chuseog

Adele — To Be Loved

      Невыносимо.       Невыносимо смотреть на него, глотающего слезы, и понимать, что ты сам являешься их причиной.       Невыносимо сидеть на одной кровати и не иметь возможности прикоснуться к нему, такому маленькому и разбитому.       Невыносимо больно в груди. Его будто исполосовывают тысячи лезвий, острых, как иглы, ранят насквозь. А каково ему? Как, должно быть, больно ему, раз он в его сторону даже не смотрит?       Заслужил.       Ха.       Да. Заслужил.       Допроверялся. Дошел до ручки со своими провокациями и безмозглым поддразниванием, хотя прекрасно все видел и понимал. Раньше него, наверное, догадался лишь Минхо-хен, которому и так забот хватает.       Испытывал на прочность? Или было интересно, куда это приведет? Чего ты хотел? Чего ты, мать твою, этим добивался, Чанбин?       Енбок лежит к нему спиной, свернувшись калачиком. Обессиленный. Потускневший. Раненный в самое сердце его поцелуем. Подрагивает всем своим тельцем, изредка всхлипывая — даже сейчас не хочет, чтобы он видел его таким уязвимым.       Хочется дать себе по морде. Хорошенько. Разбить нос, рассечь бровь до крови. Отрезвить себя.       Его подначивания вылезли ему боком. Ликс же чуть в рот ему не заглядывал — как кнут и пряник. Конечно, после такого количества времени, что они провели вместе, вдвоем, зря он рассчитывал на то, что это ни во что не выльется.       И теперь он сам не может принять себя. Принять чувства, которые занимают в его голове бо́льше места, чем группа, компания, обязательства перед семьей и обществом. Минхо предупреждал его. Нужно было слушать хена.       Чувства прорастали на благодатной почве, а он, дурак, так ничего и не понял. Не заметил, как Чан почти перестал появляться в их комнате. Не заметил, как стал всматриваться в переписки Енбока с друзьями. Не заметил, как чаще стал платить за доставку вместо него. Не заметил, как все внутри поднималось, когда он привычно обнимался с Джисоном или Хенджином, или как забирался к Бану на второй ярус и ночевал с ним, когда было совсем худо с тоской по дому. Не заметил.       — Чанбин, отвернись.       Даже хеном не называет. Притворяется, что забыл? Очень вряд ли.       — Я тебя умоляю, не смотри на меня.       Со глотает бьющееся в горле сердце. Застывает, как каменное изваяние. Не может даже пошевелиться. Кажется, что, если в поле его зрения не будет Феликса, весь мир схлопнется. Будто младший куда-нибудь исчезнет — навсегда, навсегда, навсегда. Что станет просто миражом, сладким сном, летней грезой.       — Выполни хоть одну мою просьбу, прошу.       Закрывает лицо руками, шмыгая носом. Чанбин немеет. Тело будто деревянное, не слушается. Он опирается рукой на мягкую поверхность кровати, цепляет пальцами покрывало, и с трудом садится спиной к Феликсу. Перед глазами желтые уличные фонарики, служащие скорее приятным глазу декором, расплываются в одно мутное пятно. Конечности ощущаются, как трехтонные чугунные трубы. Он сидит, сгорбившись, и смотрит в пустоту перед собой.       Он так виноват. Он никогда себе этого не простит. Злость на самого себя путает его, натягивает до кровавых следов поводки.       — Я уеду завтра к тете. Хотел бы сегодня, но… — он фыркает с какой-то обреченной интонацией. У Чанбина все внутренности опускаются.       — Не уезжай…       Старший не узнает свой голос. Робкий, неуверенный… Совсем не в стиле Со Чанбина, харизматичного рэпера из набирающей популярности группы Stray Kids, которого в предебютные времена иногда принимали даже за лидера; Со Чанбина, чей взгляд при первом знакомстве прожег до самых костей Феликса; Со Чанбина, которого младший полюбил, даже несмотря на пугающие слухи, которые ходили вокруг него в то время. Робкий. Неуверенный.       Страх потерять Енбока застилает глаза серебряной поволокой, оставленной лунным сиянием.       — Я уеду.       Категоричный ответ, отрезвляющий, сказанный дрожащим хриплым голосом. Поделом.       Нельзя было поддаваться желаниям. Нельзя было заводить разговор о сдерживаемых порывах, если он знал, что Феликс все равно его оттолкнет. Словами, действиями, но оттолкнет. Енбок думает, что у них с Хевон все серьезно, а Чанбин… Чанбин думает, что ему слишком страшно принимать реальность и свои чувства такими, страшно справляться с осознанием, страшно посмотреть в глаза родителям и мемберам. Хевон — не больше, чем отвлекающий маневр, и он никогда бы не хватался за ее заинтересованность, если бы знал, что это разобьет Енбоку сердце. А теперь отступать поздно, даже если он немедленно решит «расстаться друзьями из-за нехватки времени».       Идея, кстати, неплохая, учитывая, что в эти «недоотношения» он как раз сбежал из-за того, что начал влюбляться в Ли. Они и не гуляли даже толком — так, один раз спалились перед сасэнками, да и дело с концом. Ребята даже с друзьями за эти три месяца при их перманентной загруженности успели встретиться раз примерно в пять больше, чем у них с Хевон было свиданий. Она девушка неглупая, все поймет. Да и она, кажется, уже глаз на кого-то другого положила…       Чанбин шумно вздыхает.       Младшие всегда приходят к нему за советом, а сейчас он сам даже не знает, как и что правильно спросить. Минхо читает его, как открытую книгу, в отличии от остальных, но и злоупотреблять добротой хена не вариант. Нужно разобраться самому.       Вот только как быстро это случится? Как быстро он сможет отбросить все сомнения? Как быстро он сможет самому себе признаться в том, что Енбок ему не безразличен? Как быстро он сможет рассказать ему об этом?       Он оборачивается, бросает взгляд через плечо на фигуру Феликса, закрывшего лицо руками. Сколько раз он видел его таким, даже не счесть. И каждый раз внутри ворочалось что-то среднее между ревностью и готовностью устранить источник проблем, чтобы Ликс снова улыбался, смеялся заливисто, не грустил и не проливал горькие слезы. Что ж, на поверку Чанбин оказался нерешительным трусом. Так ему и надо. Не может удержать даже человека, с которым живет под одной крышей почти четыре года, человека, который изначально относился к нему по-особенному и слушал его с открытым ртом, какую бы чушь он порой ни нес.       Енбок сказал, что уедет завтра к тетке. Чанбин в курсе, что их отношения с племянником держатся лишь на фамилии Ли, и оттого это заявление падает в его желудке камнем. Его компании он предпочитает почти чужую женщину, к которой он заглядывал в последний раз года полтора назад вместе с семьей. Великолепно.       Скребущаяся в грудной клетке злость на самого себя больно царапает ребра.       — Не уезжай, пожалуйста, я… я исправлю все… — хватается он за последнюю попытку, пока Феликс не запретил ему с ним разговаривать.       Из-за спины слышится хмыканье, прямо-таки патетическое и остро-ехидное.       — И каким же образом?       — Дай мне шанс, Боки. Пожалуйста. Я действительно хочу этого. Ты…       Он захлебывается воздухом, осознавая полностью смысл фразы, которую хочет произнести. По телу прокатывается волна мурашек — предвестник мокрых от слез глаз.       — Ты дорог мне.       — Неужели? — тон младшего почти издевательский, такой надломленный, что ему кажется, будто его засасывает черная дыра, бывшая некогда ярко-белой звездой на небосклоне. — Хен, я не хочу сейчас об этом говорить. Ты знаешь, что я не смогу не смотреть на тебя и все такое прочее, но, пожалуйста, не усугубляй ситуацию еще сильнее. Я разлюблю тебя когда-нибудь, так что… Не давай мне надежду. Это еще хуже. Ты и так уже дважды это сделал.       Дважды?       Ты даже не заметил.       — Я…       Слова даются с огромным трудом; как будто в горло кто-то засыпал осколки, и они раздирают плоть изнутри, не давая возможности оправдаться, извиниться, загладить вину. Хотя Чанбин не уверен, примет ли Енбок его извинения.       — Я не осознавал. Я прошу прощения хотя бы за это. Я запутался, Енбок…       Ответом ему служит дрожащая в воздухе тишина. Феликс не шевелится. Со не слышит ничего, даже его тихого дыхания. Кажется, что черная дыра все сильнее поглощает его, его разум и чувства.       Вздох.       — Когда распутаешься, тогда поговорим.       Ликс садится на кровати, притягивает к себе рюкзак и копошится в вещах. Наверное, хочет принять душ, прежде чем лечь спать. Слышатся мягкие шаги, затем — щелчок двери в ванную. Чанбин чувствует, как мысли наполняют его голову, делают ее тяжелой. Он роняет ее на руки, зажмуривается до цветных пятен под веками. Он сделал сегодня все, чтобы их отношения с Енбоком стали еще сложнее и запутаннее, чем были.       Он снова глубоко вздыхает.       Исправить. Нужно исправить все, пока еще не слишком поздно. В голове, словно муравьи, копошатся миллионы обрывков из мыслей и желаний, и он не может поймать верное решение, которое, кажется, лежит под самым носом. Он будто слепец в толпе, потерявшийся и такой одинокий, не ведающий, куда ему идти и что делать. Он знает лишь, что Енбок дает ему фору до самого утра. Пока он не уехал, еще не все потеряно.       Это так смешно — быть старшим, быть хеном и тонсэном, к которому каждый обращается со своими личными проблемами, и в то же время не понимать, что нужно делать прямо сейчас. Он не хочет, чтобы Ли возненавидел его.       Слова застревают в горле и грозятся обжечь губы, если он их произнесет. Пока Ли совершает банные процедуры, ему нужно придумать что-то, чтобы младший хотя бы не игнорировал его до конца контракта. Забавно, что он не может быть искренним даже сейчас, когда от пары фраз зависят их отношения — неважно, дружеские или романтические. Хотя дружескими их уже и не назовешь… Нужно было думать о последствиях еще тогда, когда они по глупой случайности алкогольной игры впервые целовались. Да так целовались, что Чану пришлось нетактично их разнимать.       Воспоминание об этом кажется таким далеким, призрачным, все оно все равно пронзает фантомным прикосновением насквозь. Тот поцелуй совсем не похож на второй и, тем более, на сегодняшний.       Он просто сорвался. Да, сорвался. Снова увидел, как ноет сердце Енбока, ждущее ласки и тепла, желающее его и только его.       Принял решение за двоих, посчитав, что так будет правильно. Эгоист.       Отвращение к самому себе бросается в живот неприятной тошнотой, грозящейся вырваться наружу всем выпитым ранее соджу. Чанбин несильно бьет себя по щеке, пытаясь прийти в себя и перестать пялиться в слепящий отсвет декоративных уличных фонариков, от которых слезятся глаза.       Енбок возвращается в комнату бесшумно, будто у него не человеческие ступни, а кошачьи лапки. Со может поклясться, что слышит это безмолвное осуждение в его мыслях — он ведь даже не сдвинулся с места с тех пор, как младший отлучился. Или, может, это он проецирует свои эмоции на него?..       Как будто он впервые это делает. Ха.       — Хен, иди в душ, — негромко окликает его Енбок, и Со в одночасье захлестывает приторно-сладкий запах геля для душа. Он шумно его вдыхает, прикрывая глаза. — Хен?       — Я… Я собирался расстаться с Хевон завтра.       Ложь.       Чанбин захлебывается воздухом, как выброшенный на берег кит. Ладони покрываются липким холодным потом. Он ощущает, как прогибается матрас на половине Енбока.       — Ты зачем мне это говоришь? Зачем? Чтобы я бросился к тебе в объятия? — Ликс выплевывает слова, как яд.       И ведь правда, зачем? Почему он выпалил это, не подумав? Так опрометчиво и нелепо, как если бы он хватался за спасительную соломинку, а та оказалась лишь иллюзией, миражом. Дело было в том, что он перебрал алкоголя? Или его сердце настолько нерешительно, что может действовать только под градусом?       Какой толк тогда во всех его словах и просьбах остаться, если он не сможет на трезвую голову повторить все то, что говорил сегодня Феликсу?       — Я… Боки, я не знаю. Не знаю! — он разворачивается к нему, злому и сломленному, смотрящему на него в упор.       — Хочешь, чтобы я за тебя решил? — вскидывает младший бровь. — Я уже говорил тебе, — голос Ли дрожит, с трудом сдерживая рвущиеся наружу чувства. — Распутайся. Разберись в себе. Прекрати мучить меня.       На последнем слоге дыхание Енбока срывается на всхлип, но он быстро берет себя в руки — по крайней мере, старается это сделать, — и отворачивается. Отгораживается от него всеми возможными способами, выстраивая стену высотой в полкилометра. Стену, которой никогда между ними не было.       Что же он наделал?..

***

      — Ну ты и еблан.       — Знаю.       — Нет, ты не понял, — Минхо смотрит на него так осуждающе, как никогда еще не смотрел. Чанбин вообще редко видел хена таким злым. — Хочешь, чтобы он тебя ненавидел до конца своих дней? Хочешь, чтобы группа развалилась?       — Хен, я знаю! — Со повышает тон инстинктивно, подсознательно желая защитить себя и дать отпор в ответ на агрессию, хотя и понимает, что Ли-старший безоговорочно прав. — Думаешь, мне легко сейчас?       — Я думаю, что тебе пора брать ответственность за свои поступки, — Минхо даже не моргает, давя Чанбина своим взглядом.       Со роняет голову на скрещенные в кистях руки.       Прошло двое суток с тех пор, как он разговаривал с Енбоком в последний раз. Его последняя фраза на грани слез стала последней, что говорил ему младший. Они так и не обмолвились ни словом в ту ночь, хотя оба не спали до утра — каждый на своей половине. Ли дважды вставал, чтобы выпить воды, и ложился обратно. Режущая уши тишина так сильно давила на череп, что Чанбину казалось, что еще немного — и он не выдержит. Хотелось вернуть все на круги своя, щелкнуть, как Танос Перчаткой бесконечности.       — Ты мог хотя бы подумать перед тем, как делать это? — без малейшей надежды в тоне спрашивает Минхо, вырывая из зыбучих, как песок в пустыне, мыслей.       — Хен, не отчитывай меня, как мальчишку. Мне и так тошно, — Чанбин стонет в столешницу, до белых кругов зажмуривая глаза.       — Поставь себя на место Енбока и скажи это еще раз, — фыркает Ли. — Что будешь делать?       Занятый самобичеванием, Чанбин не думал ни о чем другом. Хотелось пожалеть себя, но он не позволял себе это делать — знал, что Феликсу приходится гораздо, гораздо хуже. За вчерашний вечер опустело несколько коробок со снэками, которые ему презентовал на день рождения Енджун в качестве мести за свой день рождения, когда он получил в подарок от друзей мешок с леденцами и двусмысленной запиской. Очевидно, что поглощение вредной еды скажется на его теле, но Со не мог сосредоточить внимание еще и на этом.       — Напишу песню.       — Не понял.       — Говорю, песню напишу, — вздыхает Чанбин.       — Че?       — Тебе еще раз повторить?       — Не утруждайся, — Минхо по-детски показывает ему язык. — Я просто удивлен.       — Как будто это первая песня об отношениях, которую я пишу… — Со кладет подбородок на руку и устремляет взгляд в потолок комнаты. Кромешная темнота, прорезаемая лишь ярким дисплеем телефона Минхо, путает и без того из угла в угол катающийся клубок ощущений и мыслей.       Ли блокирует айфон, погружая комнату в беспросветную темень.       — Я не в том смысле, о котором ты подумал, — более мягко говорит он. — Я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы сказать это. И я считаю, что это будет большим шагом навстречу Енбоку.       Чанбин с трудом находит глаза Минхо, даже так влажно блестящие — ну истинно кот.       — Правда? — с беспомощным отчаянием уточняет он, пытаясь рассмотреть эмоции на лице старшего.       — Угу. Ты же знаешь, сколько песен Джисон мне написал, — хихикает Ли, легонько толкая его в плечо. — Впрочем, я и без его песен обо всем давно знал.       — Как и все мы, — хмыкает Со. Присутствие Минхо, его серебристый смех ненадолго снимают напряжение, скапливаемое в плечах. — Как и Боки…       — Какое все-таки слащавое прозвище. Заставляет задуматься о том, правда ли ты втюрился только этим летом, а не три года назад.       — Знаешь, я уже ни в чем не уверен.       Минхо давится воздухом. Чанбин тихонько смеется с его реакции.       За стенкой в гостиной еле слышно шумит телевизор. Уже глубокая ночь, поэтому, скорее всего, Чонин и Сынмин, смотревшие на KBS какую-то не шибко оригинальную и до скрежета зубов сопливую дораму, уснули прямо на диване. Надо будет укрыть их одеялами, чтобы не простудились. Отдаленно слышны звуки скрипок и гобоев — наверняка ночная программа о величайших симфонических произведениях. Чанбин так часто возвращается с работы за полночь, что нередко застает ее. «Полезно для общего развития», думает он.       — Ты только… — начинает Минхо и быстро умолкает, когда дверь в комнату приоткрывается после едва слышного стука и пускает на пол широкую полоску света из коридора.       На пороге Енбок.       Сердце в груди замирает. Его стройная, слегка сгорбленная фигурка застывает в пороге, когда он видит сидящего на полу Чанбина, прислонившегося к кровати Сынмина.       — Эм-м… Привет, хен… У тебя есть минутка?       Вопрос адресован не ему. А жаль. Со поднимает глаза на Минхо, которому почему-то очень весело. Старший с трудом прячет улыбку в кончиках губ, наблюдая за разворачивающимся перед глазами немым спектаклем, бросая колкие взгляды то на Ликса, то на Бина. Неловкость и нервное напряжение давит так сильно, что желудок превращается в камень.       В гостиной кто-то наконец выключает телевизор, и тишина становится такой объемной, что закладывает уши. Енбок, до этого игнорирующий Чанбина, вдруг переводит глаза на него.       Ту-дум.       Пронзительный, резкий, колючий. Синяки под глазами — следы их ссоры двухдневной давности. В неясном свете тусклого коридорного светильника они сверкают, будто два фонаря. Картина прямо-таки из какого-то нуарного детектива, где любовник главного героя приходит к нему в кабинет, чтобы расслабить его после тяжелого рабочего дня с погонями и перестрелками.       Но они не в нуарном детективе.       И Боки — не его любовник.       Боки — парень, который ему не безразличен и которого он по своей глупости и неосмотрительности с каждым днем теряет, произнося не те слова и совершая не те поступки. Все не то. Чанбину сложно разобраться в последствиях своих собственных решений, так глубоко пустивших корни в душу Ликса, что их никак не искоренить — ни топором, ни какой-нибудь магией вне Хогвартса.       — Ликси, солнце, подождешь полчасика? — сладко тянет Минхо, с удовольствием отмечая, что даже после его ответа младший из мяу-мяу-рачи не прерывает зрительный контакт с Со.       Даже после таких без преувеличения травмирующих событий они все еще тянутся друг к другу, как пара снегирей. Холодно, зябко, но отчаянно нежно и искренно.       — Ликси? — вновь зовет Минхо, и Енбок, будто очнувшись от гипноза, перепуганным зайцем подпрыгивает на месте.       — Да… Да, хен. Не буду вам мешать.       Чанбин чувствует себя загнанным в угол. Он не может двинуть рукой или отцепить наконец взгляд от того места, где секундами ранее стоял Енбок, оставивший после себя темноту и растерянность, забивающуюся поддых без права на оправдание.       — Пойдешь за ним? — спрашивает Минхо, толкая его плечом.       — Смеешься? — вполне серьезно интересуется Чанбин у старшего, с трудом находя в черноте ночи его влажные кошачьи глаза. — Чтобы он меня в асфальт закатал?       — И то верно, — соглашается тот. — Но имей ввиду: если ты не сделаешь ничего в ближайшие несколько дней, потеряешь его. Может быть, не навсегда, но надолго точно.       Горло пересыхает.       — В каком смысле?       — Да есть тут один… — шепчет Минхо, как будто боится, что его услышит кто-то посторонний. — Друг его. Спойлер: компания сейчас обсуждает наше участие в проекте с его группой.       — Блять.       — Ага.       Эрик.       Он никогда ему не нравился. Ветреный, наглый, хамоватый, излишне самоуверенный и самовлюбленный. Енбок сдружился с ним, как и с остальными айдолами-иностранцами, на почве различия менталитета, как всегда случается с такими, как они. Они часто виделись вне расписания, ходили в кафе-рестораны-кино, когда позволяло время, и Чанбин по-тихому ревновал Ли. Сначала по-дружески в шутку возмущался, а затем перестал. Понял, что ревность приобретает совсем иной характер.       Потому что было очевидно, что Эрик и сам на него глаз положил. Енбок, местами наивный, как ребенок, никаких знаков и не замечал вовсе. Либо замечал, но не подавал виду. Несколько раз Чанбин видел, как действия и слова «дружка Боки» выходили за рамки дружеских. Жесты, мимика, недвусмысленные взгляды, шлепки по заднице… Ли лишь улыбался, щурил свои прекрасные лучистые глаза, но и взаимностью не отвечал.       — Ты же понимаешь, что Енбок сейчас уязвим как раз настолько, чтобы совершить глупость? И что этот… друг… — Минхо морщится: он также не в восторге от их общего знакомого. — Что он не упустит момент?       — Как тут не понимать, — Со с силой трет пальцами веки.       — Бин.       — Хен?       — Не вздумай еще раз облажаться. Я лично тебя закопаю, понял?       У Чанбина холодеет между лопаток, и встают дыбом волосы на загривке. Он еле может различить очертания Минхо, но уверен, что взгляд его — острый, как лезвие катаны, может с легкостью разрезать его пополам. Танцор не шутит.       — Я постараюсь. Правда, постараюсь, — заверяет Чанбин, чувствуя, как в носу и уголках глаз начинает щипать. Я хочу провести с тобой весь день День, полный смеха, без эмоциональных горок       Строки одна за другой возникают в голове, как новые звезды в сумерках. У Чанбина сбивается дыхание, когда он не может найти собственный телефон, чтобы записать лирику в заметки.       Ну же! Успей! Вчера целый день из твоих глаз лились слезы, но я рад, что сейчас тебе лучше Сверкающие слезинки в твоих глазах — бриллианты       — Сверкающие… бриллианты… — бормочет он себе под нос, облегченно вздыхая, когда находит смартфон. Дисплей лишает его зрения на несколько драгоценных секунд, заставляя проговаривать по новой каждое слово почти по слогам.       — Что ты там мямлишь? — Минхо спрашивает таким скучающим тоном, будто они не обсуждали последние полтора часа важные вещи, сидя на полу, как студенты в общежитии.       — Помолчи… Есть! — Чанбин выкрикивает так громко, что сам себя пугается. Он прикрывает рот ладонью и думает, что точно кого-то разбудил, если не всех.       Но Боки не спит.       — Ну точно умом тронулся со своим Енбоком… — вполголоса говорит Минхо, впрочем, даже не пытаясь сделать это незаметно — чтобы Со точно услышал.       Чанбин улыбается уголком губ. Ну да, тронулся немного. Он же, все-таки…       — … влюблен.       — Ну наконец-то! Наконец-то ты озвучил это вслух! — Ли, еще минуту назад не проявляющий никакого интереса к его потугам, светится во мраке ночи, как новогодняя елка. — Это прогресс, Бинни. А теперь иди и повтори это Енбоку.       — Пока не время.       — Ты что, умом тронулся? А когда же еще?       Чанбин смотрит в непроглядный сумрак, осмысливая решение, которое ему предстоит принять. Решение, от которого зависит буквально все. Возможно, ему даже придется идти ва-банк.       — Когда буду точно уверен в том, что делаю и говорю.       Он ощущает, как в груди, бурлящей от чувств, эта уверенность просыпается, словно от долгого сна. Сна, полного кошмаров, не дающих вздохнуть полной грудью запахи спокойствия и печенья с шоколадной крошкой. Прямо сейчас хочется безрассудно броситься к Боки, закружить в каком-нибудь заводном танце. Смеяться с ним во весь голос, почти теряя сознание от счастья. Целовать каждую веснушку на его щеках и веках, шептать всякую тарабарщину.       Но он держит себя в руках. Такой напор испугает младшего, что едва может собрать себя по кусочкам. Он знает это, потому что видел не раз — его маленькое тельце, лежащее спиной ко входу, вздрагивающие плечи, служащие отрезвляющей пощечиной.       — Я пошел, — резко поднимается он с пола, ощущая, как кровь вновь возобновляет движение по венам и артериям ног.       — Да-да, пожалуйста, что доверяешь мне настолько, чтобы быть уверенным, что я ничего Енбоку не расскажу, — ехидничает Минхо, скрывая смешок в напускном ворчливом тоне.       — Ты…       — Самый лучший хен, я знаю. А теперь марш отсюда!       Чанбина сдувает из комнаты, как пылинку. Он плотно прикрывает за собой дверь, долго привыкая к неясному свету коридора. Желая лишний раз не беспокоить Феликса своим присутствием, он сразу уходит в их комнату. Чан наверняка снова останется ночевать в студии, так что ему лучше поспешить, чтобы избежать неловкого молчания и тяжелых взглядов Ли, громоздким валуном прибивающих его к земле. Потому что ты мне нравишься Нет причины, ты просто мне нравишься       — И это запишу…       Вместе со словами приходит и мелодия. Незамысловатая, простая, но…       С кухни слышится слабый, уставший смех Ликса. Чанбин останавливается посреди гостиной, не смея шелохнуться. Чарующие интонации, хриплый кашель (видимо, подхватил простуду, и снова будет переносить ее на ногах; впрочем, им не впервой).       Со борется с желанием подслушать разговор и уйти восвояси, не вторгаясь в чужое личное пространство, пусть даже косвенно. Любопытство скребется в виски навязчивой идеей, но Чанбин резко обрубает его. Он делает бесшумный шаг к комнате, когда Ли произносит:       — Десятого? Да, свободен. А что? Зовешь на свидание?       Все внутренности будто падают в пропасть вместе с ним. Сердце уходит в пятки, до жути громко и безрассудно сокращаясь.       Эрик.       Надежды, воздвигаемые им с появлением в мыслях первых слов к будущей песне, рушатся одна за другой, как стена Вестероса, некогда защищавщая континент от белых ходоков.       Все. Конец.       Он не успел.       Не смог сберечь.       Идиот.       — Тогда я испеку брауни.       Минхо предупреждал его, в который раз предупреждал.       Но ведь… это не навсегда? Правда? У него ведь есть еще шанс?       — Нет. Он… все сложно. Так что я свободен.       Теперь пришел черед Енбока разбить ему сердце.       Еле волоча ноги, Чанбин входит в комнату. В ушах белый шум, который не получается заглушить даже самой громкой музыкой в наушниках. Собственное тело кажется неправильным, как будто инородным, а кровать резко становится страшно неудобной.       Он ведь уже переживал подобное однажды. Так почему сейчас это ощущается во сто крат больнее? Почему? Твоя улыбка делает меня счастливым