chuseog

Sam Smith — Not In That Way

      Сердце колотится слишком сильно. Феликсу кажется, что скоро собственные ноги перестанут слушаться его, и он упадет прямо здесь, на колючий гравий подъездной дорожки пансиона, разодрав любимые спортивки и запачкав их горячей алой кровью.       Он видел это место только во влоге Чанбина. Небольшие домики, рассчитанные на несколько человек, мостятся вдоль песчаной дорожки, выходящей к главному комплексу, и мягко льют желтый свет из больших окон. Вкопанные в землю маленькие белые фонарики заставляют жмуриться от яркости и то и дело промаргиваться.       В целом, здесь было красиво. Окруженный холмами и по-осеннему разноцветным лесом, к вечеру слегка терявшим буйство красок, пансион будто раскрывал свои объятия навстречу Феликсу. Хотелось умиротворения и покоя, а еще лечь на пружинистый матрас, накрыть голову подушкой и пролежать так до самой поздней ночи.       — Наш — самый крайний, — слегка хриплый голос Чанбина приводит Енбока в чувство, заставляет сморгнуть унылые размышления и расправить озябшие за время дороги худые плечи.       Он сильный. Он сможет провести с ним практически один на один почти двое суток, каких бы усилий ему это ни стоило.       Со оборачивается к нему, немного хмурый и уставший.       — Ну, чего ты встал столбом? Пойдем, Боки.       Чанбин смотрит на него прямо, а в груди снова начинает ныть. Боки. Только он его так называет.       Сделать глубокий вдох, из-за которого в ноздрях аж свистит, закрыть глаза. Прислушаться к биению сердца. Сосчитать до пяти, после чего снова посмотреть на старшего коллегу по группе.       Он все так же стоит боком к домику, а его брови чуть сходятся у переносицы. Волнуется. Это приятно.       — Все нормально?       — Да, все хорошо. Устал просто, — Феликсу стоит огромных усилий сделать так, чтобы голос не дрожал.       Чанбин, очевидно, не верит ни единому его слову, но никак не комментирует, и за это Енбок мысленно благодарит его. Он делает два шага в направлении домика, и через пару мгновений Со открывает входную дверь ключом-картой.       — Тут так просторно, — старший небрежно бросает рюкзак около ближайшей тумбочки, включая свет и тут же щурясь.       — И очень уютно.       Феликс смотрит на двухместную кровать.       Все это неправильно. Так не должно быть.       На кой черт Чанбин позвал его с собой в семейную поездку, Ликс так и не понял. Что-то ощутимо изменилось в его отношении к нему, но младший так и не смог уловить, что именно. Хен часто ходил задумчивый и тихий, реже проводил с ним время. Как будто отдалился. От невозможности разузнать что-то бо́льшее, потому что Чанбин даже ему не рассказывал, не открывался до последнего, сводило зубы.       Он проходит вглубь комнаты, садится на пружинистый матрас кровати и оглядывается.       Номер действительно очень неплох. Нежно-лимонные стены, обрамляемые белыми плинтусами под потолком, мягко отсвечивают довольно яркое освещение. Небольшая кухонька с мраморной столешницей, ванная комната с желтой плиткой, по правую руку — торшер у кровати с бархатистым песочным покрывалом. Здесь можно было бы провести целую неделю, а то и две, учитывая окружающую их природу, но, увы, они здесь лишь ненадолго.       — Я так проголодался, жуть, — в привычном тоне начинает жаловаться Чанбин, выпячивая нижнюю губу, как маленький ребенок.       Феликса всегда забавляет его милое поведение, особенно когда оно направлено не куда-то в камеру, а для них с ребятами, для самых близких. Для него. Ведь сейчас здесь, в этой комнате, лишь они вдвоем.       Он улыбается краем губ. Мысли по кругу циркулируют в его голове, подогреваемые совместными воспоминаниями, как хорошее дорогое вино, от которого кружится вселенная. Феликс опрометчиво вылавливает из памяти эти отрывки, тщетно цепляется за них изо всех сил, сталкиваясь с холодностью реальности. Он и не надеется, что их отношения получат хоть какое-то развитие вне рамок дружбы. Что можно надеяться на что-то большее, на что-то, согревающее руки, сердце, душу.       — Что будем делать?       Чанбин пожимает плечами.       — По ходу дела разберемся.       Феликс хмыкает. В памяти всплывает эпизод Heart Kids Room, где они обсуждали подготовку к путешествиям. Они снимали его в середине августа, когда на улице стояла невыносимая духота, а пот стекал по вискам и вдоль позвоночника, неприятно липла к телу одежда. Хорошо, что в помещении были включены кондиционеры. Но август запомнился ему не только подготовкой к камбэку и этой нелепой игрой в соулмейтов, в которой никто не хотел побеждать — кроме него, конечно же.       В августе Чанбин бегал на свидания. Сасэны поймали их с Хевон держащимися за ручки, и, если честно, Феликсу было абсолютно наплевать на то, каким образом и где это случилось. Ревность бушевала так, что он не мог выносить прямых взглядов старшего. Совсем. Бессилие, а, главное, абсолютная беспомощность, убивали изнутри. А он как будто издевался — осыпал комплиментами, трепал по волосам при любой возможности, надел его подарок — футболку — на трансляцию. Сердце разрывалось на части.       Минхо не мог смотреть на то, как он убивается день ото дня, и одним промозглым от внезапного ливня вечером, когда ни Чана, ни Чанбина не было в комнате, а Ликс лежал на кровати, свернувшись клубочком и бесшумно пуская слезы, пришел к нему. Он просто обнял его, притянув к груди, и долго-долго гладил по волосам, что-то успокаивающе шепча на ухо.       — Зачем он так со мной, хен?       — Мы не выбираем, в кого влюбляться.       Феликс грелся в его объятиях очень долго, пока заскучавший Джисон не решил проверить, как они, и не присоединился к своему благоверному в коллективных объятиях.       Хан сказал ему тогда, что он похож на увядающий цветок.       Собственно, так Ли себя сейчас и чувствовал.       Когда Чанбин понял, что при нем лучше о Хевон не говорить, все стало только хуже. Как будто Феликс не догадывался о том, где он пропадает в свободное от и так загруженного расписания время. Его попытки отвести взгляд от отчаянных глаз младшего были просто смешными.       Когда Со было плохо — Феликс был рядом. Когда ему хотелось от усталости склонить голову на его плечо, он всегда его подставлял. Когда у него не хватало сил элементарно почистить зубы, он долго-долго причитал, пока Чанбин с ворчанием не сползал с кровати и не уходил в ванную. Когда он жаловался на отсутствие вдохновения, он тащил его на прогулку поздним вечером в приятную прохладу мегаполиса, после чего старший, недоуменно смотря ему в глаза, вытаскивал из рабочей сумки потрепанный блокнот и торопливо записывал пришедшие на ум строки.       Когда Ли изнывал от кажущейся безответной любви, Чанбин пропадал на свиданиях.       Эти пару месяцев просто перевернули всю его жизнь вверх тормашками. Если раньше все было более-менее в порядке, то с каждым днем, с каждым мгновением, когда Со оказывался в поле его зрения и подолгу смотрел в ответ нечитаемым, каким-то чужим, неправильным взглядом, становилось все больше не по себе. Он как будто неуловимо менялся, как и менялось его отношение к Феликсу. Жить в одной комнате и изредка делить поздние перекусы на двоих было чересчур.       — Хен.       Он подает голос, но слово вырывается из его горла таким слабым осколком дыхания, что Чанбин оборачивается, не расслышав.       — Ты что-то сказал?       — Да, — он прочищает горло. — Хен, хочу напиться.       Чанбин изгибает брови в неподдельном осуждении, но Ли с достоинством принимает этот взгляд, не отводя глаз. Пальцы теребят лямку лежащего рядом рюкзака.       — Надеюсь, ты осознаешь возможные последствия.       Феликс фыркает слишком громко.       — Тебе ли об этом говорить, хен, — говорит, и тут же прикусывает язык. Жестоко? Еще как.       — Хочешь поговорить о чем-то? — Чанбин моргает, и Феликс замечает, как на долю секунды меняется выражение его лица, осанка; его образ будто идет рябью, но через момент все становится, как прежде. Ли кажется, что на этот краткий миг Со дал слабину. Перед кем или перед чем — он не знает.       Ликс отрицательно кивает, опуская голову. Она враз становится какой-то тяжелой, будто на него надели чугунный шлем. Он трет ладонями кожу вокруг глаз, слабо радуясь тому, что в выходные нет смысла наносить тональник.       — Ладно.       Чанбин говорит это как-то сдавленно, а, когда Феликс поднимает на него глаза, смотрит куда-то в сторону, в окно. Там — горы, по-осеннему холодные и сырые, и младшему остается лишь гадать, о чем думает хен.       — Ладно? — переспрашивает он, смотря на то, как Со нервно облизывает губы.       — Не могу на тебя смотреть, — резко выпаливает он, подразумевая под этим совершенно не то, о чем подумал Ли, потому что спешит уточнить: — Ты как будто не здесь. Пугаешь.       «Страшный, значит», проносится в мыслях Феликса, и он криво улыбается сам себе. «Конечно, вряд ли я выгляжу привлекательно с такими синячищами под глазами. Куда мне до Хевон-нуны».       — Что?       — Ничего. Забудь.       Ли отворачивается, ощущая, как уголки глаз щипает. Надо же, проговорился… Впрочем, какая теперь разница. Ему почти все равно, что подумает о нем Чанбин.       — Погоди…       — Нет! — повышает голос Ли, и глаза таки наполняются влагой, с трудом удерживаемой пушистыми ресницами.       Со вздрагивает от такого тона и поджимает губы. Феликс усмехается: еще ни разу он не перебивал его, не кричал. Что ж, пусть и таким его видит.       Чанбин разворачивается к нему спиной. Плечи так напряжены, что Ли серьезно беспокоится о том, как бы черная ткань футболки на его теле не разошлась по швам. Он опирается руками на столешницу, опуская голову. Молчит. Молчит минуту, другую.       — Одевайся, — тихо, почти неслышно. Хен бесшумно проходит к вешалке, надевая охристый бомбер и натягивая на самые глаза излюбленную кепку, и останавливается на пороге. — Боки.       Ли мычит что-то нечленораздельное, но стаскивает себя с кровати и обувает любимые кроссовки от Balenciaga. На улице теплый ветер окутывает лицо пряными запахами опавшей листвы и жарящегося недалеко от их домика самгепсаля.       — Надо родителей предупредить.       — М? — удивленно оборачивается к нему Феликс, когда они направляются в противоположную от выезда из пансиона сторону.       — Они хотели прогуляться с нами, и нуна тоже… Но, кажется, ты не слишком расположен к светским беседам сегодня.       «Какой прозорливый», почти закатывает глаза Феликс, но вслух ничего не озвучивает.       Родители Чанбина всегда принимали его, как родного. Матушка радушно суетилась вокруг него, следя за тем, чтобы он хорошо кушал во время своих визитов в их дом, случавшихся чуть чаще, чем об этом думают стэй, а отец поглядывал на него из-за круглых линз очков и тепло улыбался. В их компании Феликс иногда ощущал себя как дома, несмотря на непростые отношения с собственными родителями.       И он даже сейчас рад тому, что семейство Со взяло его, почти постороннего человека, в семейную поездку в честь Чусока, этого глубоко традиционного праздника. Они даже попросили участвовать его в приготовлении сонпхена.       — Дорогой, у тебя такой аккуратный хлебец получился, — умиляется мама Со, когда Чанбин заканчивает свой сонпхен и кладет его на дощечку.       Согласно поверьям, тот, у кого хлебец выходит ровным и аккуратным, будет иметь красивого спутника жизни. Почему-то после слов матери Чанбин смотрит на Феликса.       Енбок знает об этих почти прописных истинах с детства, поэтому почти сбегает с кухни под таким прицельным взглядом, уколовшись еловыми иголками.       Они оба не замечают, каким взглядом одаривает их мать Чанбина.       — Отец, мы, наверное, пройдемся сегодня сами.       Со-младший отчего-то нервничает, то и дело поправляя челку под козырьком кепки.       — Конечно, идите, — отец пару раз кивает, одобряя идею. — Покажешь Енбоку красоты Кореи, а завтра можно и к Вольджонса съездить.       — Спасибо. И, наверное… — Чанбин оборачивается к Феликсу, который стоит чуть поодаль. Ли дергает бровью в невысказанном вопросе, но хен уже возвращает взгляд к родителю. — Не ждите нас сегодня на ужин. У нас кое-какие планы.       Их с миром отпускают. Феликс знает, как Чанбин бережно относится к своим родным, и такое заявление, особенно учитывая вечную занятость и совсем крошечные кусочки выходных, которые он может провести с ними (в отличии от, например, их с Чаном), звучит из его уст довольно сильно и невероятно тешит самолюбие. Вот он, оставил родителей и любимую сестренку, ради Ликса. Он криво усмехается.       Хочется съязвить что-то, но Феликс себя сдерживает. Чанбин не заслужил такого, а их отношения и так в категорически шатком положении. Одно неверное слово — и прощай, дружба. Пусть Со относится к нему, как и прежде, оберегает и защищает, направляет, помогает с рэпом и другими вещами, Ли чувствует, как утекает сквозь пальцы все то, что они выстроили с самого предебюта.       Дурацкая влюбленность.       Влюбленность, разбивающаяся обо все, что только возможно.       Как сильно́ его желание вернуться в минувшую совсем недавно зиму, когда после октябрьских событий каждый из них находил поддержку во всем, до чего мог дотянуться; когда Минхо-хен, наконец-то, после нескольких месяцев раздумий, все же раскрыл свои объятия Джисону и помог ему пережить тот сложный период; когда Чанбин частенько ночевал в кровати Феликса, крепко прижимая во сне к себе, каким-то шестым чувством понимая, что такая поддержка для него была необходимой. Когда никто из них не решался обсудить все, и они просто плыли по течению, потому что так хотелось. И их желания были обоюдными.       Просто для кого-то это стало отправной точкой долго сдерживаемых чувств, а кто-то остался цепляться за былую дружбу, близкую, полную неоднозначных моментов, но дружбу.       Ликс чувства сдерживать не то чтобы устал, он просто уже не находит сил ни сказать об этом, ни отвлечься на что-то или кого-то, а претендентов на его внимание было предостаточно. О, их становилось все больше после новых знакомств, но Феликс на каждое предложение вежливо улыбался и говорил, что у него «уже кто-то есть». Смешно? Пожалуй.       Чанбин дергает его на себя, резко, прижимая сильно, и Ли часто-часто моргает, пытаясь за циркулирующими навязчивыми мыслями расслышать то, что он ему говорит.       Сглатывает ком тягучей слюны и смотрит в перепуганные и строгие глаза Чанбина.       — Что?..       — Боки, осторожнее, прошу тебя, — Со обнимает его, чересчур сильно сдавливая руками и прижимаясь щекой к его щеке, будто какое-то сокровище.       За поворотом скрывается черный джип, а сердце Феликса сжимается до крохотных размеров и давит, давит в груди.       — Тебя чуть машина не сбила, — поясняет старший, выпуская его из объятий, но продолжая держать полы его кардигана в ладонях. — Я чуть не поседел.       Ли становится совестно. Тяжелые думы тучами собираются над головой, и вот-вот разразятся грозой или ураганом. Осознание опасности приходит с опозданием, и Ликс одними губами шепчет «спасибо». Со, кажется, такой ответ устраивает. Он берет его за руку и кивает в сторону дороги.       — Пойдем.       Без оговорок. Как раньше. Как тогда, когда они просто переплетали пальцы, и в этом не было совершенно никакого подтекста. Глаза снова наполняются неуместными слезами, пока Феликс идет чуть позади и смотрит на спину Чанбина, уверенно шагающего к ближайшему круглосуточному маркету.       Хен берет с десяток бутылок соджу, вычитывает что-то на этикетках, и нагребает целую корзину снэков. Он не спрашивает Ли о его предпочтениях, потому что знает их наизусть; младшему даже немного неудобно от того, что Чанбин, о боже, знает, что он предпочитает сладкий сливовый соджу.       Женщина на кассе как-то странно на них косится, хотя они оба надели маски перед тем, как войти. Она пробивает им все добро и складывает покупки в черный пластиковый пакет, и Чанбин расплачивается, даже не спросив Феликса. Что ж, раз он платит, кто он такой, чтобы отказываться.       Они идут обратно в полной тишине. Чанбин все так же держит его за руку, и ладони Ли то и дело потеют, и он несколько раз порывается выдернуть ладонь, но каждый раз цепкий взгляд Со запрещает ему это сделать.       В номере хен быстро стаскивает с себя верхнюю одежду и старомодные кеды, подаренные родителями на день рождения, и садится на ковер у кровати, хлопая возле себя и предлагая Феликсу присоединиться.       — Что, хен, тоже напиться захотелось? — он скидывает кроссовки у порога и небрежно вешает на крючок кардиган, хватая из пакета пачку луковых чипсов. В голове проносится фраза «после них целоваться невкусно», сказанная Джисоном во время празднования их дней рождения двумя неделями ранее, и Феликс про себя фыркает. Как будто он собирается целоваться сегодня, еще и с хеном.       Чанбин почти закатывает глаза.       — Стаканов тут нет, будем из горла́ пить. Садись уже.       Ли послушно падает задницей на пушистый ворс на расстоянии вытянутой руки от Чанбина. Упаковка чипсов громко шелестит в его пальцах, пока хен скручивает крышки у двух бутылок и протягивает одну (разумеется, сливовую) Феликсу.       — За что выпьем?       Ли подносит соджу к глазам, сквозь толщу стекла рассматривая расслабленное лицо хена, и думает.       А действительно, за что?       — За тебя. За твою решительность в участии Show…       — Прекрати, — перебивает Чанбин, пряча глаза в челке. Ликс прикусывает язык.       — Хен, я восхищаюсь тобой с самого предебюта, ты об этом знаешь. И я восхищаюсь тем, что ты пошел туда, несмотря на нашу занятость. Может, я не так сильно тебя поддерживал, но…       — Боки, — вновь обрывает его Со, и Феликс поднимает к нему глаза. Эта тема действительно такая болезненная для старшего, что даже искренность и честность Ли не могут дать ему нужной эмоциональной разгрузки. — Спасибо, но не стоит больше…       Он не договаривает. Между ними повисает глухая тишина, в которой Феликс слышит стук собственного сердца и больше ничего. Чанбин делает глоток, так и не дождавшись тоста.       Ли чувствует, как горит в груди. Злится на то, что хен не принимает его поддержку. Но…       — Ты сделал достаточно, правда, — Чанбин не дает его эмоциям пробиться наружу в полной мере. — Просто… Не хочу об этом говорить. Пожалуйста.       Феликс смотрит в горлышко бутылки, делает глоток.       — Ладно.       Старший задумчиво загребает горсть чипсов, закидывая ее в рот и методично пережевывая. Они продолжают безмолвно пить, изредка закусывая снэками, и на второй или третьей бутылке Ликс ощущает, как в комнате становится жарче, взгляд мутнеет, а Чанбин стягивает с себя худи, оставаясь в футболке. Он откидывает голову на кровать, оставаясь неподвижно сидеть. Феликсу открывается великолепный обзор на его натренированное тело и шею, к которой хочется припасть губами и пробовать на вкус оставшуюся вечность. Он уже так много раз видел подобное, но почему-то постоянно теряет способность здраво мыслить, как сейчас. Все обиды уходят на задний план, стоит кадыку Со дернуться. Феликс делает слишком большой глоток соджу и закашливается, кляня на чем свет стоит собственную несдержанность.       — Ты чего, — хен подлетает, мягко похлопывая его по спине. — Подними руки вверх и согни в локтях, должно помочь.       Ли слушается, мучаясь от неприятных ощущений, и способ действительно работает — через несколько секунд кашель замедляется, а еще через десять — и вовсе пропадает.       — Спасибо, хен, — глотает застрявшую в горле горьковато-сладкую жидкость Феликс и обессиленно хватается за его руки, ища физической поддержки.       Бин легко сжимает пальцами его предплечья. Нежно. Поглаживает большими пальцами кожу.       — Никогда не замечал, что у тебя ручки волосатые.       Феликс на эту фразу фыркает.       — Не нравится? — как-то поспешно, не подумав, спрашивает, поднимая глаза и встречаясь взглядом с ослепительной улыбкой.       Чанбин не отвечает. Кивает взглядом на пустеющие бутылки, мол, давай пить дальше. Разговор не клеится от слова «совсем». По правде говоря, Ликс вообще не знает, о чем говорить. У них всегда было полно тем для обсуждения, но в этот раз ни он, ни хен не спешат нарушать хрупкую давящую тишину.       Феликс откидывается на кровать так же, как ранее сделал Чанбин. Голова немного кружится, а тело расслабляется. Почему-то так хорошо и очень плохо одновременно.       — Боки, — еле слышно зовет его Со, и Ликсу стоит огромных усилий сесть прямо, чтобы не кружилась башка.       — М?       — Тебе никогда не приходилось сдерживать себя от каких-то поступков или действий, потому что ты думал об их последствиях?       «Постоянно, особенно рядом с тобой», красной строкой бежит перед глазами, но вслух Феликс говорит:       — Да, бывает иногда.       Атмосфера становится гуще, воздух — напряженнее, дыхание хена — учащеннее. Феликс не может уловить причину, таящуюся в этих метаморфозах.       — И у меня, — вздыхает как-то обреченно Со, и Ли не совсем понимает, как расценивать эти откровения. Зачем хен об этом говорит?       Впрочем, об этой черте характера Чанбина Феликс знает не понаслышке, как и все мемберы и даже некоторый стафф.       Ли допивает третью бутылку и открывает очередную пачку чипсов. Снова попадаются луковые.       — Иногда хочется сделать что-то наперекор здравому смыслу, — продолжает развивать мысль Со. Феликс кивает, абсолютно соглашаясь с ним, но ловит себя на том, что диалог получается каким-то однобоким. Становится неловко.       — Да, мне тоже.       Хмель понемногу захватывает сознание, размывая не только зрение, но и граничащие с реальностью мысли и желания. У Феликса губы покалывает от жажды, пальцы будто сосновыми иголками колет. Казалось бы, вот хен рядом — протяни руку, коснись, прижмись ртом к его, но существует так много «но», что он чудом одергивает себя. Они уже целовались по пьяни, конечно; из-за глупых алкогольных игр, в которые они всей группой играли в особо тяжелые или, наоборот, радостные времена, списывая это потом на «обязательные правила»; из-за обоюдного влечения, делая потом вид, что ничего не было; из-за слишком пьяного, и оттого настырного Джисона, который в свой день рождения решил, что их поцелуй будет отличной идеей. И, несмотря на все это, никуда дальше поцелуев не заходило. Феликсу это было не нужно, Чанбину и подавно.       Стало нужно совсем недавно. Необходимо, как солнечное тепло в морозную зиму. И он даже не сразу понял, что к чему.       Забавно.       Ли смотрит из-под опущенных ресниц на старшего, допивающего бутылку. На языке сладковатый привкус фруктового соджу, не только сливового, смешанного с гранатом и виноградом. Он высовывает язык, чтобы провести им по пересохшим от алкоголя губам, и Чанбин как-то странно напрягается.       — Помнишь, мы сегодня утром делали сопхен?       — Сонпхен, — поправляет его хен, совсем не задумываясь о том, что Феликс, очевидно, намеренно сделал в слове ошибку.       — Сонпхен, — повторяет он. — Помнишь?       — Конечно.       — Почему ты тогда на меня посмотрел?       Чанбин хмурится, пока Ли решает — была не была. Всегда можно списать свое поведение на алкоголь. Он придвигается ближе, их колени соприкасаются. Феликс ощущает исходящий от хена жар; кажется, еще немного — и он заболеет. Со сглатывает, поворачивая к нему голову и впиваясь взглядом в его глаза.       — Когда?       — После того, как матушка… Ты понял.       Старший молчит. Кусает изнутри щеку, скользит взглядом по его лицу. Случайно задевает стоящую рядом пустую бутылку неосторожным движением руки. Феликс всматривается в его глаза, пытаясь найти ответы на все вопросы, даже на те, которые не были произнесены вслух, когда:       — Енбок.       Без суффиксов и приставок. Без уменьшительно-ласкательных «Боки» или «Ликси».       А затем влажно целует, не прикрывая веки, скользит языком в теплый податливый рот, ладони кладет на бедра. У Феликса от настойчивости и бешено горящих рук мигом низ живота обдает пламенем, скручивая внутренности и пуская в мозг сигналы. В паху начинает ныть, когда Чанбин становится на колени и, подхватив за задницу, тащит его вверх, на кровать. Он разрывает поцелуй, нависая сверху, и не дает ни секунды «на подумать», жадно целуя вновь, терзая его пухлые губы и не собираясь останавливаться.       Ли пытается оттолкнуть его, пока не поздно. Сердце заходится раненой птицей, кричит, что все это — неправильно, умоляет отпустить. Его будто разрывает на атомы, и он не знает, что делать — поддаться соблазну или сохранить достоинство.        — Стой, — просьба тонет в поцелуе. — Стой, Чанбин!       Он отворачивает голову, зажмуривается, когда язык старшего мажет по щеке, оставляя влажный след. Со останавливается.       — Блять, — роняет он, слезая с Феликса и садясь на кровати. — Блять, прости. Прости, пожалуйста.       Ли молчит. Переворачивается на бок, чтобы не видеть Чанбина, и тихо роняет слезы. Они скатываются сами собой, от пустоты внутри, от разорванной на куски души. От того, что он посмел так поступить с ним, потому что Феликс уверен, что хен как никто другой знает о его чувствах к нему.       — Ли…       — Не трогай меня.       Чанбин послушно замолкает.       Феликс злится. На себя — за то, что вообще допустил возможность влюбиться, за то, что не прекратил все, пока не стало поздно; на Чанбина — за то, что он вообще позволяет себе творить подобное; на Минхо, однажды сказавшего, что старший, скорее всего, тоже может что-то чувствовать в ответ. Но больше, конечно же, на себя.       Он совсем не сильный. Он не сможет провести с ним практически один на один почти двое суток, каких бы усилий ему это ни стоило.       — Скажи мне, хен, — даже не пытается скрыть свои эмоции Ликс, размазывая по щекам слезы ладонью. — Ты действительно ничего не понимаешь? Не понимаешь, что я правда люблю тебя, но никогда бы не сказал об этом, потому что знаю, что ты ответишь?       Он резко садится лицом к хену, и его едва не тошнит от выпитого соджу. Глаза застилает соленая влага, и он с трудом различает в сумерках фигуру Чанбина. Тот смотрит в ответ, слушая и не встревая. Даже не пытается оправдаться. Ликс фыркает.       — Полез ко мне целоваться, хотя у тебя отношения есть. Да ты джентльмен, хен.       Он знает, что каждое его слово — словно ушат воды, вылитый Чанбину на голову, но и он устал от всего этого. Устал смотреть на то, как хен может улыбаться кому-то другому, когда Феликс эти улыбки буквально выдавливает из себя.       — Не играйся со мной. Я не кукла, у меня тоже чувства есть.       Накопленные в теле градусы сдают слабину, и Ликс стремительно трезвеет. Ему сейчас все равно, что его лицо опухло, что глаза красные, как маков цвет, что он плачет прямо перед Чанбином.       — Мне жаль, что ты полюбил такого, как я.       — Мне тоже.