобы невесомо провести обветренными губами по гематомам. Он целует каждый кровоподтёк, согревая горячим дыханием. Даже если там и останутся засосы, то их нельзя будет отличить от россыпи синяков. Сону изнывает от желания посмотреть на нагнувшегося над его ногами хёна. Туловище Кима протыкают сотни иголок, он еле сдерживается, чтобы не соскочить со стула, спазмы бегают по нижней части тела. Его правая нога слегка трясётся; он продолжает хаотично двигать ею по грубой ткани, а потом вовсе разводит колени старшего в стороны. Кима бросает то в жар, то в холод, то на пуховые перина, то на мраморный пол. Рука сжимает полупустой бокал до побелевших костяшек. Сону замечает, что вся его красная помада осталась на стеклянном ободке. «Я выгляжу, как будто весь вечер сосал», — Сону отворачивается и видит небольшое зеркало, стоящее перед столом. Сону задерживает дыхание: в отражении видно Хисына. Ли одной рукой поглаживает ногу от лодыжки до колена, а другой зажимает щиколотку младшего. Он намеренно останавливается на посиневших участках кожи и выдыхает огнём. Ким запрокидывает голову назад, зарываясь руками в свои волосы и продолжая смотреть на старшего через зеркало. Он наблюдает, как хён оставляет влажные следы на нём и как слюна отблёскивает между губами Ли и кожей Кима. Хисын массирует мышцы большеберцовой кости, когда Сону проталкивает правую ногу между бедрами хёна. Ли останавливает взгляд на маленькой ране с запёкшейся кровью; корочка начала сходить из-за трения, и капельки крови показались на бледной коже. Хисын наклоняется ниже и проводит языком по ране. «Хис…», — Сону вскрикивает и резко закрывает рот ладонью, нечаянно опрокидывая свой бокал. Хисын поднимает свою голову, чтобы посмотреть, в каком состоянии Сону, переживая, что он сделал ему больно. Разлитое шампанское стекает на деревянный стул Сону. Розовая ткань потемнела от жидкости, Сону вскакивает со стула, закрывая рукой мокрый пах. Он опускает голову, пряча за растрепавшейся чёлкой свои красные щёки. — Сону, ты выглядишь, как будто кончил, — Хисын посмеивается, смотря на мокрое пятно, которое Сону пытался прикрыть. — Пойдём переоденемся. — Ты, бл.., — Сону хочет возразить, но никак не может. Его ноги в момент стали ватными, он совсем обмяк, тело не могло и не хотело находиться в вертикальном положении. — Пойдём. Парни не заметят тебя, — Хисын встаёт и берёт Сону за локоть, чтобы ладонь оставалась у паха. Он смотрит в глаза младшего и не опускает взгляд ниже. — Я знаю, где у Сонхуна одежда. Сону и Хисын бесшумно выходят из кухни и направляются в спальню, так и не убрав за собой. Сону чувствует, как по внутренней стороне бедра стекает жидкость, влага между ног стала навязчивой мыслью, от которой хотелось поскорее избавиться. «Блять, я такой липкий и потный», — Сону лениво переставляет ножками, пока его придерживает Хисын. Запал пропал — выпитые бокальчики напоминают о себе, забирая у Сону всю электроэнергию. Ким переживает, что зарядки не хватит даже на помыться. — Я хочу в душ, — тихо проговаривает Сону. Веки стали такими тяжёлыми, будто на ресницы подвесили маленькие гирьки. — Ну пойдём. «Пойдём?», — Сону прогоняет через себя слова хёна. Хисын заводит его в ванную, держа его руками за талию. Свет оказался неисправным: все лампы накаливания перегорели, только детский голубой ночник, имитирующий звёздное небо, мерцал в углу у розетки. Так, наверное, и сверкает последняя надежда. Сону облокачивается на стиральную машинку, закрывая ладонями своё покрытое смущением лицо. Младшему кажется, что даже его оголённые бёдра покрылись красными пятнами всепоглощающего стыда за свой беспомощный вид. Хисын садится на колени напротив Сону и слегка разводит ноги младшего в стороны, чтобы расстегнуть боди. Сону сдерживает всхлипы и надеется, что у него не встанет. Он, не отрывая рук от личика, смотрит сквозь пальцы на своего хёна. Хисын с поднятой головой смотрит только в глаза Кима. Он берёт край расстёгнутого боди и поднимается вверх с призывом поднять руки, чтобы снять промокшую ткань через голову. На Сону нет белья, он стоит голый и прозябший, опираясь на холодную кафельную плитку, пока Хисын включает душ и подбирает комфортную температуру. В глазах начинает потихонечку плыть, а конечности теряют контакт с телом. Сону давит на позвонки неловкость, он хочет загнуться пополам, чтобы старший не видел его в таком состоянии. Хисын, кажется, чувствовал себя в своей тарелке. На его лице не читалось ни раздражение, ни замешательство; в его действиях была привычка. — Залезай и садись, — Хисын протягивает руку, стоя у края ванны. Он подтянул рукава толстовки к локтям, чтобы не намочить их, хотя растянутый трикотаж спускался до середины колена и уже намок от брызгов. — Может, ты снимешь её? — Сону надеется, что хён послушает его. Младший чувствует себя беззащитным перед полностью одетым Хисыном. Сону берёт его руку и перелезает через бортик белой ванны. Ким садится на дно, прижимая к себе дрожащие колени. Его до сих потряхивает, а холодный воздух обдувает рёбра и вспотевшую от волнения спину. — Лучше не надо, — Ли открывает кран, и поливает Сону из душа, закрыв при этом слив, чтобы горячая вода хотя бы немножко согревала младшего. Хисын поправляет толстовку, стягивая её пониже. Он оставляет душ включенным, откладывая его в сторону, и тянется к шампуню. Сону расслабляется от облака пара, а позже совсем размякает, когда Хисын начинает массировать ему голову. Глаза закрываются, и только звук лопающихся пузырьков пены в ушах не даёт Киму заснуть прямо здесь. Хисын смывает шампунь и набирает на мочалку гель для душа. Сону вздрагивает, когда Хисын начинает тереть ему спину. Медленно и заботливо, будто его кожа стеклянная, и любое резкое движение оставит на нём царапины. Ли опускает руку на раскрасневшееся плечо Сону. «Мне надо разогнуться? Он остальное тоже помоет?», — Сону не может принимать решения, в его расширенных сосудах бегает алкоголь, голова с каждой минутой всё тяжелеет и тяжелеет. Он решает отпустить ситуацию и ложится на спину, вытягивая ноги и закрывая глаза. Ванна полная уже на половину, пар заполняет лёгкие. Не уснуть бы. — Сону-я, просыпайся, — кто-то трясёт Сону за плечи. Ким открывает глаза и видит усталого Хисына. Взъерошенные волосы, капля пота на виске и теплота в глазах. — Вставай, лисёнок, ванна уже остыла. Неприятный морозец обволакивает тело Сону, молекулы будто давят со всех сторон, пытаясь вытолкнуть парня. Сону смотрит на себя: такой же обнажённый, такой же ничего не соображающий. — Ааа.., — Ким пытается что-то сказать, но челюсть стала такой неподвижной, и язык прилипает к нёбу. Он решает говорить встревоженным взглядом. — Всё хорошо, Сону, — Хисын убирает за ушко младшего влажную прядку. — Ты заснул, пока я тебя мыл. Вставай, давай. Сону приподнимает корпус, Хисын берёт его за плечи, а потом одной рукой обхватывает талию, чтобы пьяный младший не свалился, вылезая из воды. Хисын накидывает на него полотенце и расчёсывает его волосы, пока Сону сидит на бортике ванны. Ночник показывает два ночи. Парни там уже третью бутылку водки открывают. — Спасибо, — вытягивает из себя Сону. Он опускает голову на плечо Хисына. Уже даже шея не хотела подчиняться ему. Старший прочёсывает затылок Кима. — Любой из нас поступил бы так же, — Ли видит, как из открытого рта Сону спускается ниточка слюны. Хисын вытирает её своей толстовкой, беря подбородок младшего в свою ладонь. — Кто именно? — Сону не верит, что кто-то ещё способен дарить такой огромный объём заботы. Только хён умел замешивать такие концентрированные растворы любви. Хотя его лицо оставалось серьёзным, и только иногда в глазах мерцала нежность. — Джей, например, — Хисын врал и знал: Сону понимает, что старший лжёт. — Его тепло.., — Сону трётся щекой о ладонь хёна, — искусственное. Его как будто заставляют делиться им. — Нет, его просто приучили, — Хисын прижимает к себе обмякшего Сону. Ему ещё надо одеть его, а младший не в состоянии даже поднять руки, — теперь он не может отучиться. Он как АЭС, которая генерирует энергию для всего города. Но дарить тепло всем, точнее, любить всех — значит не любить никого. Он делает это из чувства долга. — Он кажется таким.., — Сону не успевает договорить. — Он не самоотвержен, он просто дебил, и его человеколюбие совсем крышу сносит. Хотя людей он не любит. Сону опускает свои руки на талию Хисына, пытаясь вдавить своё тело в старшего. Хочется раствориться в нём или стать эмульсией, чтобы его молекулы плавали в Хисыне, а с виду они казались одним целым. — Мне кажется, что я был такой же, как он, — Сону без страха переходит черту и начинает рассказывать личное, раскрывая крылья Психеи. Откровенней обстановка не становится — он и так голый. «Куда ещё интимней?» — задумывается Сону, когда поднимается на носочки, чтобы зарыться носиком в ключицы. Запах толстовки чужой, не хисыновский. — Ключевое слово — был, Сону-я, — Хисын опускает горячую ладонь на шею Кима, чтобы немного отодвинуть его голову и посмотреть младшему в глаза. — Что было, то прошло. А сейчас нам надо одеться и пойти спать. Хорошо? — Хорошо, — Ким опускает голову, — только можно мне твои конфетки? Сону очень хочет почувствовать вкус Хисына. Ли так часто жуёт свой мармелад, что Сону уверен: его язык, его нёбо, его дёсна — такие же на вкус. Хисын улыбается и протягивает младшему арбузную мармеладку, заранее вытащив её из зелёной обёртки. Сону закидывает её и жуёт, устроив голову на плече Хисына. — Доедаем и идём? — Я не дойду… — Доедаем, и я отнесу тебя в спальню.