После смерти

      Она не может пошевелиться.       Ни на дюйм.       Отвратительный запах гнили, просачивающийся через крошечные отверстия перед её лицом, заставляют её задыхаться. Её уже четыре раза тошнило, она не знает, сколько времени прошло, но это еще не самое страшное в этом кошмаре.       Самое худшее – это страх неизвестности. Ожидание, когда он вернется.       Ночь превращается в день, день сменяется ночью.       Её колени, бедра и плечи ноют, скрюченные в неудобном положении и давно омертвевшие от недостатка кровотока.       Она думает, что возможно, может умереть.       Смерть была бы предпочтительнее всего этого. Но она всё еще жива. Продолжает дышать, её разум отдаляется от неё, пока мысли не превращаются в неопознанный шум.       И всё, что она может, это стоять здесь на коленях.       Ждать…       – Уважаемые пассажиры, наш самолёт приземлился Международном Аэропорту Логан, Бостон, штат Массачусетс. Температура воздуха составляет двадцать восемь градусов по цельсию, погода ясная. Пожалуйста, убедитесь в том, что вы не оставили в самолете личные вещи. Убедительная просьба не снимать медицинские маски до выхода из аэропорта. Благодарим, что выбрали нашу авиакомпанию.       Приятный женский голос раздался из динамиков в салоне самолёта, заставляя Дамиано поднять веки. Весь полёт его лицо закрывала маска и тёмные очки, скрывающие покрасневшие глаза. В течение десятичасового перелета парень едва ли открыл глаза, бодрствовал лишь тогда, когда пассажиров ожидала пересадка. Он ненавидел эти моменты. Моменты сознания и понимания реальности происходящего. Моменты, в которые разум отказывался верить в то, что её действительно нет. Хуже реальности было забвение. Сны не приносили ничего кроме боли и страдания. И самым ужасным было то, что во снах Эванжелин была жива. Сломлена, на пределе, в агонии… Но она дышала. Дамиано хотел забрать её оттуда, вытащить из кошмара, обнять и успокоить. Но всякий раз, когда он поднимал свою руку, намереваясь прикоснуться к мягкой коже её шеи, всё заканчивалось. Он просыпался, медленно осознавая, что совсем скоро Эви, его Эви, закопают под плотным слоем кладбищенской земли.       Парень боялся. Боялся увидеть гроб, слезы на глазах её матери, пустой взгляд отца. Гнев Спенсера, который все эти годы так яростно оберегал свою лучшую подругу. Но не в этот раз. А Дамиано в моменты бодрствования пытался вспомнить все печальные слова поддержки, которые он мог бы сказать там, в церкви. Вот только в голове была пустота. Казалось, разум покинул его тело, зловеще давил снаружи, вызывая приступы головной боли.       Его друзья были молчаливы и печальны. Известие о смерти их новой подруги заставило каждого участника группы замкнуться в своих мыслях. Кто знает, может прямо сейчас Итан размышлял о ценности жизни? Впрочем, для Дамиано это не имело особого значения. Когда сталкиваешься со смертью, едва ли задумываешься о столь возвышенных вещах. Ты просто пытаешься выжить и не сойти с ума от гнетущих воспоминаний.       Душный аэропорт остался позади. Ребят уже ждала машина, которая должна была привезти из к отелю. Всю следующую неделю они проведут здесь, в Бостоне. И это было страшным наказанием. Ходить по тем же улицам, по которым ходила она. Дышать тем же воздухом, которым когда-то дышала она. Видеть тех людей, которых когда-то любила она. Это было выше его сил.       А есть ли у него силы?       Залитые солнцем улицы города будто злорадствовали. Чёрный автомобиль, скрывающий печальные лица участников группы, проносился мимо старых зданий и улыбающихся местных жителей. Они жили своей жизнью, даже не подозревая о том, с каким горем пришлось столкнуться четырем друзьям. Никто не взглянул в окно, не сказал ни слова с тех пор, как самолёт приземлился. Дамиано едва ли поднял свой взгляд, желая снова оказаться в кошмарном сне. Что угодно, лишь бы не реальность.       У них была ночь на то, чтобы собраться с мыслями и подготовиться к той боли, которая ждёт их на пороге церкви. Одна ночь, чтобы вспомнить. И он делал это, лежа на холодной постели и воспроизводя в своей голове образ. Эванжелин была совсем крошечной. Её талия, плечи, стройные ноги, черт возьми. Как будто она была сделана в миниатюре, каждый её кусочек был расписан вручную с непоколебимым вниманием к деталям. Она выглядела так, словно её нужно завернуть в папиросную бумагу, чтобы она была в безопасности, как драгоценное сокровище. Но что самое интересное? То, что всё в ней было обманчиво. Дамиано знал, что эта девушка сделана из закаленной стали, а не из тонкого стекла, и уж точно не нуждалась в защите. Недооценивать её было бы прискорбной ошибкой.       Парень не желал знать, как это произошло. Сам факт потери человека достаточно сильно бил по душе, чтобы вывести из строя всё тело. К чему лишние подробности? Они ничего не изменят. Но ему бесконечно хотелось найти и сделать что-то очень плохое с тем ублюдком, который осмелился прикоснуться к его…       Стойте.       Нет…       Нет-нет-нет…       Он не может перестать контролировать это. Своё тело, свой разум. Такого не должно происходить. Ему нужно обуздать себя немедленно. Иначе всё может пойти наперекосяк. Дамиано прикрыл глаза всего не секунду, прежде чем вновь устремить свой взгляд в потолок, наслаждаясь тишиной. После десятичасового перелета, большую часть которого он был без сознания, спать едва ли хотелось. Однако, чем дольше он будет бодрствовать, тем выше риск того, что завтра мир разрушится.       Итальянец всегда был чёртовым актёром в этом мире. В зависимости от ситуации он натягивал прочную маску, позволяя видеть себя настоящего лишь самым близким людям. Семье, друзьям… ей. А сейчас он не знал, как ему играть. Дамиано хотелось, чтобы он мог щёлкнуть пальцами – и обрести контроль. Нет ничего лучше, чем владеть собой, как умом, так и телом. Но в любой момент всё это могло перевернуться. Рано или поздно он найдёт её фото, посмотрит на её улыбающееся лицо… И первая его мысль будет о том, что он хочет заставить себя ненавидеть её.       А почему, спросит кто-то?       А почему бы и нет, черт возьми?       Просто ради удовольствия.       Чтобы как-то скоротать время.       Чтобы заглушить боль.       Посредственность – проклятье слабоумных. Дамиано был чертовски уверен, что ничто в нем не является посредственным, недоделанным или средним, и это включает в себя эмоции. В наши дни требуется много сил, чтобы заставить его чувствовать себя живым, но темная одержимость? Здоровая интрига, окрашенная всплеском ненависти? Да, это пробудит его от этого скучного, банального существования лучше, чем что-либо другое.       И вот он волочит своё тело по этой бренной земле, мысленно повторяя её полное имя – Эванжелин Дево – пока оно не превратится в мантру, в камешек, стертый до гладкости постоянным трением.       Субботнее утро в Бостоне было до нелепости приятным. Солнце и тепло, многие спешат на озёра за городом, а кто-то умудряется нырнуть даже в холодные воды залива. И Дамиано было бы плевать, выгляди это всё фальшиво. Но нет. Никакой игры, никакой неправды. Люди действительно счастливы встретить этот день под палящим солнцем. Но не он. Ему до скрипа в зубах противно надевать этот чёрный костюм, пока где-то на улице гудят автомобили, перекрикивая смех молодых парочек. Он ненавидит эти кожаные туфли. И его уже тошнит от тёмных солнцезащитных очков.       После бессонной ночи он – жалкая пародия себя. Дамиано смотрит в зеркало и ничего не видит. Долбанный призрак. Никто. Ничто.       – Нужна помощь с галстуком?       Виктория. Её голос, словно гвоздь, вколачивается в бетонное основание его разума, вырывая из болезненных мыслей. Дамиано кидает резкий взгляд на подругу, а после вновь отворачивается, дрожащими руками хватаясь за ленту на его шее.       – У меня есть руки. И мозги. Мне не нужна помощь.       – Дамиано… – блондинка, облаченная в похожий чёрный костюм, сделала глубокий вдох, прежде чем продолжить уже более твёрдым голосом. – Не надо быть мудаком. Нам всем тяжело. И если мы будем закрываться, срываться друг на друге, мы навсегда погрязнем в этом болоте и не сумеем выбраться уже никогда.       – Вик, – прорычал в ответ вокалист, – Еще слишком рано. Я не нуждаюсь в этой гребаной психологии от тебя. Уходи.       Его зубы были плотно сжаты, еще немного – и мог бы послышаться неприятный хруст. Но когда его скула загорелась вспышкой боли, он словно проснулся, невольно раскрывая губы в шокированном вздохе. А Виктория со сжатыми кулаками стояла прямо напротив, яростно глядя ему в лицо.       – Приди в себя, Давид. Я вижу, как ты ломаешься на наших глазах. Вижу, как снова надеваешь эту маску. Я не смогу снова вытащить тебя. Поэтому просто перестань. Уже ничего не изменить. Прими это и смирись, – блондинка на секунду расслабилась, опуская глаза в пол и переходя на шепот. – Эванжелин бы не хотела видеть тебя таким.       Вот оно. Почти как чёртов волшебный пендель. Эта фраза медленно проникала в заросшую сорняками душу темноволосого. Вытатуировалась на его сердце, заставляя проснуться ото сна. Взгляд прояснился, а руки упали по бокам, позволяя Виктории заняться галстуком. Его безумная идея оградиться ото всех ненавистью вдруг стала казаться такой глупой и детской. А ведь план был так просто. Заставить всех считать его мразью. Заставить всех оставить его один на один с болью потери. Но тут появилась Виктория со своими чёртовыми словами и разрушила эту стену, которую Дамиано выстраивал всю ночь.       Он не решался произносить имя с того самого дня, когда получил сообщение. Жестокое, полное разбитых надежд и боли. Он так хотел злиться, но мозг как будто отказывался воспроизводить необходимые чувства и эмоции. Мир исказился, краски поблекли, а картинка выглядела так, словно кто-то наложил серый фильтр для драматизма. Будь это дрянной слезливый фильм, Дамиано подумал бы, что это смешно. Вот только они живут не в фильме. Это грёбаная реальность, которую невозможно поставить на паузу и отмотать назад.       Некоторые друзья говорили ему, что он сумасшедший. Как кто-то может за несколько дней настолько привязаться к человеку? Это курортный роман, не более. Верно… Это больше похоже на удар головой о стену. Чертовски привлекательную и завораживающую стену, которую ты хочешь проломить, узнать, что находится внутри, а потом, кирпичик за кирпичиком, собрать заново. Мало кто способен понять и принять нечто подобное. И еще меньше людей способны произнести даже в мыслях заветное слово, обобщающее всё это безумие.       Дамиано не был способен. Даже сейчас, когда она мертва, он боялся признаться самому себе в том, чем это было на самом деле. Возможно, когда он склонится над гробом через пару часов, он найдёт в себе силы признать это. Возможно, это случится, когда её на 6 футов под землю. Как она выглядит сейчас? Давид надеялся, что её облачили в зеленое платье. Её идёт зеленый.       – Готово.       Мягкий голос его подруги звучал как раскат грома в голове. Дамиано моргнул один раз, прежде чем посмотреть на результат работы Вик. Галстук был аккуратно завязан и заправлен под вырез чёрного пиджака. Он выглядел как один из тех манекенов, которые выставляют в магазинах для демонстрации. Впрочем, чувствовал себя он так же.       – Спасибо, – произнес он голосом не громче шепота.       – Дай знать, когда будешь готов. Мы с ребятами будем ждать снаружи.       Слова рассеялись прежде чем Виктория закрыла за собой дверь номера. Когда он будет готов… А будет ли? И разве есть выбор? Он мог бы струсить и в эту же секунду забронировать билет домой. Мог бы запереться в номере и упиваться горем, как хорошим выдержанным виски. Дамиано хотел бы сбежать. Но он не мог. Не тогда, когда речь шла о ней.       Он будет разрезать и разрывать эту рану, сантиметр за сантиметром, но не оставит её. Будет наблюдать за слезами на щеках её матери и пустотой в глазах её отца. Будет смотреть, как гроб медленно опускается в сырую и холодную землю, надеясь, что ей не будет слишком холодно там. Будет молиться, чтобы её душа была окружена теплом и заботой.       Сжимая онемевшие пальцы в кулаки, он всё же направился к выходу.       Монстр из её прошлого стоит над её кроватью, как тень.       Бугимен.       Он наконец-то пришел за ней.       Кровь шумит у неё в ушах, а сердцебиение сбивается с неровного, болезненного ритма.       Тук.       Тук-тук..       Тук…       Она закрывает глаза и уши обеими руками. Это всего лишь сон. Все это у неё в голове. Бугимен не настоящий. Монстр не настоящий.       Независимо от того, сколько она это повторяет, это не мешает голосам проникать в её высоко построенную крепость.       Бормоча.       Преследуя стонами.       Болезненными всхлипами.       Тяжелые шаги приближаются всё ближе и ближе, душат её, как тиски.       – Тише, малышка, не плачь…       Нет. Она закрывает уши обеими руками, пытаясь заглушить навязчивый звук.       Она ненавидит эту песню. Ненавидит то, как он поёт это с маниакальным напевом и этими монстрами в глазах.       – … всё будет хорошо…       НЕТ!       - Я куплю тебе маленькую игрушку… и если эта игрушка не понравится, я принесу тебе другую…       Нет, нет, нет…       – Ты никогда не убежишь от меня, Эванжелин.       – Ты мой шедевр, Эванжелин.       – Эванжелин.       – Эви…       – Эванжелин!       Они не возьмут её.       Только не снова.       Больше никогда.       Она ударяет его в грудь обеими кулаками. Его руки обнимают её, вызывая тошноту. Она поклялась, что больше никогда не позволит ему прикасаться к ней.       Только не снова.       Не в этот раз.       – Мааа! – она визжит.       Она может помочь ей. Она должна ей помочь. Это то, что делают мамы, верно? Они спасают своих детей от монстров.       – Ма, помоги…       Её голос и дыхание прерываются.       Её бросают в воду. В тёмную, мутную, бездонную воду.       Она задыхается, но вода наполняет её горло, легкие… всю её.       Извиваясь, она пытается всплыть на поверхность, чтобы найти убежище от этих монстров.       Чья-то рука держит её голову под водой. Это удушающе. Вода наполняет её ноздри, рот и безумные глаза.       Она не может дышать.       Пожалуйста, мама.       Пожалуйста, папа.       П-пожалуйста, помогите.       Холод пробирает кожу, конечности немеют.       Она плывет, плывет по течению.       Бороться с этим бесполезно.       Может, тот, кого не называют по имени, тоже боролся с этим. Может, поэтому его имя больше не произносят.       Может, она станет такой же, как он.       Сквозь туманную дымку кто-то зовёт её по имени.       Он знает её имя.       – Ты видишь меня за этими монстрами? – спрашивает она про себя.       – Я вижу.       Нет, он не знает, но она держится за этот проблеск голоса.       Это успокаивает.       Так успокаивает.       Возможно, эти монстры для него невидимы.       Он видит её так, как не видел никто раньше.       Он видит ЕЁ.       – Эванжелин!